An Inconvenience | Неудобство

      Ускользнув из поместья Малфоев, Грег не смог найти никаких следов Пэнси в галерее. У него дома её тоже не оказалось, так что он с глубоким чувством страха заставляет себя пройти через камин в лондонскую квартиру Пэнси.              Весёлая мелодия 50-х разливается по гостиной из винтажного магловского проигрывателя. Грег находит Пэнси, уставившуюся в тёмный деревянный пол.              А на полу — разбитый хрусталь и растекающаяся лужа того, что, как подозревает Грег, было шампанским. Он подходит к ней. Она наступит на стекло, если не будет осторожна.              — Пэнси…              Она поворачивается к нему и правой ногой приземляется точно на сверкающие осколки.              — Блядь, — Пэнси резко втягивает воздух, шипя от боли. — Блядь!              Грег достаёт из кармана носовой платок и шагает к ней.              — У тебя кровь, Пэнс? Позволь мне…              — Чёрт, да я в порядке, ясно?              Пэнси отшатывается, и это ранит Грега гораздо больнее, чем если бы она его оттолкнула. Он удивлённо отходит, поднимая руки.              — Не похоже, что ты в порядке.              — Это всего лишь кровь, — огрызается она и выхватывает у Грега платок, прижимая его к ноге. Ткань тут же окрашивается красным. Грег пытается подавить желание снова подойти к ней, взять её на руки и усадить на диван, прошептать несколько слов, вытащить осколки стекла.              Он прикусывает язык на миг, пока желание не утихает.              — Почему на полу стекло?              — Потому что я уронила грёбаный бокал, Грегори. — Пэнси сама произносит заклинание, вытаскивая застрявший в ноге осколок, и проходит к барной тележке, чтобы наполнить ещё один бокал.              Грег молча наблюдает.              Руки Пэнси дрожат, пока она наливает очередную порцию шампанского, а когда она, прищурившись, оглядывается, у Грега сводит желудок.              — Что, тоже хочешь? — непринуждённо предлагает Пэнси. — Не думала, что ты любишь шампанское. Как насчёт виски?              Она берёт стакан, но Грег качает головой.              — Что не так? — спрашивает он.              Пэнси заливается смехом и ударяет стаканом о стол.              — Всё так. Мерлин, ты такой зануда. Выпей чего-нибудь или уходи.              — Плесни мне, раз уж настаиваешь, — отвечает Грег. Пэнси победно кивает и наливает в стакан немного янтарной жидкости.              — Слава богам, — протягивает она, шагая через комнату. — Хоть кто-то ценит хорошее виски.              Она суёт ему напиток и проходит к окну, облокачиваясь на подоконник. Пэнси выглядит как образец самообладания, не считая того, что её нога подпрыгивает в воздухе, а половина бокала шампанского осушается одним большим глотком.              — Как дела у твоей матери? — отваживается спросить Грег, взбалтывая виски, но так и не поднося стакан ко рту.              Губы Пэнси поджимаются, прежде чем она одаривает его ослепительной улыбкой.              — Просто потрясающе, как и всегда.              — Правда? — Грег прислоняется спиной к стене, приподнимая бровь.              — Вполне, — отвечает она, встряхивая волосами. — Вообще-то, она сказала мне, что снова выходит замуж. Вот это да!              Он замирает.              — Замуж, можешь себе представить? — Пэнси вскидывает одну руку в воздух. — Прекрасный бурный роман с каким-то мужчиной на сорок лет её старше.              — Ты его знаешь?              — Слава Мерлину, нет, — смеётся она. — Никогда в жизни о нём не слышала. Но у него великолепное поместье на побережье Греции, так что через несколько недель она уедет на свадьбу.              — Она переезжает в Грецию? — Грег никак не может представить суровую, насупленную мать Пэнси на солнечном пляже.              — Греция, — повторяет Пэнси громче. — Греция, ты, блядь, можешь в это поверить?              — Я не…              — Она решила продать на аукционе родовое поместье моего отца, обо всём позаботилась, как всегда. — Пэнси допивает остатки шампанского.              — Я думал, тебе не нравится поместье, — говорит Грег. Она всегда жаловалась. Комнаты были слишком душными, а предметы интерьера — неоригинальными и непростительно немецкими. Вид из окна её не вдохновлял, и всегда казалось, будто дождь специально лил именно на них.              — Что? — Пэнси делает музыку громче.              — Я думал, тебе не нравится поместье!              — Этот кусок дерьма? Конечно, не нравится. — Пэнси отталкивается от подоконника и направляется обратно к барной тележке. — Не знаю, как она избавится от него, но избавится обязательно. Какой-нибудь другой идиот с радостью переедет к нам и займёт наши комнаты, мебель и… — Грег хватает Пэнси за руку, но она отдёргивает её.              — Можешь себе представить, чтобы собственная мать говорила с тобой о продаже дома, в котором выросли твой отец, и его отец, и так далее? Знаешь, что она мне сказала?              — Что она тебе сказала?              Пэнси наливает в бокал ещё шампанского и делает глоток.              — Нам оно больше не нужно, дорогая. Нам больше не нужно быть Паркинсонами. Во всяком случае сейчас эта фамилия мало на что сгодится. Сбросим всё со счетов! Легендарное наследие Паркинсонов выброшено в мусор ради греческого мудака и его галлеонов. Можешь себе представить? — её резкий смех разрезает воздух.              — Наши родители были сложными людьми, — говорит Грег, ставя нетронутый виски на столик рядом с собой. Пэнси смотрит на него.              — Всё-таки не пьёшь?              — Почему спрашиваешь? — он складывает руки на груди. — Ты настаиваешь?              Она крепче сжимает бокал, и Грег на мгновение задумывается, не разобьётся ли он у неё в руках.              — Я ни на чём не настаиваю, — стискивает она зубы. — Я тебя вообще не приглашала, но ты пришёл, вот я и предложила тебе выпить.              — Я пришёл к тебе, потому что волновался! — восклицает Грег. Он уже сто лет не пробивал ничего кулаком, а стена очень кстати выглядит ужасно соблазнительно. Если бы только он мог стукнуть по ней костяшками пальцев, чтобы Пэнси поняла, как он серьёзен. Но для этого существует дерево. Вот для чего нужна резьба, строгание и полировка. Этому он научился — его руки предназначены для того, чтобы создавать, а не ломать. Не разрушать, а только строить, только созидать красоту.              Грег сознательно разжимает кулаки.              — Ты весь день провела с матерью, я застал тебя с красными глазами и битым стеклом по всему полу, а ты просто не хочешь сказать мне, в чём дело!              — Дело в том, что я Паркинсон, — огрызается Пэнси. — Она говорит, что нам больше не нужно быть Паркинсонами, но я, мать твою, Паркинсон, и это моё чёртово поместье, и она не может просто умчаться в Грецию и сделать вид, что ничего не было, потому что я ещё есть. Она хочет всё стереть? Я бы посмотрела, как она попытается стереть меня.              Боги.              — Пэнси, — Грег приближается к ней, — выключи музыку. Давай.              Она отступает.              — Хватит, ладно? Я вообще не понимаю, что ты здесь делаешь.              — Я пытаюсь с тобой поговорить!              — Чёрт, да просто уйди! — кричит Пэнси. — Мы с тобой не семья. Ты мне, блядь, не парень. Заметь, я вышла замуж за Блейза, а не за тебя.              Грег вздрагивает и делает шаг назад. Он надеется, ему не привиделась вспышка сожаления, промелькнувшая на её лице, но, что бы это ни было, оно исчезает, и ему остаётся смотреть на Пэнси, на губах которой жестокая усмешка, а в глазах — яростное презрение.              — Хочешь, чтобы я позвал Блейза?              — Мне не нужен Блейз, — отрезает она. — Я хочу, чтобы ты ушёл.              Хорошо. Хорошо.              Грег поворачивается к камину, но музыка по-прежнему слишком громкая, и Пэнси всегда говорит так много, и он нутром чует, что, возможно, проблема в том, что он сказал недостаточно, поэтому замирает с горстью летучего пороха и шагает обратно в комнату. Он достаёт волшебную палочку, останавливает проигрыватель, и тишина застает Пэнси врасплох.              — Я знаю, что ты никогда не выйдешь за меня замуж, — говорит Грег. — Знаю, ты не хочешь, и меня это не волнует. Только если ты счастлива. Но не говори, что мы не семья. Мы с тобой оба знаем, что это неправда.              Пэнси не отвечает, поэтому Грег, качая головой, ступает в камин и исчезает во вспышке зелёного сияния, не замечая, как блеснули её глаза. Пэнси опускается на диван, роняет очередной бокал, и он разбивается об пол, как и предыдущий. Она зарывается лицом в подушку, сотрясаясь от рыданий.              Мгновение спустя камин снова оживает. Пэнси поднимает залитое слезами лицо и встречается с Милисентой.              — О Пэнси, — вздыхает она, устраиваясь рядом на диване. — Иди сюда.              Пэнси падает в объятия Милисенты и плачет ей в плечо.              — Что случилось, Пэнс?              — Она уезжает, Милли, — всхлипывает она. — И я всё испортила.              Она всё испортила.       

