Ломая крылья

      — Теодор!       — Ме-ерлин, полным именем? У меня что, неприятности?       Как только я ворвалась в комнату, он безмятежно чертил по бумаге угольными мелками и даже не думал на меня взглянуть. Его невинный вид просто убивал.       — Верни, пожалуйста, все книги, которые ты зачем-то собрал в огромную кучу, на место. Не думаю, что ты хочешь просто почитать. Снова что-то замышляешь…       — Хватит ворчать, Грейнджер. Больше месяца слушаю твой бубнеж. Лучше отойди, я занят, а ты отгоняешь вдохновение словно назойливые Пикси.       Я закатила глаза. Хотелось просто потянуть его за волосы и больно вцепиться ногтями в широкие плечи. Как же он искусно играл на струнах моих нервов… В последние недели все так и проходило. Он пытается сбежать — я предотвращаю бегство. Он пытается меня убить — я пытаюсь не обращать на это внимания. Почему бы просто не смириться? Что ж, моему терпению можно только позавидовать.       — Что рисуешь? — резко сменила тему.       — Не твое дело.       Как всегда. Не. Мое. Дело. А когда оно будет мое, Тео? Зачем тратить силы, энергию и нервы на противостояние, если ты уже давно проиграл? Только боль приносишь своими словами, а я мучаюсь от своей ущербной любви к тебе. Всё было бы иначе, если бы ты потеплел ко мне… Я бы отдала тебе всю себя, всю свою нежность, страсть и любовь. Так хочется иногда просто коснуться тебя… хотя бы тыльной стороной пальцев и провести ими по мягкому лицу, запустить пятерню в твои волосы и сжать их в кулак, чтобы притянуть к себе ближе и попробовать на вкус твои губы. На это терпения с трудом хватает, потому как желание заняться с тобой отменным сексом выбивает из колеи мыслей, и я чувствую нестерпимый жар.              Прямо сейчас.       — Пойдем, я накрыла на стол.       — Я не голоден.       — Ты сильно похудел за последнее время. Тебе нужно есть.       — Я ведь ем.       Пальцы его мягко растушевывали серые тени по бумаге, и я на короткое мгновение залипла на его почерневшие от угольков руки. Сплетение голубых вен спускалось из-под завернутых рукавов белой рубашки к его кистям и исчезало под густым слоем черноты краски. Должно быть, он давно рисует, раз так перепачкался.       Да уж, его пальцы способны на многое…       Невольно вспомнился день, когда я во время ночного патрулирования случайно поймала его в коридоре с девушкой. Они целовались… Ох, как же я хотела быть на её месте!       Повезло, что со мной никого не было, а тот, кто обычно должен был патрулировать в паре, прогуливал, но я не жаловалась, ведь одиночество мне было по душе. И тогда, наблюдая за страстным столкновением языков, я не могла заставить себя отвернуться. Сил хватило только на то, чтобы выровнять немного дыхание и спрятаться в тени. В пустом туалете для девочек Теодор поднял за талию брюнетку из Когтеврана и посадил на край раковины. Та тянула его за кудряшки на затылке, не разрывая жадного поцелуя. Тяжёлое дыхание обоих и эта пикантная сцена вызвала во мне дикое желание пойти и разделить их, сделав выговор как староста школы, и одновременно… ничего не делать. Только наблюдать. За тем, как он это делает. Ревность не трогала мое сознание, это ведь была не Пэнси. Он не любил эту девушку. Он просто ее трахал.       Хотелось бы мне уйти, но нет, я осталась. Невербально применив на себе Дезиллюминационные чары, лишь смотрела, как Тео нежно расстёгивает каждую пуговицу ее рубашки, оголяя грудь. Она, по видимому, подготовилась заранее: сняла белье. А как только он закончил с пуговицами, избавился от рубашки, то вцепился зубами за ее сосок, второй рукой нырнул под юбку и беспрепятственно вошёл пальцами в ее влагалище, когда когтевранка закинула ногу на его плечо.       Как же стало жарко, мысли путались, дышать стало тяжело, лёгкие переполнились воздухом так, что не выдохнуть, сердце бешено колотилось о ребра, я прикусила нижнюю губу, сдерживаясь от того, чтобы не закричать от чувств. Было странно наблюдать за этим, но… как же мне повезло, что я оказалась здесь.       Неосознанно моя рука опустилась и медленно, лёгкими касаниями гладила чувствительную кожу внутренней поверхности бедра, понемногу подбираясь к промежности. Белье намокло. Однако на этом я не остановилась. Пальцы стали медленно водить круги по клитору через ткань, пока я наблюдала за цепочкой засосов, которые Теодор оставлял на пухлой груди брюнетки. Через какое-то время отрывистых движений сильных и таких желанных рук Нотта, девушка громко кончила и, наверное, продолжала бы стонать, если бы Тео не прикрыл ей рот. Немного придя в себя, когтевранка стала поглаживать лицо Теодора, и ее голая задница со звуком соскользнула с раковины, когда та встала на ноги. Девушка медленно села на корточки перед ним и расстегнула ширинку мужских брюк.       Я понятия не имею, как долго все это продолжалось, знаю лишь то, что осталась смотреть до самого конца, когда Тео вытащил свой член и засадил его ей глубоко в рот. Хлюпающие звуки скользящего по горлу члена стали последней каплей моего терпения. Я была на грани, и потому остановила движение своих пальцев. Ещё немного — и я бы взорвалась.       