Ломая крылья

      Вопящие горгульи, как же паршиво! Голова невыносимо болела и трещала по швам, краем сознания я понимал, что это из-за двух выпитых бутылок медовухи. В горле пересохло, смертельно хотелось воды. Пока я приходил в себя, почувствовал чужое тепло и чье-то дыхание у себя в груди. Осознание ударило по мозгам словно молотом по колоколу.       Я не один в постели.       Стоило только открыть глаза, как обнаружил перед собой Грейнджер. Если бы не похмелье — я наверняка бы закричал от неожиданности.       Что, нахрен, произошло и какого дракла она делает в моей постели?! Хотелось столкнуть ее с кровати и разразиться проклятиями, но… я не шелохнулся. Просто залип, разглядывая ее мирное выражение лица. Обманчиво безобидное личико было таким невинным. Забудь я обо всем и окажись в этом моменте, никогда бы не подумал о том, насколько опасной она может быть. Грейнджер казалась такой… беззащитной и хрупкой: дотронься до нее — и она россыпится. Болезненная бледность и даже сероватый цвет кожи выдавали ее с головой, ей не здоровилось. И я догадывался почему. Хотя если сравнивать ее нынешний образ со вчерашним, можно заметить легкий румянец на скулах и кончике носа. Какая она слабая… и привлекательная. Я стал отмечать каждую деталь: мелкие веснушки окропившие сливочную кожу, длинные и пушистые ресницы, а губы…       «Она красивая», невольно подумалось мне. И сразу за ним вторая мысль: «Теодор, ты в своем уме?». Однако не смотря на эту бессмысленную борьбу противоречий, продолжал наблюдать, как она ровно дышит, как шоколадная копна мягких кудряшек рассыпалась по подушке, а одна завитушка вовсе приятно щекотала мне лоб.       Смотрю на нее и не могу понять: как так вышло, что она так близко? Что вчера произошло? Какого дракла мы оба совершенно голые?       Вы переспали, идиот.       Блять, мне голоса ебучего разума сейчас не хватало! Где ты был вчера, когда я с ней трахался?!       Сука! Сука! Сука!       Она вдруг нахмурилась и начала кашлять. Приступ долго не продлился, она не проснулась. А я все ещё не смел шевельнуться.       Влип я, конечно, по самую жопу.       Всматривался в ее лицо вместо того, чтобы делать ноги — хотя бы в другую комнату или душ. Но вдруг осознал, что мне еще никогда не предоставлялась возможность увидеть ее такой. Так близко. Она выглядела настолько нормальной, что казалось все, что она натворила, не более чем вымысел больного сознания. В ее чертах не отражалось никаких следов усталости или волнения, которые никогда не покидали её лица, ни одного намека на ее сломленную жизнь…       Гермиона выглядела расслабленной, и я оказался полностью заворожен ею.       Гермиона.       Я начал использовать ее имя в своих мыслях.       Мерзость.       Я протянул руку и провел по шелковистым волосам, пальцы словно двигались по собственному желанию. Скользили по ее лбу и скулам, едва прикасаясь к ней. Затем остановился на ее шее… Я могу задушить ее прямо сейчас. Она задохнётся, умрет — и заклятие спадет.       Оно ведь спадет, да?       ...но что, если нет?       Темная магия, на подобии этой, и некоторые проклятия остаются навеки даже после смерти заклинателя. И вместо того, чтобы разочароваться или злиться от того, что мне не убить ее, — я вдруг почувствовал облегчение. Что-то сжалось в груди, и я поймал себя на мысли, что сожалею: Гермиона была красива и умна, но общество и неудачное стечение обстоятельств погубили ее, и это было грустно…       Ее дыхание скользило по чувствительной коже моей шеи, я старался побороть дрожь, что поцелуями прошлась по спине. Я убрал свою руку с ее шеи — и вся надежда на побег вмиг умерла. Я не ожидал подобного. С гневом, побеждено откинулся назад. Сонные вздохи Грейнджер все еще вызывали мурашки на теле, а я закрыл глаза, наслаждаясь ощущениями. Ее запах… её кожа так близко… Достаточно близко, чтобы снова коснуться…       Но реальность больно ударила по голове. Вот — что проклятое заточение сотворило со мной. Она роилась в моей крови, в моей голове и выворачивала чувства.       