Ломая крылья

      Окна, занавешенные дождем с буро зелёной линией горизонта, приковали мой взгляд. Пальцы ритмично постукивали по деревянному подлокотнику кресла. Шума дождя было недостаточно. Я больше не мог сидеть один и смотреть на эту унылую картину, поэтому заставил себя подняться и сделать несколько кругов по комнате.       Захотелось спуститься к ней       Гнет одиночества и скуки так раздавили меня, что я сам подошёл к Гермионе и стал наблюдать, как она завороженно занимается своими любимыми бабочками, нежно раскрывая крылья и фиксируя их иголками. Вокруг стояли банки с живыми запертыми бабочками, ожидавшими своего неминуемого конца, чтобы радовать единственного созерцателя своей красотой — Гермиону Грейнджер. Мне стало отвратно, что я слишком долго за ней наблюдаю, а она и не поднимает взгляда, словно не видит этого. Я поспешил разрушить эти односторонние гляделки.       — Напомни, пожалуйста, почему ты так одержима этими тварями?       Она пожала плечами и мягко проговорила:       — Они дарят мне покой. Из всех насекомых, населяющих мир, из всех тварей, ползающих, прыгающих и летающих, — бабочка лучше, изящнее всех. Этакий «порхающий цветок», — после секундной паузы она хмыкнула и заключила: — Бабочки — это символ любви.       — Иронично, ведь у бабочек нет сердца. Как и у тебя, Грейнджер.       Она едва заметно вздрогнула. И серьезно возразила:       — Это неправда. Да, так считают, но на самом деле у них в брюшке есть мышечная трубка, что толкает жидкость на манер крови. Эту трубку называют сердцем. Но это не так важно. Мне нравится их символизм. Древние греки и римляне считали, что Психея представляет собой некое олицетворение души. Чаще всего богиню описывали как девочку с крыльями и изображали ее как бабочку… Она была влюблена в Эроса. И прошла через сложный путь, чтобы добраться до него, прошла все испытания, что ниспослала ей Венера… Все ради него. Ради него одного.       Гермиона отрывисто вздохнула, будто немного нервничала и сразу же продолжила:       — Бабочка олицетворяла душу. Душа, как и бабочка, должна пройти цикл трансформаций, прилагая для этого усилия. Это естественная эволюция, заложенное в нас самой природой. Мы все начинаем свой путь как немощные младенцы, о нас заботятся в это время. Назовем это — стадией яйца у бабочек, они такие же бессильные и ни на что не способные. После стадии гусеницы наступает не менее беспомощная стадия куколки — это последняя фаза, для которой будущей бабочке нужно приложить усилия, чтобы вылупиться из кокона и стать взрослой , самодостаточной особью.       — Добавь сюда страдания и агонию, попадись они в твои руки. Затем неминуемая смерть и в коллекцию навеки.       Гермиона нахмурилась, снова проигнорировала мои слова и рассеянно продолжила свой рассказ.       — По легендам древних ацтеков и индейцев бабочки способны передать желание человека небесам.       — И твое желание сбылось?       — Пока нет.       — Хочешь знать, почему?       Она лишь дернула плечами и подняла верхнее крыло ярко синей бабочки, втыкая очередную иголку в хрупкие крылья.       — Они не могут передать твое желание небу, потому что ты либо запираешь их в банки, либо убиваешь, заключая под стеклянные рамы. Ещё одна ирония, учитывая то, что ты сделала со мной.       Она никак не отреагировала. Только крыло той бабочки случайно сломалось, когда она отпустила его, надеясь на фиксирующую иголку.       — Почему ты такая, Грейнджер? — все же вырвалось у меня. Об этом я думал постоянно, но не собирался спрашивать ее, однако моя крыша давно уже уехала в далёкие края без меня.       — Какая? — все еще не глядя, уточняет и магией заклеивает сломанное крыло.       — Ненормальная.       Вместо того, чтобы встрепенуться или раздраженно закатить глаза она заметно поникла на секунду, остановив работу.       — А ты правда хочешь знать об этом? — взглянула на меня, облокотившись о края рабочего стола.       — Видимо, да, раз уж спросил.              Уголок ее губ лишь дрогнул.       — Я, кажется, уже говорила о приюте и о случае с тазом воды.       — Только это сделало тебя такой, какая ты есть? Что это за приют такой? И что случилось с твоими родителями?       — Нет, не только это. Сиротский приют для девочек в Шеффилде. Не самое лучшее место для детей, условия были нулевые и преподаватели похуже Филча. Унижений было предостаточно, и я терпела их постоянно. Наверное, поэтому стала «такой», какой ты говоришь. Я не видела и капли любви с самого детства, по крайней мере всю свою сознательную жизнь. Родителей не помню совершенно. По словам директрисы они погибли в пожаре, я была чудом спасена, мне было около года. Дедушек и бабушек у меня нет. Поэтому я попала в тот ад. Насколько я поняла из книжек по психологии, это все из-за отсутствия ласки эмоционально обеднённых попечителей, их отстраненности. Они часто оставляли меня на попечение самой себе, а если им было до меня дело — они только нарушали границы. Таких, как я, там было предостаточно, только от того, что Бесси, одна из сирот, обладающая тогда авторитетом среди детей, меня ненавидела, ребята тоже стали обходить меня стороной. Делать было нечего и не с кем, приходилось только читать. Только так можно было как-то выбраться из той дыры хоть куда-то, пусть это мир фантазий.       — А зачем ты стала заниматься темной магией? Это чернь, она под запретом и невероятно опасна в применении. Зачем выбрала это? Нельзя просто…       — Милый, если я только захочу, чёрное станет белым, а белое черным. Родился с зубами — живи хищником. Я не стала такой, потому что хотела. Я этого не желала, а выбрала — потому что не видела другого выхода.       Она сделала паузу и, собравшись с мыслями, решила продолжить:       — Я ничего не видела. Не видела того, что видел ты, будучи ребенком. Не было красивого дома, прислуги, домовых эльфов, но это даже не важно. У меня не было ни одной души, что была бы рядом. В моем мире все было ужасно. Я ничего хорошего в своей жизни не видела… Зато я видела тебя. И меня это спасало. Теодор, на самом деле нет такого понятия как хорошие люди и плохие. Есть просто люди. Есть условия, и для каждого из людей они разные. То, что я пользуюсь темной магией, не говорит о том, что я само исчадие ада. Ты никогда не задумывался, что, возможно, что-то послужило причиной тому, что я повернула не туда?       Вопрос был риторический. Или мне лишь хотелось так думать. Поэтому просто спросил:       — Что в твоём мире было самым ужасным?       Она хмыкнула.       — Странно говорить об этом.       — Просто у тебя не было слушателя, попробуй открыться.       В яблочко. Уголок ее губ дернулся.       — Что было самым ужасным? Всё. Мне знакома лишь боль. В моем мире для меня была только она. Так что я вправе отплатить болью за боль. И, как в том, так и в этом чертовом мире я никогда не могла засмеяться от всего сердца, Теодор. Куда мне было деться? Единственное, что утешало годами — это любовь к бабочкам и… И к тебе.       Я ничего не говорил, давая ей шанс раскрыть мне свою мерзкую душонку. Интересно будет посмотреть, насколько темная ее сущность. Но вместо душещипательных секретов она тихо заявила:       — Ты спас меня однажды.       — Когда это такое было? — я скептично свёл брови на переносице, не припоминая ничего этакого.       — Я… Даже смешно сейчас вспоминать… Я хотела броситься с моста. Но ты проходил мимо с Забини и говорил о том, как важно найти настоящий смысл в своей жизни. Не делать то, что велят или то, что считается правильным, а то, что хочется делать самому. И я решила, что это знак. Что это судьба.       Я помнил тот разговор с Блейзом. Это было на четвертом курсе. Тогда я твердо решил, что буду заниматься творчеством вместо того, чтобы вести скучный отцовский бизнес.       