Какое-то время Нотт толкался в её рот, пока удовлетворено не кончил, заставляя девушку полностью прижаться к паху. Она проглотила его семя, показательно облизывая головку члена, Теодор коснулся её пухлой губы большим пальцем и погладил. Парочка отдышалась, благополучно закончив свои игры. Они улыбнулись друг другу и стали шептаться о том, что продолжат в Слизеринском дортуаре, — Теодор обязательно проведет её так, чтобы никто не заметил, а потом заставит стонать его имя в кровати, на которую предусмотрительно наложит заглушающие чары.       Я же, дрожа всем телом, направилась в то место, где сидела та девушка. Над раковиной стояло зеркало, и, глядя на него, я прошептала нужное заклинание. На нем появились образы, что были здесь мгновениями ранее. Оно показало то, что мне было так необходимо. Я видела милое сердцу лицо Теодора, когда он целовался, стоя боком к зеркалу. Потом появилась голая спина девушки, и обзор стал хуже, однако всё же она согнулась так, что я снова увидела синие омуты Тео, полные дикой, животной страсти.       Моргана, он был так красив… На его лице проявились капельки пота, глаза горели похотью и чистым желанием из-под полуприкрытых век. Как сексуален он был в этом расслабленном виде. Облизнув губы, я снова нырнула под юбку, почувствовав, как набухли половые губы. Из-за влаги прохлада тронула тыльную сторону ткани, пока круговые движения пальцев набирали оборот.       Минутами позднее когтевранка села и начала отсасывать ему: теперь можно было смотреть только на Тео. На то, как он блаженно и понемногу достигает своего пика. Как же сильно я хотела протянуть руку и дотронуться до него! Как же хотелось быть на месте этой шлюхи под его ногами! Но мне позволено только наблюдать. Второй рукой я схватилась за край зеркала и не отрывала взгляда от лица человека, который подарил моей жизни хоть какой-то смысл.       И вот, будто искры от напряжённого заклятия вспыхнули где-то внизу живота, пробежали по венам и достигли моего горла. Я простонала и задрожала сильнее, еле держась на ногах. Бедра сжались между собой, коленки согнулись, и я плюхнулась на пол, чувствуя, как пульсирует вульва. Оргазм накрыл меня слишком быстро. Сидя на холодном полу, я потихоньку остывала, когда картинки в зеркале стали пропадать. И последнее видение, которое там было, — одобряющее выражение лица моего… любимого, моего мучителя. Я закрыла глаза и могла поклясться, что почувствовала, как покалывал уголок моих губ словно от прикосновения призрачного образа за зеркалом.       Моргана, если бы Теодор знал, сколько раз помог мне еще кончить той ночью в своей кровати, за занавесом оглушающих чар… Ах, если бы я сама помнила! Могу только предположить, что пятый, но не последний оргазм лишил меня чувств, а я провалилась в темноту с его именем на губах. Потом приходила в себя, и пальцы по новому снова кружили по клитору. Просыпаться с его именем на устах, тут же кончая, — раньше мне это и не снилось.       От воспоминаний меня разбудил голос Нотта, он чертыхнулся и нахмурился, глядя на своё творение. Я сглотнула и осознала, что низ живота ныл и пульсировал, заставляя дрожать руки. Закрыв глаза, глубоко вздохнула, чтобы попытаться остыть. О чем мы с ним говорили?       — Да, ты ешь, но совсем мало, а организму нужно больше калорий, — я подошла чуть ближе, чтобы он хоть как-то обратил свое драгоценное внимание на меня. — Ты буквально ешь на «отстань», лишь бы Империо не применяла, но это же идиотизм, Тео! Кому ты хуже делаешь?       Теодор закатил глаза и отчеканил:       — Я ем. Точка.       Он невозможен.       Вдруг Нотт замер, разглядывая рисунок, и нахмурился. Его настроение резко переменилось. Он мгновенно из безмятежного состояния перешёл в яростное: начал делать отрывистые движения рукой, явно размазывая рисунок, затем разорвал бумагу в клочья и наконец посмотрел на меня.       — Ты. Это всё ты. Ты все портишь, — выплюнул слова мне в лицо, сорвавшись с места. Тео направился к выходу и, остановившись у дверного проема, гневно потребовал: — Достань мне огневиски, иначе я свихнусь, — он ушел, бахнув дверью.       Я не последовала за ним, уже знала, куда он пойдет. Теодор помчался к берегу озера — я спокойно могла видеть из окна, что он делает, несмотря на то, что говорила ему: выходить только со мной. В случае чего, аппарирую к нему за долю секунды. А пока… Пусть побудет один. Ему это нужно.       Теодор остановился на минуту, вытащил сигарету из портсигара, который я ему вернула, и закурил, использовав, «безопасную» зажигалку. После того инцидента больше попыток поджечь дом у него не было. Я ясно дала понять, что ничего, что он делает, не сработает, все попытки сбежать или убить меня оборачиваются провалом. Поэтому он так удручен…       Тео гулял по саду, осыпанному июльскими цветами. Свежий воздух, наполненный сладкими ароматами гортензий, вербены и лаванды, ласкал нос и успокаивал сознание. Насыщенный влажный ветерок с озера доносился даже до комнат из открытых ставней. Как же было приятно находиться здесь и сейчас. Последние годы своей жизни я хотела того, что есть у меня в данный момент жизни. И пусть тяжело от его ненависти ко мне, но за то теперь он хоть что-то ко мне чувствует. Он думает обо мне, пусть плохо, и видит только меня. А когда-нибудь полюбит и захочет только меня.       