Ciao, Каролина

                  Но в какой момент ты станешь искусством,

В какую секунду перестанешь быть

И сольешься с вечностью?

      Лиза улыбалась, ловя ртом прохладный воздух. Покрасневшие руки сжимали тонкую талию Кьяры, забирались под кожанку и мяли ассиметричную белую рубашку. Она слышала тихий плеск лодочек по воде вечной Адидже, утыкаясь шлемом в прямую спину.       — Сейчас мы переедем через мост, — прокричала Кьяра, не поворачивая головы. — Ну а там и до балкона недалеко. Наслаждайся, мышонок.       Лиза прижалась к девушке лишь сильнее. Забавное прозвище. Непонятно откуда взявшееся.       Они оставили мотоцикл около входа в кишащий людьми переулок и нырнули в разномастную толпу. Лизу охватил гул отовсюду, вскружил голову и сбил с ног. В глазах зарябило от множества флажков, тканей, но уверенная рука Кьяры была якорем, тянущим ее не на дно, а вверх. Она не расталкивала людей локтями — перед ней все расходились сами, уступали дорогу. Лиза прищурилась — она могла бы поклясться, что у нее под ногами могли лежать пальмовые ветви, а Кьяра, как королева, ступала бы по ним, усыпанная серебром и золотом. Хотя серебром — золото для людей, серебро — для богов. А Лиза такую харизму не излучала. И желание вписать знакомую, такую притягательную и недосягаемую, идеалом нарисовавшуюся на реке Адидже, пробивало ее до дрожи, но желание проникнуться самой Вероной толкало вперед, приговаривая «потом, Лиза, потом». Но Лиза уже знала — потом никогда не наступит. Потом — это очень размытое и едва заметное «никогда».       Но Кьяра не умела читать ее мыслей. Она вела ее через кованые высокие ворота, мимо арочных стен, на которых не осталось пустого места. Розовые, ярко-зеленые, черные, ручкой и маркером, множество имен, сердец, обещаний. Они думали, если оставят след своей любви на кирпичах, до которых когда-то касались руки Ромео и Джульетты, они скрепят свой союз навечно. Пока хозяйки Смерти не придут и не заберут их дыхание в одну и ту же секунду. Только вся романтика убивается если не знанием того, что Аккабадора в фольклоре Южной Италии, к тому же убийцы, которым эту смерть заказывают, но и тем, что ни черта это не работает. Кто знает, написавшие здесь имена Стефано и Кларисса разошлись ли уже как лодки по Адидже, не оборачиваясь? Лиза тоже не знала. Но знала, что хотела бы верить в лучшее. И вроде бы у нее это получалось. Пока ей не написал Андрей.       — Вот и твой балкон, — Кьяра кивнула вглубь маленького двора, набитого людьми. Лиза прижала ладонь ко лбу, привстав на носочках. Высокой Кьяре и так было все видно, но вот писательнице так с ростом не повезло. Через головы туристов она видела желтые старые кирпичные стены, увитые плющом и едва заметный балкончик с волнистыми перилами. Около статуи молодой девушки стоял мужчина в помятой белой футболке и улыбался в камеру, держа ладонь на уже истертой груди Джульетты.       — Примета такая, — Кьяра усмехнулась и уперлась спиной о стену двора. Зеленые листья наполовину скрыли ее лицо, оттеняя и пряча что-то, что Лиза никак не могла поймать. — Если ты хочешь пойти туда, я подожду тебя здесь.       Лиза обернулась и поджала губы. Сквозь толпу, туда? Без твердой уверенной руки, поддерживающей спину?       — Я не хочу туда.       — Тогда будем ждать.       — Я не хочу ждать полчаса, чтобы просто полапать железку.       — Мрамор, — Кьяра цокнула. — И как же твоя атмосфера Италии?       — Я искала то, чего не существует.       — Да? — Кьяра повернула голову в ее сторону и блеснула глазами. — Хочешь сказать, что ты такой великий писатель, что можешь написать о стране, в которой никогда не была? Или что Италия как-то мелковата для тебя?       Лиза вспыхнула. И если бы могла сказать, то сказала бы, но дыхание сперло. Ногти впились в ладони. «Да что ты знаешь о моей Италии?».       — Ты не так меня поняла, — писательница сжалась, отступая от шумевшей толпы в зеленый плющ, — Нам не нужно было ехать в какое-то определенное место, чтобы почувствовать пресловутую атмосферу.       Кьяра сощурилась.       — Понимаешь, — Лиза сжала кулаки от противного чувства. Оно возникало комом в горле, когда ты понимаешь, что час счастья испорчен секундным грязным словом, которое ты и не собирался говорить в том ключе, в котором тебя поняли. А этот ключ уже открыл самый пыльный и темный сундучок. — Что ты видишь здесь сейчас?       — Толпу людей, — Кьяра пожал плечами, — туристов.       — Именно, — Лиза ухватилась за красную нить разговора, пытаясь размотать ее, — здесь нет той тишины, нет трагедии или любви. Ее нет в воздухе, люди жестоко истоптали подошвами кроссовок, принесли чужой голос и извратили историю. Не слышно даже запаха плюща, хотя мы стоим в нем.       — Ты усложняешь себе и мне задачу. Оставь философию на страницах черновиков и взгляни правде в глаза. Так всегда было и будет. Человек ничего не оставит девственно чистым и нетронутым. Он везде протянет свои руки, до всего притронется и все подправит под себя. И ты с этим ничего не сделаешь. Но ведь можешь наслаждаться тем, что есть. Видеть то, что есть. Извлекать из того, что перед тобой то, что в твоей душе.       Лиза передернула плечами.       — Сама сказала, что не нужно опускаться в философию.       — А ты больше слушай.       Кьяра оттолкнулась ладонями от кирпичей.       — Так мы уезжаем? Ты уверена?       — Я увидела все, что хотела.       Лиза понимала, что какие-то десять минут вдали от балкона и статуи — слишком мало для получаса езды. Но заставить себя смотреть на заспанные лица и уставшие глаза не могла. И пусть Кьяра простит ей ее инфантильность.       — Я знаю, куда бы хотела тебя отвезти, — девушка мотнула головой и повела писательницу за собой.       И в бесконечной дороге с бесконечными мыслями. Лиза слышала, как вздымается грудь Кьяры, но молчала — предпочитала не отвлекать человека от дороги. Слиться с воздухом, пытаться дышать в такт, чтобы между ними было как можно меньше фальши. Чтобы сосредоточиться на «вдох-выдох» и не слышать стука изнутри. А за спиной — блокнот, ручка и книга. И что из этого жгло ей, выжигало от голоса до глаз и опускалось пеплом в легкие? Имя оседало — Андрей. Другое имя выжидало минуты — Каролина. Третье имя холодило руки, показывало, как нужно дышать.       Мимо ее глаз пролетали сначала высокие желтые дома по улочкам. Потом Кьяра мотнула головой — то, что Лиза называла улочками, у них вполне себе улицы. И тут не причем нежелание ехать по светофору или возможность застрять в пробке. И как бы писательница не знала об этом раньше, но душе, привыкшей к широте сельских и городских дорог, было трудно. Но задыхалась она не от этого. Клаустрофобии у Лизы не было.       За чертой города Лиза вдохнула влажность воздуха. Огороженные тротуары сменились зеленой пожухлой травой. А солнце светило ей в спину и грело.       — Посмотри, — Кьяра слегка повернула голову, — просто посмотри.       Лиза уже увидела. И прищурилась. Озеро Гарда было внизу, будто дорога шла обрывом, но…       — Как будто я еду на море летом, — писательница прикрыла одной рукой рот и, поддавшись эмоциям, которые она не хотела скрывать. Здесь ей было нечего скрывать. Кьяра еле слышно хмыкнула и резко повернула влево.       — Что ты творишь? — Лиза хлопнула девушку по плечу. — Сумасшедшая?       — Никогда не отпускай руки от плота, за который держишься.       Лиза фыркнула и, проигнорировав ладонь, которую подала Кьяра, осмотрелась. Они были на каком-то холме, потому что снизу вилась черной змеей дорога, а за ней, еще ниже — гладь воды.       — Это мое место, — Кьяра сняла шлем и растрепала вьющиеся до плеч волосы.       — Как в тех романтических фильмах?       — Можешь считать и так, — девушка повела бровью. — Но я подумала, что тебе стоит посмотреть на жизнь Вероны не как живой памятник, а просто город.       Лиза окинула взглядом большую площадку с полустертыми белыми линиями и следами от колес.       — И для этого ты вывезла меня за его черту?       Кьяра переступила с ноги на ногу и подтолкнула ее в спину, принуждая шагнуть к ограде и опереться животом о холодное железо.       — Расскажи мне о своей Италии.       — И ты впишешь это в роман?       Лиза промолчала. Всё настолько очевидно, что она не хотела даже говорить. Предпочитала ждать и смотреть.       — Умоляю, не делай меня похитительницей сердец или что-то такое, моя нежная душа этого не выдержит.       — Ты все равно этого не прочитаешь, — писательница улыбнулась. Ей нравилась ирония Кьяры. Она вытаскивала любой странный и нелепый момент на новый уровень. И хоть Лиза знала её совсем недавно, но огонь у той в глазах был таким ярким, что зажигал пустоту внутри.       — Моя Италия… Что ты имеешь ввиду?       — То, что для тебя это значит.       — Ты задаешь слишком сложные вопросы.       — Только в таких вопросах и кроется правда.       — А как же простота и истина? —Кьяра заправила прядь за ухо и оперлась подбородком в сложенные ладони. Солнце не прятало теней на её лице.       — Лгут.       — Цинично.       — Так какая она — твоя Италия?       — А твоя?       Их взгляды встретились. В опасном сантиметре друг от друга. Лизе было слышно легкое дыхание Кьяры на своей щеке. Она оказалась в какую-то секунду слишком близко, лицом к лицу.       — Тихая, — прошептала Лиза севшим голосом, — обнадеживающая и открывающая старые двери.       — А если по-английски?       — Каролина, — писательница прикрыла глаза и отступила на шаг. Она почувствовала ком в горле. Рана, оставленная эскизом, набросанная чёрным цветом, разорвала наложенным швы.       — Каролина, — эхом повторила Кьяра. — Будто для меня это что-то значит.       — Да, — Лиза передернула плечами от жуткой истины, которая ей никогда не нравилась, — то, что для меня безумно важно, тебе может быть пустым звуком.       — Так объясни мне.       — Ты хочешь?       — Будет нытье? — Кьяра повернулась спиной к ограждения и легко запрыгнула на него.       — Будет.       — Жалостливая история, где главная жертва ты, но никак не кто-то другой, — больше утвердила, чем спросила знакомая.       — Да.       — Я послушаю.       — И в конце будет типичная фраза поддержки?       — Конечно.       Лиза почесала кончик носа:       — Плевать, что ты скажешь на самом деле. Все это исчезнет из моей памяти начисто.       — Не лги.       — Хорошо. Я запомню этот разговор и по вечерам буду загоняться, зачем я сказала так или иначе, — и семь пятниц на неделе будет продолжаться эта пытка вместо хотя бы часа «сесть за книгу и написать сотню слов».       — Я такой же человек как и ты. Хватит ходить вокруг да около. Думаешь, что нужно сказать — говори.       — Я убивала себя все эти три года, — Лиза поставила рюкзак на колено и медленно расстегнула молнию. — И еще один.       Кьяра молчала. Ждала ли продолжения? Думала ли как съязвить?       — У меня была интернет-подруга из Италии. Каролина. И она была всем. Можешь называть это как угодно — одержимость, страсть, безумие. Таблетка от всего. Я могла прожить день без ее сообщения, но ее сообщения всего что-то значили. И неважно, что это было.       — А потом она перестала тебе писать, — Кьяра наклонила голову, пытаясь то ли рассмотреть Лизу, то ли понять, что произносят её обветренные губы.       — Почти. Ей запретили со мной общаться родители.       — Но ты ждала?       — Три года и еще один.       — До сих пор?       — Всегда.       — Алан Рикман лучше сказал.       — Не претендую на роль Северуса.       — И это вся история?       — Это ее продолжение, — Лиза протянула книгу Кьяре, отдернув руку сразу, как только она опустела. — Правда, в совсем другом свете.       — Что здесь написано? — девушка подняла томик над головой, будто солнце могло рассказать ей о русском языке что-то большее.       — «Поскриптум итальянки».       — Это ты написала?       — Мой бывший парень.       — Большой тираж судя по всему. Ты не рада?       — Он был обижен на меня. И написал все иначе. Грязь. Грязь и пошлость.       — Перепиши.       — Поэтому я здесь. Я хочу написать новую историю.       — Я видела твои заметки. Их очень много. Но ты так ничего и не написала?       — Мне нужно закрыть дверь. Мне холодно от сквозняка, который прорывается через щели.       — Красиво, — Кьяра сощурилась. — Только бесполезно. Какой толк от твоих слов, если они не идут даже на черновики романа?       — Ты любишь все рубить в корне?       — Люблю ясность и четкость. За этой прозрачностью никакой тьме не скрыться.       — Философия? — Лиза посмотрела на часы в телефоне — время перевалило за обед.       — Она самая. Но знаешь что я тебе скажу? Ты бросаешься в омут прошлого.       — Мне уже это говорили…       — Нет, послушай. Вчера уже умерло. Там, за чертой, все мертво. А ты кричишь туда, открываешь двери, хлопаешь ими, спрашиваешь «почему» и «за что», умоляешь вернуться. Но кого ты просишь вернуться? Труп? Пепел? Это было вчера. Вчера умерло. И там тебя не слышат. Мертвые не умеют слышать.       — И рассказывать сказки тоже?       — И рассказывать сказки тоже. Но ты сама с этим прекрасно справляешься.       — Ты сказала то же самое, что я уже слышала сотни раз. Но я глуха к этому. Потому что холодно не вам, а мне.       — Значит, иди. Закрывай двери. Но перестань кричать мертвым. Их уже нет.       — А кому кричать?       Кьяра отвернулась.       — Что же ты? Скажи мне. Или этот афоризм заключается в безнадежности?       — Садись, — девушка кивнула на мотоцикл.       — Ты шутишь?       — Садись. С разгона легче закрывать двери.       Лиза сморгнула слезы и скинула рюкзак под ноги.       — Он на подножке, так что пока просто сядь и почувствуй малышку, — Кьяра провела ладонью по рулю и подняла глаза на девушку.       А Лиза смутилась. Будто в этом лёгком непринуждённом жесте был вложен смысл. Но Лиза так боялась неправильно его разгадать. Она боялась утонуть.       — А теперь, — Кьяра села сзади и прижалась к спине девушки, — смотри. Вот газ, а это тормоз. Попробуй…       Книга, лежащая на белых перилах, отделяющих пустоту от дороги, все грелась на солнце Вероны, медленно вскипала и расплавлялась выжжеными буквами в лучах. И была забыта.