Дождь за окном барабанил по стеклу сильнее. Серое небо нагнетало так, будто я совсем в другом измерении, и те воспоминания были не более, чем иллюзией. Давно забытым сном. Вообще вся жизнь, что я прожил до того, как попал сюда, казалась злой шуткой, что давила и раздражала, ведь осознание того, что тогда все было так прекрасно, но я того не ценил, — просто вызывало злость и жалость к самому себе.       — Не помню, чтобы ты там была, — отвлечённо отмечаю я, все ещё злясь на себя за то, что самое прекрасное время своей жизни я воспринимал как должное.       — Ты не заметил меня. Никогда не замечал.       Грейнджер обошла стол и подошла ближе, зловеще продолжив:       — Но теперь видишь. Каждый день. Каждый волшебный для меня день.       Ее дыхание мазнуло шею, и мурашки поползли по телу, вызывая ноющее ощущение в груди.       Хочется рвать и метать. Не понятно, куда деть руки, куда смотреть. Просто разорваться бы на части и исчезнуть, взорвав все на своем пути. Сжечь. Уничтожить.       Как же я ее ненавижу. И как же завишу от нее. Проклятье. Нужно всего лишь…       Завоевать ее доверие и убежать наконец из этого места.       Нужно стать к ней ближе. Чтобы она поверила мне.       Но ведь она владеет легилименцией: ее не обмануть без магии.       Чёрт. Однако она обещала не залезать мне в голову. Грейнджер также обещала не использовать Империо, друг мой, что за бредни ты несёшь? Гриндилоу тебя побери, Гермиона. Но ведь попытка не пытка, правда?       С ней пытка всё…

***

      Десять ночи. Обычно в это время мы разговариваем, либо спорим о чем-то, либо она ставит радио — и мы читаем бесконечное множество книг, обсуждая тот или иной аспект в произведениях… Фоновый шум успокаивал нервы. Она уже давно поняла, что в тишине мне некомфортно и заботилась о том, чтобы радио было всегда включено, за это я ей был благодарен.       Гермиона зевнула и поднялась с места, наматывая круги по комнате, чтобы прогнать сон.       — Выглядишь паршиво, Грейнджер.       — Спасибо. И ты ничего.       Прискорбно, но подмечено точно: я сильно похудел за весь период времени, и эти темные круги под глазами совсем не придавали мне шарма.       — Иди спать, я ведь не убью тебя во сне, — буркнул я, заметив ее уставший вид.       — Ну, конечно, — сарказмом так и прёт. — Я подожду, когда ты будешь готов ко сну, запру дверь на ночь как обычно и только потом лягу спать       — А зачем запирать на ночь, может, я хотел бы присоединиться к тебе…       Подмигнул ей ухмыльнувшись.       По порозовевшим щекам было очевидно, что она едва мне проверила, но серьезно отметила:       — Ты поджег дом в прошлый раз. Так что, да, прости, что запираю на ночь твою дверь.       Она действительно устала. Этот дом высасывает из нее энергию. Как долго она сможет так держаться?       — Ах да, точно. Запамятовал, — я снова улыбнулся ей как можно непринужденно.       Меня бесил тот факт, что я привык к ней. Что реже думаю о Пэнси, и голову захватил новый ненавистный мне образ. Если Пэнси властвовала в моем сознании по моей доброй воли, то ее грубо выволокла из трона кудрявая бестия, нагло занимая все мои мысли.       Может, это от того, что я больше не вижу Пэнс? Ее черты живы в моем сознании, но… Ещё одна причина, по которой я постоянно рисую отдельные черты Пэнс на бумаге, — чтобы не забыть. Не забыть, как она выглядит на самом деле. Как выглядит ее улыбка в самых мельчайших деталях, как она хмурится или грустит. Ее сочные алые губы и васильковые глаза… Недавно я помнил наизусть каждую ниточку ее радужек. А теперь… Я забыл. Почему так решил? Потому что, пытаясь изобразить дорогого мне человека на бумаге каждый раз, у меня никак не получалось передать ее скулы и глаза. Не выходило.       Это все она. Все из-за нее.       Грейнджер.       От злости я крепко схватил стеклянный стакан с водой и неосознанно сжимал сильнее и сильнее.       Все это неправильно. Я не забыл Пэнси, нет. Ее рисунки спрятаны под матрацем, их даже рисунками нельзя назвать, только наброски отдельных ее черт. Где-то глаза и брови, где-то губы, где-то овал лица и уши…       Просто время само по себе нещадно. Люди забывают друг друга, когда находятся так далеко и никак не взаимодействуют.       