Теодор дошел до причала и ещё какое-то время стоял на его краю. Произошло то, чего я опасалась: он прыгнул в озеро прямо в одежде. Всплеск воды, казалось, ударил по перепонкам — и я тут же аппарировала к причалу. Однако, вопреки моим страхам, Теодор лишь поплыл к середине озера и откинулся назад, глядя в чистое синее небо.              Знать бы, что с ним происходит. Понять.       Зачем он разорвал рисунок?       Творческий кризис?       Недавно нашла на его стене очертания глаз, вырисованных его собственной кровью, и пришла к выводу, что, возможно, ему действительно не помешал бы огневиски. Я отлевитировала его, уложив спать, залечила рану и убрала кровавые следы на обоях.       Довольно долго Тео пассивно плыл на поверхности и только спустя полчаса доплыл до берега, тяжело шагая по мелким камням. Вода стекала с него непрерывно. И хоть на дворе стоял июльский зной, всё равно от долгого пребывания в воде его губы посинели. Мокрая рубашка прилипла к широким плечам и могучей груди. Я подошла к нему, вставая напротив, и дотронулась до его вещей, чтобы высушить одежду. Он все это время неотрывно смотрел на меня, впечатав на мне весь обжигающий гнев, что бушевал в его душе.       — Пойдем позавтракаем. Я приготовлю тебе горячий шоколад, он тебя согреет.       — Терпеть его не могу.       — По наблюдениям, ты просто обожал его.       — Салазар, что мне сделать, чтобы ты отстала от меня?! Чего ты хочешь? Я обеспечу тебя деньгами, домом, да чем угодно, только выпусти меня! Хочешь место в Министерстве? Я сделаю тебя Министром магии. Блять, просто отпусти меня!       Его отчаянный рев меня совсем не тронул. Я только мягко улыбнулась, отвечая:       — Мне ничего не нужно, кроме… тебя.       Я протянула руку и коснулась его кудряшек. Но он тут же отпрянул от меня, как от огня.       — Если я придумаю, как освободиться, тебе не поздоровиться. Я не убью тебя сразу, ты будешь страдать: сдеру с тебя кожу и отдам на поедание морским чудовищам в каком-нибудь болоте.       — Ты полюбишь меня.       — Нет.       — Полюбишь.       — Нет! — так громко, что уши заложило. — Нет, нет, нет, нет!       Теодор толкнул меня — и я упала на землю, прямо в грязь. Джинсы пропитала глина, под руками чувствовался каждый камушек. На мгновение я растерялась и не могла даже пальцем шевельнуть, только видела, как яд сочится с каждым его словом, отравляя мне сердце.       — Вот, ты там, где и должна быть, в грязи. Хотя знаешь, даже грязь под тобой чище твоей отвратительной крови! Жалкая гряз-но-кров-ка! Убогое ничтожество.       Он пнул ногой в мягкую землю — и она разлетелась по моей одежде, брызгая и на лицо. Стало так гадко на душе, больно и унизительно. В ушах появился звон, на фоне которого чувствовались удары. Тук-тук, тук-тук… Сердце… Больно билось, отдавая в перепонки. Казалось, время остановилось, помещая меня в невыносимое мгновение, в персональный ад. Его слова раскромсали единственные остатки чистой, нетронутой темной магией души, что хранила в себе любовь к нему. Его полный ненавистью взгляд убивал, мучил и заставлял вопить о несправедливости. Глаза застелила влага, ком подступил к горлу, а наступившая тишина резала по сердцу. Но хуже стало, когда Нотт снова открыл рот.       — Ты хоть думала, сколько неприятностей тебя ожидает, после того как я выйду отсюда?!       Всепоглощающий гнев молниеносно затмил мою обиду. Я не должна быть жалкой, я не жалкая! Нет, он не сломает. Решимость и желание ответить той же болью встали в приоритет всех эмоций и чувств.       Сцепив зубы, я быстро поднялась, встала предельно близко к нему и схватила за ворот рубашки. Тео тут же хотел что-то предпринять, увернуться, но я заглянула в его глаза и грозно заговорила:       — Тогда ответь, как так получилось, что жалкая грязнокровка сумела тебя похитить? Как так вышло, что чистокровный аристократ не справился с убогим, жалким ничтожеством? — Он вздрогнул, но не подал виду, крепко сжимая челюсти. — Ты никогда не покинешь это место. Никогда! Кричи, топись, нападай на меня, устраивай поджоги, но ничего из этого тебе не поможет. Даже смерть тебя не спасет.       — Нельзя всё предусмотреть, Грейнджер, — скривился он. — Ты не всемогущая.       — Нет, не всемогущая, — я отпустила его воротник. — Но даже если тебе удастся сбежать — я наложу на тебя такой Обливиэйт, что ни один обливиатор не снимет.       — Хотел бы я сказать, что никогда не забуду этот кошмар, но это будет лучшим решением в твоей жизни. Я мечтаю о том, чтобы тебя забыть. Может, приступишь прямо сейчас? Или еще подготовила пытки?       — Ты считаешь это пыткой?       — А разве нет? Ты — монстр, Грейнджер.       Я наклонилась ближе, дабы сказанные мной последующее слова стали пощечиной для него.       — Что ж, тогда тебе придется полюбить монстра, чтобы получить свободу.       Он отпрянул от меня, с ненавистью прожигая одним лишь взглядом, и развернулся в сторону дома.       Больше в этот день мы с ним не пересекались.