Тяга к общению с другими основательно засела у меня под корочкой и, разумеется, Грейнджер являлась единственным вариантом. Мне было необходимо услышать биение сердца другого человека, потому что собственное звучало слишком громко в моем одиночестве. Из всех гребаных вещей, преследовавших меня в мыслях, потребность в чьем-либо присутствии определенно была показателем того, что я схожу с ума. Я нуждался в доказательствах или же просто в чем-то, что напомнило бы о существовании жизни за пределами этого дома и леса. Я объяснял эту потребность наличием исключительных обстоятельств… Если бы со мной был кто-либо, то есть кто-угодно, кроме нее, кто смог бы прогнать моих демонов, то в общении не было бы никакой необходимости.       Шумный вдох на моем плече заставил снова на нее взглянуть.       Я не устоял и провел большим пальцем по нижней губе Грейнджер. Она оказалась теплее, чем я ожидал. От прикосновений кровь хлынула в пах. Я одернул руку и с ужасом посмотрел на нее. Во всем виновато одиночество — оно играло с рассудком и подталкивало на опрометчивые поступки. Тряхнув головой и мысленно отругав себя, я тихо поднялся с постели не желая сталкиваться с ней, ведь уровень неловкости будет максимально высоким, проснись она сейчас.       Снова стал вести счет, чтоб не поехать кукухой и в основном, чтобы не думать о том, что произошло. Где я остановился? Ах да, счёт шел по новому кругу. 4057, 4050, 4043… Отнимая по семь, собирал свои вещи с пола. С горькой усмешкой меня посетило очередное осознание — в последние месяцы я делаю это и многие другие вещи магловским способом. Салазар, я скучал по своей палочке и магии в своем теле.       Вышел из своей комнаты и в соседней оделся, а затем направился в кухню и просто сидел за столом, выпив как минимум литр воды за раз. Мерлин знает, сколько времени прошло, пока я пытался придумать, чем бы заняться и не думать. Все было ошибкой. Простой перепихон по пьяни. Вот и все. Забудь.       Однако… Я все еще мог ощутить обрывки воспоминаний, скользящих по нервам. Помню ее пальцы… И как было приятно, когда они меня касались. Плохо помню остальное. Был секс и было больно. Снова почувствовал прилив крови к члену. Блять все, хватит, это ненормально!       Нужно делать хоть что-то. Тишина снова действовала на нервы, а звон в ушах усиливался в тысячи раз сильнее обычного. Мое бездействие в заключении окажет на меня разрушительный эффект. Режим сна и сами сны уже были покорёжены — вопрос времени, когда мой ум начнет замыкаться в себе. Хотя, учитывая вчерашнее, я уже не уверен в том, что могу адекватно соображать.       Взгляд устремился на дверь, зная, что это было абсолютно бессмысленно, я все равно направился к выходу из дома. Ощутил предупредительный гул магии в пальцах прежде, чем смог даже прикоснуться к рукояти. В то мгновение, когда пальцы коснулись ручки, искры пронзили всю руку, они трещали в венах, расползаясь пламенными языками.       — Дерьмо, — на кончиках пальцев появились красные ожоги. С покорным вздохом открыл кран с холодной водой на кухне, чтобы успокоить жжение на коже.       И снова сел за стол.       Через минут пять услышал шаги. Она проснулась и, судя по звукам, направляется ко мне. Черт.       — Доброе утро, — слышу ее голос и наблюдаю, как она моет руки, одетая в халат как обычно по утрам, словно ничего вчера не произошло. Ничего не отвечаю. Она поставила сковороду на огонь, чтобы приготовить завтрак.       Когда изолирован и коротаешь время всего с одним лишь человеком, приходиться наблюдать и подмечать занимательные знаки, а Грейнджер была довольно увлекательным объектом для чтения.       