Кажется, я услышал какой-то хруст, но не обратил внимание.       Может, это даже не попытка сбежать, и мне просто хочется дотронуться до нее?       Черт.       Хруст стал громче и наконец с последним громким звуком исчез.       — Тео!       Резко почувствовал, как что-то теплое стекает по ладони на пол. Руку пронзает боль.       — Тео, что ты делаешь?! Как ты это сделал ведь… — Она тут же умолкла. В принципе я толком ее и не слышал — так глубоко был погружен в свои мысли.       — Я…       Взглянув на руку, я сморщился больше от безобразного вида плоти с глубоко вонзившими осколками, чем от боли.       — Сейчас, — Гермиона вытащила палочку и прошептала очищающее, затем заживляющее заклинание. Осколки сперва испарились вместе с размазанной кровью, после чего края ран понемногу затянулись.       — Я ведь не могу ничего здесь разбить, разве нет? — На удивление безразлично задал ей вопрос.       — Просто… Я устала, вот и все. Можешь пойти к себе в комнату?       Я кивнул словно во сне и медленно оторвал от нее взгляд.       Она слабеет из-за слишком большого расхода темной магии. В последнее время она действительно стала кашлять по ночам, я уже так долго находился здесь, что уже различал каждый ее звук за стеной. К тому же она с каждым днём становится бледнее.       Грейнджер проводила меня до комнаты и только было хотела закрыть дверь, как я мыском ботинка помешал двери захлопнуться.       — Гермиона.       Это было слишком спонтанно. Слишком быстро и вообще не к месту. Кажется, я в первый раз позвал ее по имени. Да… И вправду.       Она лишь озадаченно посмотрела на меня, явно размышляя о чем-то другом. Тот разбитый стакан подразумевал под собой намного больше, чем простая потеря посуды и озабоченность моей раной. Она и вправду слабеет.       — Что? — она моргнула, и её взгляд не много остекленел.       — Рука болит. Кажется, ты пропустила осколок в ладони.       Враньё. Ничего не болит. Просто не хочу, чтобы она уходила, а я оставался снова один в тишине.       — А… — она потрясла головой и, распахнув дверь, зашла в комнату, включая свет. Я заметил, что она возвращается к магловским привычкам, когда глубоко уходит в свои мысли, это происходит бессознательно. Было интересно наблюдать за ней. За неимением других предметов, за которыми можно было наблюдать, я довольствовался тем, что или кто есть.       Обманщик. Тебе нравится смотреть на нее. Она добилась своего.       Нет не добилась.       Ведь…       Что ведь?       Ты сам удержал ее. И рука у тебя нихрена не болит, Теодор Нотт.       Мы сели на край кровати, и она стала разглядывать абсолютно здоровую ладонь.       Каждое касание вызывало дрожь. От страха ли? Очень хотелось, чтобы это был именно страх, а не… не… блять.       — Все выглядит хорошо. Если есть боль, она должна пройти через несколько минут. Если не пройдет, я принесу обезболивающее зелье.       Она взмахнула палочкой — и свет погас, только было хотела убрать вторую руку, как я взял ее в свою. У нее красивые руки… Как же я раньше не замечал? Если не брать во внимание женскую грудь и округлые бедра, руки — это самая красивая часть тела для меня как для художника. Мне всегда нравилось рисовать их. И сейчас ее холодные пальцы слабо цепляются за мои, сплетаясь между собой.       — Не уходи, — прошептал я, не понимая, зачем перешёл на шепот и зачем вообще говорю то, что думаю.       Гермиона вздрогнула от этого жеста, но руку не убрала.             — В смысле, подождем, — быстро добавил я, — если не пройдет — принесешь мне зелье.       Что я несу, Салазар?       — Да. Хорошо, — пожала хрупкими плечами и устремила взгляд к нашим сплетённым пальцам. Только сейчас я осознал, что все ещё держу ее и резко дёрнул рукой, усевшись ровнее. Схватился за края кровати и сжал свисающее одеяло в кулаки.       — Тео…       Я не смел поворачиваться к ней. Это было лишним сейчас.       — Прости меня…       Звон в ушах появился из неоткуда. Что?       — Прости, что поступила так с тобой. Я была неправа в том, что заставила тебя пройти через все это…       Звон усилился.       — Значит, ты меня отпустишь?       — Д-да… Но не сейчас. Не сегодня и не завтра. Тео, я тебя обязательно отпущу. Только… ещё не готова к этому.       Не выдержав гнета любопытства, я все же повернулся и заглянул ей в глаза. Казалось, она была искренней. Не лгала мне.       — Я никогда не планировала держать тебя здесь вечно. Просто хотела, чтобы ты был рядом. Просто хотела… Избавиться от одиночества.       Избавиться от одиночества… — эхом прозвенело в голове.       А ведь я ее понимаю. Просто не имел и не имею той смелости и решимости, которой обладает она.       Гермиона такая красивая при лунном свете. Выбившаяся из прически кудряшка мешала, и я неосознанно протянул вторую руку к ней, чтобы убрать прядь за ухо. У нее очень мягкие шелковистые волосы. Хочу ещё раз дотронуться до них.       Это безрассудство.       Пальцы, что только что наслаждались мягкостью ее волос, теперь невесомо провели линию по ее скулам и опустились к аккуратному подбородку. Большой палец сдавил ее нижнюю губу, чуть оттянув вниз.       Теодор, это ненормально!       Интересно, какая она на вкус?       Остановись!       Но тело не слушалось, и я наклонился к ней, краем сознания заметив, что она перестала дышать. Она судорожно выдохнула, и я почувствовал, как влажный воздух мазнул мой подбородок. Я разрушил удушающие миллиметры расстояния и впервые нежно поцеловал в мягкие влажные губы.       Ещё не поздно отступить!       Руки потянулись к ее затылку и зарылись в мягкие кудрявые волосы. Она трепетно и даже неуверенно ответила на мой поцелуй.       На вкус она — как горький шоколад.       Теодор, опомнись!       Ее пальцы скользнули по моей шее, а затем к плечам, крепко вцепившись в них ногтями.       Ты ее ненавидишь.       Да. Ну и что?       Терпение исчезло, остались безнадежность и отчаяние. Я обнажил ее грудь, потянув за края ее голубой майки вверх, на секунду разорвав наш поцелуй. Небольшая, но красивая грудь, идеальная, на мой взгляд.       Это добром не кончится.       Она целует мне шею, проведя языком от яремной ямки до самого мочка уха и легонько кусает, отчего невольно у меня вырывается шумный выдох.       Теодор, подумай о последствиях!       А мне плевать на последствия. Я хочу ее, вот и всё.       И тут же я накрываю ладонью подбородок двумя пальцами, оттягивая губы вниз, она раскрывает маленький ротик, и я касаюсь ее влажного языка. Тоненькая ниточка слюны потянулась вниз, когда я убрал руку с ее просящего рта. После, вцепившись зубами в ее нежную грудь, втягиваю плоть, оставляя багровый след.       Я никогда еще никого так не целовал: подобно мятежному взрыву, что заставил почувствовать себя свободным и раскованным. Я прекрасно знал, кого целую, знал, что мне не стоит к ней прикасаться, но в тот момент мне было все равно. При ближайшем рассмотрении, мне и сейчас было все равно.       Я вернулся к губам, проглатывал ее вздох. Движения были беспорядочными и почти дикими, когда я посасывал и жадно покусывал ее прохладные влажные губы. Она не отставала: лизала, щипала в ответ с растворяющейся нервозностью, впивалась дрожащими пальцами в мои плечи. Мои ладони обрамили ее лицо, а затем погрузились в каштановые кудри, вызывая у Грейнджер стон, который заставили мои бедра дернуться.       В следующий момент почувствовал, как она ногтями впилась в кожу головы и в кулак зажала волосы, притягивая меня ближе. Так близко, как только могла; так, что я почувствовал, как ее мягкая грудь вплотную вжалась в мои ребра через ткань моей рубашки. Я ощущал потребность, клокотавшую внутри нее. Да я и сам не уступал: сжимал в своих объятиях словно отпусти ее сейчас — потеряю что-то ценное.       