***

      Новые свечи с иллюминационными чарами красиво освещают стол в библиотеке, и Драко даже не против, что Гермиона отлевитировала две свечи в его сторону, когда он открыл «Ежедневный пророк». Сперва он бросил на них несколько недоверчивых взглядов, но уже через несколько минут забыл об их присутствии и Гермиона заулыбалась. Он больше не щурится сквозь очки, переворачивая страницу.              Гермиона возвращается к своим делам, принесённым домой из офиса, и устраивается поудобнее. Стулья, которые она заказала, прибыли только вчера, и они наконец-то подходящей высоты для работы за большим столом в библиотеке. Однако ноябрьский холод ещё чувствуется сквозь стены, и Гермиона постукивает пером по пергаменту, размышляя, не оставить ли в библиотеке пару пледов или, может, найти какие-нибудь гобелены. Возможно, они с Драко могли бы вместе изучить согревающие чары и придумать способ усилить их или хотя бы уплотнить стены, чтобы сырость не проникала внутрь.              Она делает ещё одну пометку на полях лежащего перед ней листа, а затем украдкой смотрит на Драко. Его больная нога опирается на низкую подставку, он сменил свой ежедневный чёрный свитер на подчёркивающий широту его плеч тёмно-синий.              Драко слегка поджимает подбородок, будто что-то в газете его заинтересовало. Он подаётся вперёд, наклоняет голову и…              — В газете опубликовали объявление о новых должностях в Министерстве, — он поднимает взгляд. — Не знал, что тебе уже сообщили.              Гермиона пожимает плечами.              — Ничего особенно удивительного.              — Ты не выглядишь довольной, — хмурится он, откладывая газету. — Я думал, ты обрадуешься больше.              Настала очередь Гермионы в замешательстве склонять к нему голову.              — Я просто… — она запинается. — Мне, наверное, приятно, что нас с Милисентой назначили управляющими. Просто мы этого и ждали, вот я и не придавала этому особого значения. Конечно, у меня много идей, как повысить эффективность нашего отдела, и мы внедрим несколько новых стандартов по всем направлениям работы. Мелвина Пентворта перевели в Магические популяции, так что мы от него наконец-то избавились, хотя он оставил нас с…              Драко снимает очки, и Гермиона замолкает на полуслове. На самом деле, на половине мысли, потому что, кажется, забывает, что собиралась сказать об ужасных системах организации Мелвина Пентворта, когда видит, как Драко двигает челюстью и смотрит на неё со свирепым блеском в глазах.              — Надеюсь, ты понимаешь, что это полный бред, — стискивает он зубы. — Они просто кучка идиотов.              Гермиона моргает.              — Что?              Драко качает головой и тянется за пером.              — Хочешь, я попрошу Грега вмешаться? Уверен, он сможет во всём разобраться. Передай мне, пожалуйста, какой-нибудь пергамент.              — Попросишь Грега вмешаться? — эхом отзывается она.              — Не бери в голову, я сам возьму, — рычит Драко, направляя палочку на стопку пергамента. Несколько верхних листов вихрем летят к нему.              Гермиона откладывает перо.              — Драко, о чём ты говоришь, во что Грегу вмешиваться? Какое он имеет к этому отношение?              Он поднимает на неё взгляд, отрываясь от яростного письма.              — Сейчас у меня уже нет большого влияния в Министерстве, но у Грега есть. Он разберётся, что там за кумовство, или сексизм, или любая другая хрень, из-за которой Мелвин, блядь, Пентворт попал в Отдел магических популяций вместо тебя.              — Это не кумовство, — настаивает Гермиона. Боги, о чём он?              — Не кумовство? — Драко усмехается и закатывает глаза. — Не смеши меня, Гермиона. Как, чёрт возьми, он мог добиться перевода вместо тебя?              — Я не подавала заявление.              Перо Драко замирает.              В комнате воцаряется ледяная тишина.              — Ты не подавала заявление на перевод? — недоверчиво уточняет он. — Ты говорила, что хочешь работать в этом отделе.              — Да, но я жду своей очереди. Обычно они разрешают переводиться только управляющим или тем, кто выше. Меня только повысили, так что я подожду до следующего года.              Драко выглядит так, словно никак не может решить, взорвать ему или самому взорваться. Гермиона откидывается на спинку стула, а он наклоняется вперёд, прищурив стальные глаза.              — Но ты — это ты, — цедит Драко. — Ты не просто какой-то прохожий с Косого переулка. Что значит «не подавала заявления»?              Гермиона вздрагивает.              — Я не могу просто так пробиваться наверх только благодаря своему имени, — огрызается она, складывая руки на груди. — Я должна заслужить перевод собственными заслугами, как и все остальные. Тебе не кажется, что немного чересчур обвинять Пентворта в кумовстве, а потом настаивать на том, что я должна была использовать свою репутацию, чтобы получить то, чего хочу?              — Ты… ты… твоё имя, — бормочет Драко. — Боги, Гермиона, ты сравнивала свои отчёты с отчётами Пентворта? Может, он и проработал на год дольше, но у тебя было почти столько же дел, сколько и у него.              Она знает. Но сейчас не её очередь подавать заявку на перевод. Ещё год, и тогда, конечно, она сможет начать этот процесс, как и все остальные в отделе.              — Да, но у него всё равно больше опыта и…              — И взгляни на список дел! — восклицает Драко. — Ну и что, что у Пентворта на пару дел больше, чем у тебя? Ты взяла на себя в два раза больше работы, связанной с магическими существами. Пентворт побывал всюду. Он не проявил никакой инициативы, чтобы хотя бы специализироваться в каком-то конкретном отделе, не то что заслужить перевод. Он соглашался на дерьмовые сделки как минимум в трети своих дел и…              Гермиона собирается прервать его, чтобы спросить, откуда Драко знает список дел Пентворта, но он поднимает руку и продолжает:              — И я говорю о дерьмовых сделках, Гермиона. Не как та история с гранианскими волосами, из-за которых я мучился, а реально дерьмовые сделки, которые закончились тем, что наше Министерство выставило себя кучкой идиотов и тебе пришлось прибирать за ним. Не надо тут сидеть и рассказывать, что ты не подала заявление из-за какой-то бюрократической ерунды. Мне всё равно, зовут ли тебя Гермиона Грейнджер, Золотая девочка или какая-нибудь Джанет из Виндингтона. Любой, у кого есть грёбаные мозги, может заглянуть в бумаги и увидеть, что ты более квалифицирована, чем этот кусок дерьма, идиот Пентворт, к чёрту имена.              — Откуда ты знаешь, над какими делами я работала?              Лицо Драко покраснело от разглагольствований, а светлые волосы упали на лоб. Его щёки разгораются ещё ярче от вопроса Гермионы.              — Из газет, откуда ещё, — выдыхает он. — Они публикуют все дела в разделе «Работа Министерства».              — Никто не читает этот раздел, — возражает Гермиона. Текст там сухой, скучный и полон несущественных деталей. «Пророк» посылает на все слушания дряхлого старика, чтобы тот практически слово в слово записывал все обсуждения и окончательные решения. Его заметки сразу попадают в печать, и от этих длинных абзацев больно даже Гермионе. Громкие и броские истории, хвастающиеся заметными успехами Министерства и рукопожатиями с иностранными высокопоставленными лицами и знаменитостями, публикуются на первой полосе или восхваляются в редакционных статьях.              — Ну, а стоило бы, — парирует Драко. — Там есть чему поучиться.              У Гермионы сжимается грудь при виде сурового выражения его лица, и что-то шевелится прямо под сердцем. Чувство тяжёлое, извилистое, слишком тёплое и пронизывающее всё тело. Совершенно дурное и всепоглощающее.              