***

      На следующий день за ужином я смогла утихомирить бушевавшие ранее нервы. Честно говоря, я немного отчаялась и потому впала в уныние. И сейчас, невольно избегая его взгляда, я все же была рада, что он вышел наконец поесть.       — Где огневиски?       — Поешь немного, и я налью нам по бокалу.       — Мне нужна бутылка. А лучше две.       Ковыряясь в пироге с патокой, я пристально взглянула на него, — впервые за этот день, — и обратилась наконец с давно терзающим меня вопросом:       — Скажи мне, Тео, в другой жизни ты бы смог меня полюбить? Отбрось все, что есть между нами сейчас. Возможно, в других обстоятельствах ты бы смог привязаться ко мне? Неужели это так… невозможно?       И ответ последовал незамедлительно:       — Во всех жизнях, во всех вселенных и мирах я бы никогда тебя не выбрал. Никогда бы на тебя не посмотрел.       Н-и-к-о-г-д-а…       В горле застрял смешок, и в следующую секунду я звонко рассмеялась в голос, пока внутри умирала от гниющей любви, трупные яды которой медленно отравляли все мое существо.       — Я другого ответа и не ждала. Он самый правильный. Спасибо тебе. Ты только что оправдал мой поступок — твое похищение. Значит, это все не зря. И я приняла правильное решение.       Хмурость и раздраженность на его лице сменилась на ярость, но было что-то еще… Вот оно — сожаление, которое неизбежно должно было последовать. По крайней мере, я восприняла эту реакцию за нее.       — Ненавижу тебя, — процедил Теодор. Его вид напоминал мне о далёком детстве, когда меня загнали в угол девчонки, и я никуда не могла уйти. Отвратительное ощущение беспомощности и вынужденного послушания.       — Это ведь хорошо, правда? Ненависть твоя обязательно иссякнет и начнется что-то новое. Но даже если нет… как говорится, от ненависти до любви один шаг, верно?       Теодор резко встал с места, стул позади с грохотом упал назад. Он потянул скатерть и опрокинул все, что стояло на столе. После чего вызывающе поднял голову, словно ожидал какой-то эмоции. Но я просто протёрла губы салфеткой, что лежала на платье и посмотрела в ответ, не выражая ни-че-го.       — Ты сдохнешь, но не получишь от меня любви.       После он удалился из комнаты.

***

      Обычно в восемь утра я заходила к Тео, чтобы удостовериться все ли у него в порядке и не натворил ли он снова дел. Но сегодня… было некое предчувствие, из-за которого я не спала всю ночь. Несмотря на то, что на часах было четыре утра, я спрыгнула с кровати и побежала к его двери, чтобы прислушаться к звукам. Было даже слишком тихо. Может, он просто спит? Тогда почему сердце не на месте? Я коснулась ручки двери и аккуратно зашла.       Нет.       Нет, нет, нет!       Моргана, прошу тебя нет!       Он сидел на полу, облокотившись на стену, с его запястий текла кровь, вся одежда перепачкалась в багровый, и комнату наполнил железистый запах крови. Тео выглядел мертвым, но на самом деле он всё время царапал свою кожу ногтями.       — Тео… — еле выдавила я и бросилась к его ногам, взяв его руки в свои.       Раны, кровь, меня охватил ужас. Он не только царапал плоть до мяса, но и оставил огромные синяки на предплечьях. Он что, пытался сломать себе кости? Как он это делал и как не выдавил и звука при такой адской боли? Если бы я не поспела во время — до утра он точно лишился бы своих рук. Ведь нарушь он кровоснабжение в тканях, пришлось бы ампутировать руки. От этих мыслей ужас овладел мною, и я немедля прошептала нужные целительные заклинания. Синяки потихоньку начали пропадать. После призвала зелье для таких серьезных ран и смешала его с настойкой бадьяна. Открытые участки смочила и почувствовала, как к горлу подступает ком, а глаза начинает щипать. Почему он на это пошел?       — Тео, ты ведь… ты же говорил, что самоубийство — это высшая степень бесхребетности. Зачем ты это сделал?       Он смотрел на меня пустым взглядом и тихо ответил:       — Я не занимался самоубийством. И никогда не буду.       — Да? Тогда что это? — легкое негодование смешалось с горечью от увиденных гематом.       — Я искал браслет, удерживающий магию.       От его фразы и ран перед глазами мне пришло осознание. Когда койот попадает в капкан, он перегрызает себе лапу, чтобы спастись. Другие животные не могут выбраться и погибают в капкане, а койот лучше изувечит себя, но спасется.       — Ох, Тео… — что же ты наделал.             — Но его нет, — перебил он тихим, непоколебимым голосом.       — Его не достать таким образом! О Мерлин! Ты же не животное, Тео, ты — человек. Не понимаю, как ты смог выдержать такую боль?! Я ведь даже не спала.       — Хватит, Грейнджер, — он толкнул меня. — Уходи. Оставь меня одного.       — Я не…       — Я прошу тебя, хватит! Мне тошно на тебя смотреть, — он скривился с неожиданной враждебностью. — То, что мы должны дышать одним воздухом, вызывает у меня рвоту. Ты — омерзительна и не заслуживаешь своей магии. Еще и мою отнимаешь… Просто убирайся вон!       Легким движением руки я невербально оглушила Тео, он замер в сидячем положении.       — Ты должен успокоиться, — взмахнув еще раз, ко мне подлетел пузырек с зельем. — И поспать, — я дала ему Сон без сновидений, а после отлевитировала на кровать.       Заботливо укрыла одеялом, оставляя его раненные руки поверх, и поправила подушку. Моя ладонь задержалась около его лица и… я коснулась его кудряшек на лбу, пальцами невесомо отодвинула их и тяжело вздохнула. Сон начал захватывать его, и я сняла заклинание оцепенения. Тео тут же отвернул от меня голову.       Мысленно я пожелала ему спокойной ночи и закрыла за собой дверь.