На самом деле она вкусно готовила. Особенно мне нравился горячий шоколад, он у нее получался густым и насыщенным. А запах… Мерлин. Она будто прочитала мои мысли и потянулась за шоколадом со сливками в холодильник.       Грейнджер накрошила шоколад в сливки и поставила их вариться в сотейнике, после чего вытащила ещё пару ингредиентов. Помешала напиток и наконец посмотрела на меня, а я вдруг понял, что все это время неотрывно наблюдал за ней. Она скользнула взглядом вниз к моим пальцам — и деревянная ложка в ее руке остановила движение.       — Ты обжёгся, — ее настороженный тон забавлял.       Но ответа не последовало.       — Давай залечу, — Гермиона выключила плиту и направилась ко мне.       — Это не лечится, — этим я имел ввиду прошлую ночь и болезнь, которую я подхватил вместе с ней — сумасшествие.       Ее обожаемая бабочка — самая ценная в ее коллекции — прилетела на огонек и погибла, оказавшись наконец всецело душой и телом в ее власти. Безвозвратно. Она теперь у меня в голове.       Я напрягся, но все же остался сидеть, когда ощутил покалывание от магии, заживляющей ожог. Или, возможно, это снова было ее дыхание, я не знал. В любом случае, чувство было приятным, и складывалось ощущение, словно прошла целая вечность, с тех пор как я в последний раз испытывал утешительное прикосновение магии к коже. Веки опустились, и я вдохнул, чтобы украсть немного дурманящего аромата сирени.       — Вот, — Гермиона вздохнула и отодвинулась, чтобы проверить проделанную работу. — Так лучше. Как ты себя чувствуешь?       — Все, что происходит в этой тюрьме, нереально…       — О чем ты?       — Это заключение сводит меня с ума! Я бы никогда не опустился до того, чтобы прикоснуться к тебе, если бы не это ебучее дерьмо, в котором мне приходится жить…       — Но обстоятельства неважны…       — Херня!       Слизеринские инстинкты затопили разум, подобно защитному механизму, предупреждая, что Грейнджер находится слишком близко. Она снова это делала; выворачивала мозг с этими своими жестами доброты, и я отказывался верить, что она поступала так без скрытого умысла. Никто не может быть столь чистым в нынешних обстоятельствах — и это никак нельзя назвать паранойей, если ты находишься на территории противника. Эта ведьма наверняка использовала снова Империо. Или напоила Амортенцией. А может, вовсе просто подсыпала какое-нибудь зелье на подобии афродизиака. Не может быть, чтобы я сам на это пошел. Я скорее был пьян и не распознал ее уловок. Мерзкая, противная…       — Отвали от меня! — прорычал я, отворачиваясь.       — Но я только…       — Я сказал, блять, не прикасаться ко мне! — взревел, вскакивая на ноги так поспешно, что толкнул ее слишком резко из-за чего она упала на пол.       Я бросил на нее гневный взгляд и уже был готов выплюнуть все, что вертелось на языке, но голос подвел меня. Из-за толчка халат высоко задрался на ее бедрах, оголяя немного нижнее белье, — Грейнджер тут же свела ноги, — а также съехал набок, обнажая плечо с россыпью веснушек и острые ключицы. Мерлин, она была без лифа… еще буквально сантиметр-два и видно было бы правую грудь. Блять. Её шоколадные кудри вились вокруг шеи и обрамляли лицо, словно растянутый ирис, и каждый дюйм ее открытой кожи, так манил к себе, что хотелось завыть от отчаяния. Она была… привлекательной? Горячей. Соблазнительной и…       «Я хочу тебя, Тео…».       Нет. Нет! Только не это. Только не воспоминания о её чарующем шепоте и стонах — сладких, истомных стонах… Сука, она как вирус в моей башке, который, к несчастью, только прогрессирует.       — Держись от меня подальше, Грейнджер.       Необходимо, чтобы она ушла. Сейчас же. Потому что сам я не могу шевельнуться!       Если когда-либо появлялся верный знак того, что это место начало воздействовать на мою вменяемость, то это случилось сегодня.       — Ты точно меня опоила чем-нибудь! Я не мог, сам я бы не стал… Это отвратительно! — во мне говорило отчаяние, а внутри всё выворачивалось, сгорало к чертям.       