В момент страсти меня посетила простая и до боли очевидная правда.       Она — моя.       Это так неправильно. Я этого не хотел. Но сейчас… даже хорошо. Да, это восхитительно. Ведь она принадлежит мне. А её любовь… немыслимо, она готова растрачивать свою жизненную энергию только, чтобы любимый человек был рядом.       И вторая мысль, ударившая в голову, окончательно взбудоражила сознание: так меня еще никто не любил. Никто…       Хриплый стон Грейнджер проскользнул по моему слуху и вернул в настоящее к ней. Прижимаясь ближе, я опрокинул ее, вжимая в кровать, и опустил руку между нашими телами, просовывая между бедер, чтобы снять её спальные шорты. Отодвинув нижнее белье, я глубоко вошел в нее двумя пальцами, а большим начал массировать клитор, заставляя Гермиону дрожать.       Я прервался, чувствуя, что она слишком близка к оргазму, и заставил ее облизнуть мои пальцы, после чего обвел окружность вокруг её соска, обильно смочив его её же слюной. Ей понравилось, от чего она протяжно простонала и испустила гортанный выдох, когда я провел средним пальцем по выемке влагалища, размазав смазку. Складки влагалища разгладились от сокращающихся стенок, большие половые губы набухли под натиском возбуждения, а малые обрели выраженную твердость, расслабив и увеличив входное отверстие.       Пальцы легко скользили по влагалищу, окунаясь во влажность естественного лубриканта. Пространство погрузилось во вкусный запах похоти, а температура в помещении волшебным образом перешла на уровень душного зноя. Палец закружил по клитору, ускорив трение. Гермиона широко открыла рот, чтобы сделать вздох.       — Гермиона… — Собственный неистовый голос, преисполненный потерей самообладания, ударил по барабанным перепонкам. Её тело отреагировало на него неожиданным конвульсивным скачком, заставив ослабить руки. Характерные влажные звуки от движения руки по сочным складкам прогнали царапающую душу тишину, а наше состояние приблизилось к изумительному сумасшествию. У неё от горячей дрожи, вызвавшей онемение в ногах, а у меня от ощущения скользкой, густой секреции, возникшей вокруг её клитора.       Ее трусики смочились от обильной влаги, и я решил избавиться от них свободной рукой.       С безумным благоговением я проглотил ее вздох и жадно поцеловал. Она была такой ранимой сейчас и до жути хрупкой, что появилось желание распять её на полу, чтобы свободно рассмотреть все женские прелести. Запомнить каждый миллиметр ее тела, прежде чем тревога разрушила бы прекрасный образ.       Впиваясь ногтями в мои плечи, Гермиона бедрами вторила движениям моих пальцев, слишком поглощенная, чтобы сопротивляться. Салазар, ее руки, как же они мне нравятся — в моих волосах, на моей коже, — и прямо сейчас они приносили мне наслаждение, заставляя сердце трепетать.       Но этого было недостаточно.       — Еще! — приказала она, а я вдруг ощутил резкий прилив тепла по всему телу. Щеки покраснели, ладони стали влажными и, о, нет… я мог бы поспорить, что не нащупал бы привычной тяжести яиц, поскольку член наполнился кровью от чрезмерного возбуждения.       Гермиона, нет, эта сука могла одной фразой выбить из меня весь дух. И я, поддавшись моральному мазохизму, попросил добавки:       — Умоляй меня.       Ответ не заставил себя ждать:       — Тео… Тео, не останавливайся…       Но желание отомстить ей взяло вверх, и я вытащил пальцы из вожделенного влагалища. Она жалобно простонала, схватив в кулаки одеяло.       Помяв ее оголённые бока с обеих сторон, я направил руки вверх, медленно погладил рёбра и приложил ладони к груди, очертив большими пальцами нижние контуры. По привычке делал всё синхронно, чтобы удвоить приятные ощущения от прикосновений к её телу. Я был уверен, что каждый палец, прикасаясь к мягкости, обретал сумасшедший импульс, который передавался по рукам и, доходил до мозга, наполняя его нестерпимым жаром и зарядами тока, заставляя терять голову.       