Однако в то же время бесспорно приятное, даже если ей тут же хочется стряхнуть его с себя и закупорить навсегда.              У неё перехватывает дыхание, но она сглатывает, откладывая перо.              — Почему ты следишь за моими делами?              Почему они его волнуют?              Драко поворачивает голову к камину и проводит дрожащей рукой по затылку. Его пальцы скользят по тонким волоскам, и Гермиона стискивает зубы, чтобы отогнать желание встать, подойти к нему и заменить его пальцы своими.              Она теперь знает Драко Малфоя лучше, чем когда-либо думала, но не может избавиться от ощущения, что изучила его недостаточно.              — Ты делаешь важную работу, — наконец произносит Драко, поворачиваясь к ней. — Торговля и регулирование оказывают огромное долгосрочное влияние на нашу экономику.              — Почему ты следишь за моими делами?              Её делами последних пяти лет.              — Ты моя жена, — резко отвечает он. — Конечно, я слежу за твоими делами. Я должен знать, чем занимается моя жена, разве нет?              — Ты всегда можешь спросить, знаешь ли.              Драко фыркает.              — Ну, ты же не всегда рядом, так что я читаю газеты.              — Сейчас я рядом, и я не против… Я ценю твой интерес к моей работе.              В глазах Драко мерцает свет свечей, пока он смотрит на неё в ответ. Или это нечто совсем другое? У Гермионы снова перехватывает дыхание, ей хочется сесть рядом с ним, укрыть ноги пледом — не забыть заказать пледы — и поговорить. О том, каким глупым было последнее предложение Пентворта или какую невероятно возмутительную историю ей рассказал посол Германии. Знал ли Драко, что этот самый немецкий посол на днях шепнул ей, будто она — его любимая сотрудница, хотя он убеждён, что Гермиона умело обводит его вокруг пальца, принося лучшее вино и его любимые грибные пирожные?              В конце концов, именно Драко рассказал ей о предпочтениях посла Германии.              — В следующем году, — Драко постукивает костяшками пальцев по низкому столику перед собой и снова поднимает газету, встряхивая её. — В следующий раз ты подашь заявление о переводе. Больше никакой проклятой чепухи с ожиданием очереди.              — В следующий раз я подам заявление, — соглашается Гермиона.              Он кивает и утыкается головой в газету, его щеки розовеют.              Гермиона не может сдержать широкой улыбки, которая расплывается по лицу. В комнате теплеет, и она решает, что им не понадобятся гобелены, чтобы скрыться от холода. Она опускает взгляд на лежащее перед ней дело и оставляет ещё несколько заметок, но минуты идут, и ей становится всё труднее и труднее сосредоточиться. Драко не перевернул ни одной страницы, и она гадает, не погрузился ли он тоже в свои мысли.              — На следующей неделе Поттеры устраивают ещё один винный вечер, — прерывает тишину Гермиона. — Джинни упомянула, что Рон приведёт Фрэнсиса, так что это может быть хорошей возможностью осторожно расспросить его о дяде.              Драко переворачивает страницу, но не поднимает глаз.              — Надеюсь, вы все будете осторожны. Не хочу, чтобы он побежал обратно к дяде с рассказами о своих чересчур любопытных друзьях.              — Ты мог бы прийти, если хочешь.              Её предложение завладевает его вниманием. Глаза Драко перестают скользить по странице, плечи напрягаются, челюсть сжимается.              Гермиона чувствует, что сказала что-то не то, но не может до конца понять, что именно.              — Если не хочешь, я уверена, мы справимся. Я просто подумала…              — Я приду, — говорит Драко, поворачиваясь к ней с горящими глазами. — Я могу… я хотел бы… прийти.              Она кивает.              — Хорошо. Я скажу Джинни.              Он возвращается к чтению с всё таким же суровым выражением, а Гермиона опускает голову с уже знакомой ей широкой улыбкой, делая ещё одну пометку на полях.