Грейнджер молча поднялась с места, отряхнула халат, не потрудившись его подправить на плече, и произнесла:       — Похоже у тебя какой-то больной фетиш толкать меня на пол, — ее взгляд спустился к моему паху. Она ухмыльнулась, и прокомментировала подозрительную выпуклость: — А сейчас тоже опоила? Интересно только, когда я успела это сделать…       Что? Вот же… блять.       — Я в душ, — коротко бросила она, не скрывая победной улыбки.       Если бы она была кошкой, то с таким же успехом бесцеремонно вильнула бы пушистым хвостом, попутно задевая мне нос, и нагло мяукнула.       Салазар, какая же она сука.       Я облегченно вздохнул, когда она ушла, а звуки водных процедур Грейнджер начали облегчать головную боль. Отвратно, но я позволил убаюкать себя до полубессознательного состояния. Но тихий теплый толчок внизу живота, который с удвоенной силой погнал кровь к бедрам, заставил меня встрепенуться. Мне было хорошо знакомо это ощущение, хоть прошло достаточно времени с того момента, когда я в последний раз испытывал его. Если не считать вчерашнего дня.       Я был все еще потерян, вслушиваясь в звуки стекающей воды, когда моя рука инстинктивно дернулась и рассеянно легла на растущую выпуклость в паху. Пальцы едва успели приятно пройтись по восставшей плоти, когда глаза распахнулись, и я с исказившим лицо ужасом отбросил руку в сторону. Я резко сел на пол с унизительным рывком и с хлопком закрыл уши руками. Меня трясло от шока и ненависти к самому себе. Отчаянно пытаясь вытолкать Грейнджер из своих чувств, я плотно сжал зубы и сильно зажмурился. Сжавшись в дрожащий комок на полу, не двигался с места; не осмеливался двигаться, пока щелчок в двери к душевой не проник между сжатых пальцев, давая знать, что Гермиона уже закончила. Либо это я потерял счёт времени…       Открыв глаза, я безвольно опустил руки, а грудь продолжала вздыматься от отвращения и паники.       Черт, что это вообще было?       Лоб блестел от пота, в горле пересохло от тяжелого дыхания. Я чувствовал себя грязным, запятнанным тем, как мое тело среагировало на эту гребаную сучку. Мерлин, что со мной не так? Неужели моя психика настолько пострадала от пребывания в этой клетке, что я отреагировал на нее столь тошнотворным образом?       Я уткнулся лицом в ладони, позволяя отвращению к себе сжигать меня изнутри с пульсирующим жаром. Не знаю, кого в этот момент ненавижу больше: ее или себя.       Самое страшное это то, что прошлой ночью она поселила во мне семя сомнения, которое не давало покоя, разрастаясь и высасывая из меня все силы. Грейнджер… все изменяла, отщипывала от меня мысли, подобно увядшим лепесткам, и сбивала с толку ради собственного развлечения.       Что, блять, она со мной делала?       Я снова зарычал, безуспешно пытаясь засунуть картинки поглубже в мозг, но они отказывались уходить, они не оставляли в покое. Мерлин, как же я ненавидел ее. Ненавидел себя. Ненавидел всю чертову цепочку событий, что привела к этому унизительному и оскорбительному инциденту. Я знаю, что сошел с ума. Даже смешно, но я никогда прежде не чувствовал себя более реальным.       Блять…       Если бы у меня получилось подойти к Гермионе поближе, то смог бы вдохнуть достаточное количество запаха, чтобы подделать ее вкус, ведь я чётко помню, что не целовал ее.       При отсутствии магии и хрупком состоянии рассудка я пришел к выводу, что достиг самой низкой точки жизни, а наиболее страшным оказалось то, что только она была в состоянии облегчить бурю в моем мозгу. С этим лишающим самообладания выводом и надвигающейся мигренью я был готов сдаться, отбросить последние крохи своей надуманной гордости ради еще одной возможности ощутить ее вкус; только бы суметь отогнать демонов, только бы суметь уснуть.       Что, блять, она со мной сотворила?!       И откуда у меня такое чувство, что с этого момента все станет только хуже?