Поднялся выше и надавил большими пальцами на соски, а затем ослабил напор и невесомо, почти воздушно погладил напряженные кончики. Гермиона нахмурилась от внезапного, непроизвольного вздрагивания, которое не смогла предотвратить. Увидев появление мурашек на её теле, я наклонил голову, прикусил сосок, больно потянув к себе, и нехотя отпустил. После того, как я более настойчиво и быстро закружил подушечками пальцев по ареолам, заметил её участившееся дыхание с появлением румянца, не выдержал и придвинулся ближе, нарочито привлек её внимание неспешной скоростью и горячим дыханием, ласкающим кожу. После прижался к нижней губе, слегка всосав её в себя. Глаза не закрывались, а мутным взором смотрели вблизи на совершенно новые черты её лица. Собственное состояние вновь нарастающего возбуждения отправилось на второй план, оставив в лидерах алчущую необходимость показать Грейнджер грани непреднамеренной экзальтации.       Немедленно убрав руки и, подхватив под бедра, закинул ее ноги себе на талию. Ее мокрые, набухшие от стимуляции половые губы коснулись моего паха, отчего я уже был не в силах сдерживать желание. Я не доверял себе. Стал терять голову. Контроль. Да о чем я говорю! Он уже давно потерян. Я был настолько возбужден, что мышцы болезненно пульсировали от напряжения.       Я снова впился в нее поцелуем и, черт возьми, мне было мало. Мне хотелось кусать ее губы часами, агрессивно выбиваясь в ее проклятую вульву.       Сейчас была только она.       Она. Она. Она.       Гермиона разорвала поцелуй, простонав мне в губы:       — Тео… Тео, прошу тебя…       Зажал ее нижнюю губу между зубами, чтобы задушить ее стон, и скорее избавился от штанов вместе с бельем, ненадолго отстранившись.       Грейнджер соблазнительно лежала передо мной с раздвинутыми ногами, влажной киской и напряженными сосками, поблескивающими от слюны, по ложбинке стекала капелька пота, а живот подрагивал так же часто, как и грудь из-за тяжелого дыхания. Я схватил ее за шею и снова наклонился, был так близко к её лицу, что вдохнул запах со своей руки — господи-боже — запах возбуждения. Недолго думая, я снова опустил руку к преддверии влагалища и вошел в нее двумя пальцами, а второй — небрежно размазал белесую жидкость по пухлым губам и носу. Гермиона тоже уловила солоноватый привкус собственного сока, а после вздрогнула, когда мой язык слизал капли с её подбородка и провел дорожку по моим пальцам.       — Оближи, — мой шепот был еле слышен, поскольку терялся контроль. Она не сразу поняла, что я говорю и потупила взгляд. — Открой ротик, ты же любишь быть послушной.       Она покорно раскрыла рот. Глухо втянув в нос побольше воздуха, я надавил на нижнюю губу. Два пальца проскользнули в приоткрытый рот, колечко губ мягко сжали их так, что я подумывал о том, чтобы вместо них дать ей в рот свой напряжённый член… Сделал несколько аккуратных поступающих движений и выдернул пальцы с хлюпающим звуком, заскользил по ключице, обвел полушарие груди и спустился ниже, словно чертил очередную картину невидимой влагой ее рта.       Медленно убрал ладонь с её лица и, засунув пальцы в свой рот, слизал остатки смазки.       Приподняв Грейнджер немного выше, я обхватил член рукой, размазывая общую влагу оставшейся на руке. Я боялся, что кончу слишком быстро, ведь на самом деле достаточно давно ощущал тесноту в штанах, еще когда разглядывал, как ее нежные пальцы перебирают каштановые кудри и переворачивают страницу за страницей. Столько было мыслей о ее пальцах, и на что они могут быть способны, Салазар!       Я провел головкой по ее клитору, отчего Гермиона вздрогнула и едва слышно прошептала «Да…».       Не-ет, милая.       В набухшую, давно готовую к половому акту вульву вошла только головка, и я намеренно остановился, чтобы замучить Грейнджер ожиданием. Она протяжно и жалобно застонала, но не стала возражать, ведь знала, что я делаю и зачем. Она прекрасно понимала, что это ее небольшое наказание.       