***

      Прошла неделя. Все это время он не разговаривал со мной и почти ничего не ел.       — Ешь, — настаивала я, когда он снова отказывался есть, сидя за своими рисунками.       — Пошла нахер, — он достал сигарету.       — Ешь, Теодор, — я подвинула тарелку с мясным рулетом ближе к нему.       — Сказал же, я не голоден! — рявкнул он и бросил тарелку на пол. — Я больше не могу так! Не могу! Уйди прочь! Как же ты раздражаешь, как же я тебя ненавижу!       — Прошу тебя, ты должен хоть что-то есть!       — Да иди ты к херам, Грейнджер! Разъебись об стенку, просто, блять, исчезни ради Мерлина!       — Тео…       Он не слушал меня. Ушел в соседнюю комнату. Отсутствие питательных веществ сказывалось на его теле: он был очень слаб, исхудал так, что было не узнать, а нервы его были так напряжены, что он курил в три раза чаще. Последовав за ним, я увидела, как он ослабленный сидел на полу, оперившись о стену, и смотрел в окно.       Не могу, не позволю ему вот так с собой поступать. Придется пойти на крайние меры, и шепот мой сорвался с губ:       — Ты не оставил мне выбора… — он услышал его и тут же обернулся, как вдруг: — Империо!       Заклятие подействовало тут же. Теодор впал в состояние некой эйфории и смотрел на меня мутным взглядом. К моему удивлению, эти эпизоды пусть лишь на доли секунды, но заменялись ясностью ума — это говорило о том, что он сопротивлялся. Нотт поднялся с места, дошел до столовой и взял приборы дрожащими руками. Ложка за ложкой — и гарнира с мясом на тарелке становилось меньше, пока не осталось ничего. Только бы он не вырвал всё. Но этого не произошло: я держала его под Империо пару часов, чтобы он не делал этого намеренно, и еда полноценно успела усвоиться.       Когда я сняла заклинание, меня посетило предчувствие, что сейчас произошло что-то, что перевернет наши с ним отношения.       На глазах его я увидела выступающие слезы. Это повергло меня в шок, даже несмотря на то, что я была готова к катастрофе,: ведь я нарушила обещание и отобрала его волю. Боль и ненависть так и сочились вместе с солёной влагой. Мне казалось, он снова разразиться проклятиями, будет буйствовать или скажет хоть что-то.       Но… Нет.       Молчание резало слух словно острый нож. И я не почувствовала никакого удовлетворения или ощущения победы, когда услышала тихое:       — Больше никогда не используй на мне Империо. Я буду есть. Обещаю.       Сердце пропустило удар. Лучше бы он снова сравнил меня с грязью.       Он выглядел таким сломленным…       Началось что-то новое. Я собственными руками сломала его, и все его надежды.

***

      Июль пролетел незаметно, сливаясь одну сплошную вечность, ведь ничего не происходило. Он даже перестал пытаться сбегать или как-то навредить мне. Что-то с ним произошло в тот день. Теодор полностью изменился. Словно… Смирился.       Каждый день проходил так тихо, без происшествий, без его привычных закидонов, гневных и язвительных высказываний. Я принесла ему две бутылки огневиски, как он и просил, чтобы немного расшевелить, но он к ним и не притронулся. Словно его подменили. Он ел, хоть и с трудом, засыпал рано и просыпался только после обеда, после чего остальное свободное время глядел в одну точку в стене у себя в комнате. И это радио, которое он почти никогда не выключал — по-видимому он не терпел тишину. Темные круги под глазами никуда не ушли. И все же он совсем немного поправился. Однако он не мог скрыть, как тяжело ему это давалось. Кажется, он в полной депрессии.       Так продолжалось довольно долго, пока одной ночью я не увидела пустые бутылки с огневиски и очень пьяного Теодора, сидящего на полу возле кровати, и бубнящего себе что-то под нос. Некоторые обрывки фраз все же доходили до меня:       — …потеряно…ничего… ничего не могу сделать. Магии нет… Уже столько раз …сбежать. Нет сил…       Увидев меня в темноте ночи, он долго смотрел на мой силуэт, как наконец негромко спросил:       — Не хочешь присоединиться?       Почти ничего в кромешной темени нельзя было увидеть, но его глаза слабо блестели от лунного света, исходящего из открытых ставней. Я подошла и села по-турецки напротив него. Он выпил последние капли алкоголя на дне первой бутыли и бросил в сторону, и потянулся ко второй, что была полупустой. Затем наклонился ко мне и прошептал:       — Давай притворимся незнакомцами? — предложил Теодор настолько задорно, насколько позволял его поникший вид.       — Давай, — отчего-то шепотом согласилась я.       Мы так давно не общались, что его голос казался мне подарком небес. Наконец я слышу его, и он общается со мной.       — Я бы хотел сейчас увидеть отца, — смешок последовавший за этой фразой в тишине комнаты отчего-то показался невыносимо грустным. — Смешно. Я ведь ненавидел его всю свою жизнь. Но хотел бы его увидеть сейчас.       — Почему ты его ненавидел? — мы все ещё говорили шепотом, хоть я совсем не понимала почему.       — Ограничивал меня. А я хотел свободы. Впрочем, ничего не изменилось… От одного тирана к другому…       Он пьяно захихикал, подмигивая мне. А после пары глотков огневиски он затих и, когда, казалось, что он больше ничего не собирается говорить, вдруг ровным голосом произнес:       — Знаешь, что злит меня больше всего, если не считать эту мозговыносящую Грейнджер? То, что никто меня не ищет. Никто.              Кажется, он действительно воспринимал меня за другого человека. Или просто хотел так воспринимать. Наверное, это из-за темноты и помутневшего сознания.       — За столько лет я не смог сблизиться ни с кем из окружающих. Единственный человек, с кем я общался свободно и без ощущения вечной пресловутой лжи и мерзких манер, была мама.       Теодор улыбнулся. Наверное, впервые так искренне за все это время. Да что там, за все то время, которое я наблюдала за ним в школе. Вот оно — настоящее выражение счастья на его лице, хоть и грустное.       Он нахмурился и поменялся в лице, выражая сосредоточенность, словно вся хмель куда-то пропала.       — Ей...Грейнджер я тоже ни разу не лгал. Забавно… — его голос затих, и Тео помрачнел. — Но самое обидное, что она похожа на мою мать в молодости. Её цвет глаз, волосы… Только вот… я боюсь ее. Даже гнев отца в детстве не пугал меня так, как пугает один ее взгляд. А выхода нет. Я… Я словно в агонии. И чувствую, что вот-вот наступит смерть.       — Почему ты думаешь, что нет выхода? — тихо и аккуратно спросила я.       — Его нет, — короткий ответ. Тео сделал еще пару глотков из бутыли.       — Ты мог бы войти к ней в доверие, попробовать сблизиться. Хотя бы разок попытаться посмотреть на нее, как на ту, что можно было бы полюбить. И все кончится. Почему не рискнуть?       Он молчал ещё долго, но в конце концов чуть наклонившись ко мне неуверенно выдал:       — Думаешь?              — Да.              — И вправду голодовка была последним вариантом. Все, что возможно без магии, я уже пробовал. Осталось самоубийство. Хотя кого я обманываю, конечно, я уже думал сдаться ей, притворяться… Однако она слишком умна. Что же насчёт смерти — не хочу умирать. Я ещё ничего не видел и ничего в этот мир не принес. Хочу сделать что-то, за что меня запомнят. Но здесь этого сделать не получиться. И я исчезну. Никто меня не будет помнить. Меня… словно никогда не существовало.       Теодор посмотрел в распахнутое окно и, закрыв на мгновение глаза, глубоко вдохнул ночной воздух, что дул снаружи.       — Я как-то читал о том, что есть определенные этапы адаптации к неволе, — продолжал он. — Первое — паника. Затем неверие. После… тревога и повышенная бдительность ко всему. Я в первое время постоянно нюхал еду, чтобы не найти там любимый запах спелой вишни, — на этом моменте я вздрогнула. Запах Пэнси. Но мне не хотелось думать об этом сейчас. Не сейчас. — Это бы означало, что она подливает мне амортенцию. Но нужно отдать ей должное, она этого не сделала, хоть за это я ее уважаю.       — А что же насчёт Империо? Ты простил ее за это?       Чтобы задать этот вопрос мне потребовалось достаточно смелости. Я внимательно глядела на него, пытаясь понять, что он чувствует.              Тео вздрогнул при упоминании Непростительного.              — Понимаю, что это было нужно, чтобы я хоть что-то ел. Но нет, за это я ее не прощу. Я никогда её не прощу.       Чтобы переменить тему я торопливо напомнила о том, что он не договорил:       — Какой следующий этап?       — Сопротивление сменяющееся уступчивостью. А в конце… Депрессия и отчаяние.              — Когда наступает принятие?              — Похоже, оно произошло только что… — Теодор достал сигарету и зажег её.       Он затянулся, медленно выпуская дым изо рта. В какой-то момент он задержал на мне взгляд и прищурился, кривя губы, Тео наконец вспомнил, кто перед ним сидит.              — Грейнджер… — его голос выражал разочарование, словно он действительно думал, что перед ним кто-то другой. Он устало выдохнул дым сигарет и залез в карман, протянув мне палочку, после чего встретил мой непонимающий взгляд. — Я заебался, Грейнджер.       На душе тяжело, но отчего-то становится жарко, а сердце начинает отбивать ритм чаще и чаще. Его последние искорки жизни покидают его глубокие синие глаза. Они больше не блестят. Они пустые, но… но смотрят на меня. Это ли не рай? Не ради ли этого момента я все затевала?       Я протянула руку и случайно коснулась его кожи, когда брала палочку. Тепло древка согрело ладонь, и я зацепилась взглядом за Тео. Его растрёпанные кудрявые волосы шевелились от лёгкого ветерка. А он в этот момент смотрел только на меня. Без какой либо злобы. Я взяла его ладонь в свою, и он даже не дернулся.       Что, если я его поцелую?       С трепетом я дотронулась до его щеки и наклонилась ближе, его дыхание мазнуло мое лицо, и в одно движение — я коснулась его губ. Он замер, не двигался, не ответил.       