***

      Вечер. После самой долгой ночи в своей жизни, за которую я не уснул ни на секунду, я грелся в лучах заходящего солнца, проглядывающего через окно. Сегодня я чувствовал себя растерянно: все еще был возбужден из-за инцидента с Грейнджер и ощущал усталость из-за бессонницы. Спонтанно я сбросил всю одежду, чтобы узнать, сможет ли прохладный воздух заставить тело почувствовать себя более живым, более настоящим. Но я ощущал себя тенью.       Не открывая глаз, сосредоточился на губах Грейнджер в своей фантазии и обернул пальцы вокруг отвердевшего члена.       Ох, Мерлин…       Мне это было нужно. Я так сильно нуждался в этом.       В моих мыслях Грейнджер находилась в душе, я плотнее сжал пальцы и начал сгонять свое напряжение. Лишенные разрядки недели и месяцы дали понять, что это не займет много времени, но мне было все равно. Было плевать, что голова забита запретными мыслями о ней или что моя комната была как и всегда переполнена ее опьяняющим запахом. В данный момент было не важно, что Грейнджер являлась катализатором моего похотливого приступа, как не имело значения и то, что я заставил Гермиону проскользнуть рукой меж бедер, чтобы представить следующий стон.       Этот образ перевел меня за грань, и с хриплым вздохом, переходящим в рык и вырвавшимся из горла, горячая жидкость выплеснулась мне на живот. Глаза распахнулись, и Грейнджер вместе с фантазией стала покидать мой разум, оставляя меня удовлетворенным и тяжело дышащим — как животное, что заимело добычу или партнера. Сердце билось о ребра, я пытался собраться с мыслями, смаргивая бусинки пота, собравшиеся меж ресниц.       Блаженство не продлилось долго, но ведь это и невозможно.       Теперь осталось лишь отвращение к себе, что причиняло физическую боль. Я вытер следы наслаждения бельем, развернулся и сжался на кровати в позе эмбриона. Я почувствовал, как холод царапает мою кожу, но не накрылся одеялом. Не существовало никакого оправдания тому, что я только что сделал; озноб очень быстро вернул меня к действительности.       Самым страшным было то, что я понятия не имел, хочу ли я биться головой о стену, пока воображение не начнет вытекать прямо из ушей, или же устроить себе повторение.       Я только что дрочил на Гермиону Грейнджер. И мне хотелось ещё.

***

      — Тео, пойдем обедать.       — Позже. Я рисую, — пытался отделаться от неё, однако та не отставала.       — Что?       — Кого.       Она закатила глаза и исправила:       — Кого же?       Я только приоткрыл рот, отчего-то медлил с ответом. И все же, нехотя ответил:       — Тебя.       А надо ли было ей это говорить? Спорный вопрос. Ведь наверняка подумает, что я играю с ней.       — Меня? — тихо спросила, не веря своим ушам.       — Глухая что-ли? Поразительно, как ты умеешь действовать мне на нервы, — буркнул я и закатил глаза.       — И, несмотря на это, ты рисуешь… меня.       Последнее было сказано так, словно она была во сне, ровно и сквозь некую непробиваемую пелену.       — Да, — простой ответ заставил ее смущённо улыбнуться. За таким редким явлением, как ее искренняя улыбка, было странно и даже забавно наблюдать со стороны.       Кто знает… Может, если бы не это все, не ситуация я мог бы ее полюбить?       Какая дикая инородная мысль.       — Сядь напротив, на кровать и посмотри направо, мне нужно подкорректировать некоторые линии. Можешь рассказать о чем нибудь, мне не нравится сидеть в тишине.       Грейнджер чуть нахмурилась, по-видимому, думая о чем ей стоит рассказать, но слава Мерлину за ее образованность и всезнание, начала говорить о том, что читала в газетах: какое-то громкое дело в Аврорате, связанное с красной вспышкой, и исчезновение важного сотрудника Департамента правопорядка. Но я не слушал ее, мне было важно лишь, чтобы не было так тихо.       