Я вышел из нее, из-за чего Грейнджер разразилась проклятьями и вцепилась мне в плечи. Она со стоном молила, настаивала, взывала подо мной, слабо отбивая кулаками грудь, чтобы я продолжил, вошёл в нее наконец.       Но я был непреклонен в своем решении.       В нее снова вошла только головка, и спустя несколько медленных поступательных движений покинула влагалище, оставив Грейнджер в истерике.       Как было приятно наблюдать, как она зависит от меня. Но я уже сам был на грани. И потому без предупреждения я резко, больно и до упора вошел в нее, она вскрикнула, но крепче сжала меня ногами, углубляя проникновение. Я резко выдохнул от такого неожиданного и бесстыжего движения, но именно это и было мне нужно: позволить инстинктам взять верх, отказаться от голоса разума.       Отказаться от обдумывания.       Отказаться от всего, кроме боли и зова плоти.       Она хватала меня за руку, шею, лицо — за все, что помогло бы нам стать еще ближе. Раствориться друг в друге. Она охватила меня ногами, словно тисками, прижимая к своему сладкому теплу так плотно, что я вздрогнул. Ослепляющая похоть. Необузданность. Полная откровенность. Я вбивался в нее, руководствуясь отчаянными ее движениями, рождая ритм из взаимных толчков и звуков соприкасающихся влажных тел. Всё быстрее и быстрее. Неистово. Яростно. Дико.       Чертово трение везде: от наших скрежещущих зубов, глухих ударов бедер и царапающих рук; все было затянуто влажным паром и эхом стонов. И Гермиона была живой; извивалась, чуть не сбивая с ног, пытаясь обрести освобождение. Обрести огонь. Она издала приглушенный стон, когда я снова толкнулся бедрами. Вытащив член, снова толкнулся до конца, вдавив содрогающееся тело в кровать. Общей смазки стало так много, что каждая фрикция сопровождалась чавкающими звуками от быстрого трения.       — Д-да!.. — выдохнула она, приоткрывая губы и запрокидывая голову.       Я зарылся в изгиб ее плеча и прикусил шею, её чувствительные точки — под линией челюсти и прямо за ухом… Она царапала мою спину, подтверждая то, что мне уже было известно. Ее стоны стали громче, больше не теряясь между губ, подгоняя меня ближе к краю.       И это было правильно.       Это было правильно, потому что я ощущал, как ее мышцы начали сжиматься вокруг моей плоти, и томные вздохи Грейнджер зазвучали на пару тонов выше.       Вот оно… Ничто так не предвещало близости к блаженству, как эта дрожь по телу, означающая начало конца. Кульминация. Все и ничего. Словно легкое перышко, скользящее по холодной стали. Не контролируя себя, я вскинул голову и проскользнул взглядом по ее лицу, наполненному восторгом: глаза зажмурены, рот приоткрыт; ее тело напряглось, когда она позволила удовольствию растечься по венам, мышцам, костям. Везде, куда оно могло добраться.       Я просунул руку между нашими телами и вновь принялся стимулировать ее клитор, чтобы еще на какое-то время продлить момент наслаждения. Зачем мне нужно было это делать? Просто потому что мне нравилось смотреть, как она сейчас отдана моей власти. Что сейчас она зависит от меня больше, чем я от неё. Это дикое желание наблюдать за тем, как она получает оргазм, чуть не заставило меня самого кончить в нее. Но я сумел сдержаться. Позволил ей провести в бездумном безумии каждую миллисекунду, ожидая, пока она окончательно не расслабится.       Затем с парой резких толчков нашел свое освобождение. Я задушил свой сдавленный стон в поцелуе и вытащил член с упоением посмотрев, как уменьшился проход, через который стекало семя.       Взгляд был затуманен. Я отдался ей полностью.       Отдался тьме.       После всего произошедшего меня охватила усталость, собрал всю силу в руках, чтобы удержать Грейнджер. Я бросился на кровать от переизбытка эмоций. Мы лежали рядом, соприкасаясь тыльной стороной рук, захлебываясь беспорядочным дыханием. Капли пота рассеивались по нашим разгоряченным телам, медленно возвращая нормальные ощущения и успокаивая чувства.