И хоть сердце сделало желанный кульбит, Тео все это время не сделал ни единого движения. Нет, я так не хочу. Зря мы это затеяли. Тяжёлый запах алкоголя и дыма сигарет с его теплым дыханием так и остался на моих губах, когда я медленно отстранилась. Неужели, он еще не готов? Сколько еще должно пройти времени, чтобы это снова повторилось?       — Прости, — слова дались мне тяжело. Я долго этого ждала, но, что ж, подожду еще.       С тяжёлым сердцем я вздохнула и собиралась встать, но почувствовала, как Тео схватился за моё запястье, вынуждая сесть обратно.       — Стой, — его резкий голос заставил покрыться мурашками.        Его полуприкрытые веки прятали сапфировые радужки, что впервые за эти полгода загорелись синим пламенем, испуская опасные искры. Его рука в секунду легла на мою шею, а он припал к ней своими губами.       Мерлин… Меня затрясло, шея такое чувствительное место, и он целует его, сжимая второй рукой волосы на затылке. Пламя в груди так и вспыхнуло, низ живота сладостно заныл, и я, теряя бдительность, положила ладонь на его пах.       Кожу мазнула вибрация его хриплого стона, от чего моя рука сильнее сжала его член. Он укусил меня и потянул за волосы, спускаясь ниже к груди. Готова была поклясться, что кожа горела от его губ, воспламенялась, а сознание туманилось с каждой секундой.       — Тео… — и я растворилась в эйфории.       Теперь мы оба в агонии.

***

      «Стой», — это было последнее, что я четко помню. После только сон, кошмар, ведь наяву я ни за что бы на это не пошел.       Понятия не имею, как так вышло и зачем. Просто… так надоело это разъедающее одиночество, даже несмотря на то, рядом она. Но она не человек. И я ненавижу её всей душой. Только алкоголь с необъятной тьмой в комнате сыграли злую шутку со мной. Сейчас её черты приобрели необычайную мягкость, а её шепот был успокаивающим. Казалось, что рядом кто-то другой, кто-то человечный, чувственный, нежный… И это пробило все мысли.       Иллюзия. Но такая желанная.       Хотелось просто ласки. И ничего больше.       Когда она поцеловала меня в сомкнутые губы, я забыл, кто передо мной. Это была незнакомка. И я не хотел, что бы она ушла. Остановил и припал к её шее. Пальцы зарылись в локоны, губы чувствовали невообразимую мягкость кожи… Мерлин, настолько нежная, что невольно хотелось сжать шею сильнее, чтобы убедиться, что это не фальшивая оболочка, что волк не накинул на себя овечью шкуру.       Из меня вырвался неконтролируемый стон, когда она сжала пах — это запустило обратный отсчет, потому что после этого, я хотел лишь одного.       Она зарылась пальцами в мои волосы на затылке и приятно царапала кожу, спускаясь к шее и плечам под футболкой. Верхняя одежда полетела куда-то назад, когда она сняла ее с меня, пока я касался ее живота и поднимался к упругой груди. Медленно расстегивая бюстгальтер под блузкой, избавился от обоих, потянув вверх.       Теперь мы оба, оголенные душой и телом, стояли друг перед другом, плохо понимая, что творим. Я на секунду замер, рассматривая аккуратную небольшую грудь и пальцем водил круги по ее соску, она потянулась поцелуем к моей шее. Так приятно было чувствовать эти мурашки, ползающие по телу из-за прикосновений влажного языка за ухом.       — Господи, как же я тебя люблю… — её шепот творил с сознанием что-то аномальное. — Тео… — она оставляла легкие поцелуи на шее, подбородке, щеках, — Тео… я бы целовала тебя вечно…       Её слова пролетали мимо, но уверен, услышал бы это в трезвом состоянии — ужаснулся бы. Но сейчас это действовало в обратную сторону, я просто хотел трахнуть её, отыметь и кончить.       Она зубами оттянула мочку уха и параллельно расстегивала ремень на моих брюках, а после избавилась от остальной одежды на себе. Грейнджер встала на ноги передо мной, и я посмотрел на нее снизу вверх. Свет от луны подсвечивал идеальную талию. Прекрасный монстр с темной душой.       Её безупречный изгиб бедер, розовые гладкие складочки вульвы, которые так и хотелось раздвинуть пальцами, обнаружив влажный вход; клитор, который я буду нещадно дразнить, чтобы она умоляла остановиться; мягонький животик, — который мне нравится в девушках больше, чем абсолютная неестественная плоскость, — так и просил поцелуев; и грудь с уже затвердевшим сосками.       Как только поднялся, она тут же спустила мне штаны, и я перешагнул через них, наблюдая за её опущенным положением. Она желала меня, и ей не хватало терпения: судорожное дыхание и взгляд на мой твердый член, говорил об этом.       — Я хочу тебя, Тео… — она поднялась к моим губам, охватывая ладонью мою плоть, а вторую прижала к груди.       Хочешь? Получишь.       От ее просьбы огонь, источником которого был гнев и возбуждение, резко вспыхнул и, не церемонясь, я толкнул ее на кровать, поставив раком. Не хочу видеть её лицо.       — Прогнись еще, — это был приказ, но я сам надавил на её поясницу.       