Не нравится мне тишина, с тех пор как я оказался здесь. Именно здесь она такая гнетущая: птицы не поют, животные здесь будто никогда не обитали, бывает послышится свист ветра или гром грозы где-то вдали, но ни намека на жизнь в этой дыре, кроме треклятых бабочек. Грейнджер каждый день шла на охоту этих существ и возвращалась в дом, чтобы насадить на них иголки, истязая даже после смерти. Интересно, если она меня доконает, что будет делать с моим мертвым телом? Ведь я такая же жертва ее увлечения, как и эти ненавистные двукрылые твари. Даже думать об этом не хочется.       Что расстраивало больше всего, так это то, что мои рисунки не двигались. Я пытался писать картины как раньше, но из-за отсутствия магии во мне образы на бумаге не оживали и оставались статичными. Это так раздражало, что кололо глаза, но делать здесь было нечего, кроме как читать, писать картины и может трахаться, но к этой ведьме лезть не очень хотелось.       Хотя кого я обманываю? Хотелось, конечно, отличного секса без всяких обязательств, однако меня останавливал тот факт, что это, — блять, — Гермиона Грейнджер.       Нет, это больше не повторится. Никогда, никогда, никогда. Кто угодно, только не она.       Только вот… ее каштановые волосы сейчас так красиво переливаются в лучах солнца, а сама она увлеченно рассказывает о чем-то. Мерлин, почему? Почему мне в этот момент хорошо? Хорошо, что я здесь, в плену… Не только ее безумия и темной магии, но и карамельных глаз с золотистым отливом. Даже изумрудные крапинки промелькнули в глубине и стали не такими безликими. Мерлин! Ты с ума сошел, Нотт!       Смешно думать, что когда-то я считал их пустыми. А может, я ошибаюсь именно сейчас.       Что же происходит? Привыкание? Она добилась своего?       Нет нет нет.       Не может такого быть.       Не могу. Не хочу       Я ее ненавижу.       Но.       Что было бы, если бы мы всё же смогли познакомиться в других условиях? Что было бы, если бы она не была такой изолированной? Что было бы, если бы ее жизнь сложилась иначе, не оставив таких глубоких, незаживающих ран в столь хрупкой душе? Смог бы я полюбить Гермиону?       Возможно, да. Ведь на статус крови я не обращал внимания. Странное чувство. Надеюсь, я больше никогда такого не почувствую к ней. Вот же блять. Она так и заставила меня задуматься об этом. Ненавижу ее. Ненавижу.       — О чем задумался?       О том, что ты, блять, сексуальная, и что хочется прямо здесь и сейчас раздеть тебя, поставить на колени и отыметь в маленький ротик. Но вместо этого:       — Ты такая нелепая, Грейнджер. Тебя даже писать неинтересно.       Неправда. Черные углевые линии на акварельной бумаге плавно переходят одна в другую и формируют прекрасные черты. Мерлин, на ее лице нет и намека на боль от моих слов, в то время как глаза выдают все до единого секреты.       Секреты, о которых я знать никогда не хотел.       Будь ты проклята, Грейнджер.       — Я могу посмотреть?       Невольно глаза зажмурились. Хочется ее придушить. Избавиться. В мыслях пролетела брошенная ею фраза: «Попробуй, может мне понравится». О да. Понравится, конечно понравится.              В штанах стало теснее. Сука.       — Смотри, — грубо кинул рисунок в ее сторону, не заботясь о том, что испорчу его. Она легко словила его, бережно придерживая за края.       Мне показалось, что Грейнджер боялась увидеть там что-то страшное, но как только взглянула на рисунок, ее губы раскрылись, приоткрыв манящий ротик.       — Не думала, что могу быть… Такой.       — Какой такой? — раздраженно бросил я.       Красивой? Да, блять, можешь.       — Другой.       Я наклонил голову вбок и поднял удивленно бровь, глядя на нее в упор. Не стал ничего вставлять, хотя хотелось вставить скрытый под тканью брюк затвердевший член, но я откинул эти шизофренические мысли, даже несмотря на то, что член наполнился кровью и так и просился в ее вожделенную сочную киску.       — Не самой собой, — продолжила Грейнджер.       Если бы я мог, то дал бы самому себе пинка за такие абсурдные мысли и желания. Прошлый раз был ошибкой. Я был пьян и хотел разрядиться, за одно наказав ее жёстким разочарованием оставив ни с чем. Но Салазар, для нее, блять, это никакое не наказание!       От внутренней борьбы раздражение разгоралось сильнее и мелкими искрами разожгло нетерпение, из-за чего я грубо бросил:       — Так это ты и есть. Может, у тебя проблемы с мозгами и ты не видишь очевидных вещей? Ах да, я ведь у тебя в плену, разумеется у тебя есть кое-какие проблемы с головой.       Фыркнув под конец, я замер, задумавшись, и спустя время неуверенно взял новый лист бумаги. Чтобы нарисовать другую девушку.       Пэнси.       Я так скучал по ней. Тоска разъедала душу. Хотел хоть на минуту забыться, зарывшись в ее короткие волосы и утопиться в васильковых омутах. Помню каждый миг проведенный с нею. Как она поддерживала меня и мои странности. Как восхищалась моими кляксами в детстве. Мы всегда были дружны и неразлучны. Пока она не влюбилась в Драко.       — Я зависима, Тео. Не могу без него.       — Это на тебя не похоже, Пэнс. Ты никогда ни от кого не зависела, одна мысль подчиняться кому-то претила тебе. Что изменилось?       — Я познала любовь. Увы она оказалась безответной. И все же я с ним. Пока этого достаточно.       Глупо. Невозможно. Так нельзя. Она губит себя. Как можно выбрать того, кто ни во что тебя не ставит? Как могла она допустить того, что с ней обращаются как... Как с пустым местом? Как же я возненавидел Драко. За то, что она стала такой. За то что она принадлежала ему. За то, что не моя.       Вишневый запах парфюма Пэнси успокоил нервы одним только воспоминанием о нем. Она являлась моим спасением. И я надеюсь, что все же выберусь из этого ада и встречусь с Пэнси снова. Но в груди кольнуло от этой мысли. Ведь я уже не верил в то, что это произойдет. Грейнджер сломала меня. Не уверен, что буду прежним после всего этого дерьма.       Зачем я вообще решил рисовать Грейнджер — непонятно. Порывы вдохновения не всегда поддаются объяснениям. Хотя, может, и объясняются. Та ночь… Пусть я был не в себе и особо не запомнил всего, но помнил главное — мне было хорошо. Было приятно отыграться на ней, делать больно, а затем ласкать, трогать чувствительные изгибы девичьего тела…       Краем сознания я понял, что она покидает комнату, задумчиво глядя на портрет, что я ей дал. Захотелось остановить ее.       Чтобы что? Не знаю. Просто не хочу, чтобы она оставляла меня. Бред какой-то!       Как гребанный росток, я тянусь к единственному источнику света, что есть — ласкающей тьме. А должен бежать на край света. Мне следовало с корнем вырвать ее образ, потому что, когда она смотрела на меня, я слабел. Истончался, как масло, намазанное на слишком горячий тост. Боялся ли я ее? — Уже нет. Восхищался ли ею? — Без понятия. Знаю лишь то, что я ее уважаю. Ее стремление и то, как она добивается цели. Напролом. Как сломала меня. Будь она другом, восхищение ею било бы через край, но… Я не знал ее. Даже толком не помнил, как выглядит, ведь старался не смотреть на нее. Лишь отрывки, детали, по которым можно собрать ненавистный образ. Мне было так одиноко, что я проникся ею. Ее страстью. Выпачкался в ее грязи. Еще никогда я не был таким грязным, а таким одиноким я чувствовал себя впервые. Ее было мало — она стала моим густым и едким воздухом. Через боль, я жадно дышал ею. Потому что жить хотелось больше всего на свете, но мое тело опровергало эти нелепые отговорки разума.       Я захлебывался обилием чувств: мои пальцы кололо от желания коснуться ее кожи; нос щипало от призрачного запаха ее волос; даже с закрытыми глазами я видел, как она ухмыляется, потому что я ломаюсь и прогибаюсь под нее. В ответ я лишь загадочно улыбался, зная, что это ее раздражает. Потому что моя улыбка никогда не была для нее. Из-за нее.       Определённо, я очень низко пал, если стал думать о ней в таком ключе. И единственное мое утешение — ненавистные изумруды в бездне карих глаз.       Вот оно, я чувствую приближение смерти. Но чьей, я знать не могу.

***