Ее округлые ягодицы открыли хороший обзор на задний проход и сочные половые губки… Ох, Салазар, как же давно я не трахался, и вряд ли меня хватит надолго, но все же… Хочу взять максимум от этой ночи.       Сжав в руке ее ягодицу, я потряс ее, и большим пальцем надавил между малыми губами. Палец легко провалился внутрь, было приятно, мокро и горячо. Я не выдержал соблазна и наклонился к ее лону, больно укусив большие половые губы. Она вскрикнула и чуть выгнулась, из-за чего отодвинулась дальше. Я резко схватил ее за талию, чтобы она встала на место.       — Не двигайся, иначе я трахну тебя в зад.       Я начал надрачивать свой член и параллельно водил большим пальцем по её клитору и губам, размазывая обильно выделяющуюся смазку. Сука. Она текла так щедро, что всё больше хотелось вставить ей до упора, а её стоны заводили еще больше, разжигали гнев и возбуждение, смешивая их в единое целое. Я заменил большой палец на указательный и средний, после чего услышал, как она жалобно скулит:       — Тео… прошу…       Вся изнывает от острого желания почувствовать в себе мою плоть.       — Ты ещё не заслужила мой член в своей пизде, дорогуша, — в голосе явная хрипотца, я толкал пальцы всё сильнее и сильнее в ее узкое влагалище. Хорошо, что она не девственница, иначе образ стервы расплылся бы с невинностью сего понятия. А так она как шлюха, которая подчиняется мне. Теперь я властен над ней. Блять, как же долго я этого ждал. Я сделаю с ней всё, что захочу, и она будет умолять меня остановиться.       Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер, сможешь ли ты вместить в себе мой третий палец?       С влажным хлюпающим звуком я вытянул пальцы и резко ввел три. Она застонала от боли, с треском сжимая одеяло в кулачки. Неужели, это слишком много для неё? Сука не такая опытная значит? Тогда я буду первым, кто растянет ее пизду так, что она заскулит еще больше.       Агрессивные поступательные движения наверняка приносили ей боль, но она держалась. Держалась, потому что любила. Это так выбешивало и так сильно разжигало желание, что можно было лезть на стенку от разрыва эмоций.       Я согнул пальцы внутри нее крючком и схватился второй рукой за ее волосы, больно потянув на себя. Она снова вскрикнула и продолжала громко кричать от удовольствия. Стенки ее влагалища начали сжиматься вокруг моих пальцев, она свела бедра и затряслась в оргазме. Но я с силой шлёпнул ее по заднице и удержал на месте, продолжая движения. Это довело ее до потрясающего сквирта — острого оргазма, что заставил её находящиеся возле уретры железы выстрельнуть жидкостью, на манер эякуляции, и обильно кончить в руку. Влага стекала с ее развратной пизды по пальцам и бедрам, капала на кровать, пока я получал удовольствие от одного факта того, что она так соблазнительно и грязно кончает и что у меня получилось довести её до этого. И это было чертовски приятно. Но я даже не думал останавливаться, хотя она уже умоляла прекратить.       От одной только ситуации я сам чуть не кончил, поэтому резко толкнулся в ее зад, громко шлепнув ее по ягодицам еще раз. Она не ожидала этого и громко закричала:       — Нет, остановись! — Боль пронзила ее анальное кольцо, и, возможно, она сошла бы с ума от этой боли, если бы я минутами ранее не заставил ее промежность расслабиться.       Она извивалась и хотела оттолкнуть меня, но ее останавливала любовь. Поганая любовь, что заставляет нас всех терпеть то, что можно и не терпеть вовсе. Дрянная самоотверженность, жертвой которой был и я когда-то.       Тугая хватка мышц сжала член со всей силы, и я зажмурился от ощущений.       — Хватит, Тео, остановись!       — О нет… — выдохнул я, разжимая веки, и снова треснул её по заднице.       Хоть тело сигнализировало о том, что я сейчас кончу, мне больше всего хотелось ей отомстить. Двумя руками я схватился за её ягодицы, вонзая ногти в кожу, и толкался до упора, чувствуя, как яйца ударяются о влагалище от каждой фрикции. Я трахал её так, как еще никого не имел, и получал кайф от того, что ей больно, что она стонет, что я — довожу себя до эйфории.       В голове все затуманилось, каждый толчок посылал импульс по телу, Грейнджер явно прикусила себе губу, чтобы сдерживать болезненные крики, и теперь просто хныкала. Я намотал её волосы на руку и резко дернул голову на себя. С её рта сорвался стон, что заставил меня затрястись от экстаза, и я грубо вставил в неё, обильно кончая.       Хватка на её волосах ослабла. Я почувствовал себя обессиленным, словно она высосала из меня всю жизнь. Изнеможенно я просто повалился рядом с ней на кровать и только смог повернуть к ней голову.       Разглядывал её черты лица, на которых падал лунный свет из окна, и ни о чем не думал, будто потерял способность мыслить. А она гладила мне волосы, медленно и лениво. Истома накрыла обоих с головой, мои глаза закрывались, и последней моей осознанной мыслью было лишь то, что я оттрахал Грейнджер…       А ведь она именно этого и добивалась.       Салазар, что я наделал…