Ледяная клетка

Вопреки всем ожиданиям Марка, с мамой они прощаются долго, так, словно не встретятся ещё целую вечность, а не какой-то там месяц, что пролетит так, что они этого даже не заметят. Она стискивает его в крепких объятиях, отказываясь отпускать, несмотря на шутки Дани и утекающее, как песок из-под пальцев, время. Марк мягко усмехается. — Ну ты чего? — бормочет он в худое женское плечо, чувствуя, что у него, кажется, даже уже затекла спина, — Мы встретимся через месяц, мам. — Я знаю, — отвечает она, отстраняясь, наконец, кладёт свою ладонь на его лицо, — Наверное, это будет самый долгий месяц в моей жизни. — Боже, вы такие сентиментальные, — фыркает Даня, привлекая к себе внимание, закатывает глаза, — Я боюсь представить, что будет после поездки в Россию. — В кого ты такой неугомонный? — вздыхает мама, выпуская Марка из своих объятий, поворачивается к Назару и, не дожидаясь ответа Дани, переключается на него, — Дай и тебя обниму. Пока она мучает свою следующую жертву, Марк спешно подбирает с пола рюкзак, отбивает кулачок скучающему Дане, желая ему счастливого Рождества и хороших каникул, и в полной боевой готовности ожидает конца этого поистине долгого прощания. Мама, наконец, отпускает Назара, что-то шепчет ему напоследок и, вздохнув, кивает. — Хорошей вам дороги, — говорит она, — Напишите, как доберётесь до Питера. — Напишу, — отзывается Марк, наблюдая за тем, как Назар треплет Даню по голове, хватается за ручку двери, — Мы пойдем, там уже такси ждёт. Скоро увидимся, не скучайте. — Был рад познакомиться, — подаёт голос Назар, оставив Даню в покое, — Счастливого вам Рождества. — И вам, — отвечает мама, — Приезжайте ещё. Мы всегда рады вас видеть. — Особенно если вы начнёте разбираться в баскете, — встревает Даня, растянув губы в широкой улыбке, — До встречи. Мама вздыхает, вновь принимается причитать на тему невыносимости отдельно взятых детей, под шумок Марк подхватывает Назара под локоть и выскальзывает за дверь ещё до того, как кто-то успел это уловить. Переглянувшись, они синхронно усмехаются и идут к тачке, что ждёт их, наверное, уже четверть часа. Что-то не везёт водителям на них, то приходится терпеть опоздания, то мозгоебство от Жени. Русские во всей красе, блять. Хотя на этот раз фортуна все же поворачивается к ним лицом, и вполне доброжелательный таксист средних лет не ругается за задержку, уточняет ещё раз, куда ехать, и увлекает их в занимательную беседу обо всем и ни о чем. Марк в который раз подмечает для себя, что Назар вполне сносно говорит на английском, и решает уточнить этот момент позже. Вместо этого лезет в телегу. Маша: Вы проверили паспорта? У вас вылет через два с половиной часа. 16:33 Улыбнувшись, он быстро набирает ответ. Марк: Конечно. Уже едем в Хитроу. 16:51 Новое сообщение не заставляет себя долго ждать. Маша: Хорошо. Мы с Димой встретим вас в Пулково. 16:52 Марк: Это необязательно. 16:52 Маша: Я не спрашивала разрешения. Что вам приготовить? 16:53 Марк беззвучно усмехается, бросая все попытки остановить Машу, просит только особо не заморачиваться и блокирует мобилу. За окном плывет вечерний рождественский Лондон — манящий и как всегда туманный, вполне красивый, даже привлекательный, но Марк все равно ловит себя на мысли, что действительно рад его покинуть. Прежнего страха и желания сбежать нет, только вот домой хочется страшно. В уже ставший родным, промозглый Питер, где ветер сносит с ног, а температура зимой падает ниже минус пятнадцати. В котором запросто можно замёрзнуть, но в котором не будет холодно. В котором ждут и любят. И в котором тепло будет, несмотря на лютующую зиму. До Хитроу они доезжают вовремя, Назар напоследок благодарит водителя за беседу, желает и ему хороших праздников и выходит из салона. Марк вылезает следом и делает глубокий вдох. Он, поверить только, покидает город, в который боялся возвращаться, в абсолютно нормальном состоянии. С надеждой когда-то вернуться к тем, кому он по-настоящему дорог. Фантастика, блять. — Идем? — Назар осторожно пихает его в плечо, — Или покурить хочешь? — Не, нахуй, — отмахивается Марк, — Потом как-нибудь. Назар пожимает плечами, разворачивается и, оглянувшись, следует к нужному терминалу. Они входят в здание аэропорта, добираются до стойки и регистрируются на рейс, после чего проходят досмотр и попадают в зал ожидания. До вылета ещё есть время, которое они оба решают потратить с пользой, и пока Назар списывается по поводу мерча, Марк разгребает огромный поток оставленных без ответа сообщений. В первую очередь он связывается с Лией, поскольку Маша, Дима и Идан уже в курсе всех событий, после пишет Ване и Дарио. Долго зависает назад чатом с Мироном, но, в конце концов, настукивает короткий месседж. Марк: Я буду в Питере завтра вечером. Встретимся? 17:44 Он не рассчитывает на быстрый ответ, откладывает телефон и вскидывает взгляд на Назара. Тот сидит, пялится в экран, прикусив нижнюю губу, из-под ворота его худака выглядывает свежий засос. Марк рассматривает его и, не давая воспоминанию о прошлом вечере ворваться в голову, спрашивает. — Ты чё задумался? — Ищу билеты в Иркутск, — отвечает Назар, не отвлекаясь от мобилы, — Маме на январь в Питер я взял, ща надо на февраль посмотреть. Она не успокоится, если я не прилечу хотя бы на пару дней. — А бабушка? — Сказала, что не хочет мотаться. Обещала прилететь летом, если получится. — Мама твоя после праздников прилетит? — уточняет Марк, получив кивок, любопытствует, — А хату то твою к тому времени отремонтируют? Или ты отель забронил? — Хату мою уже почти отремонтировали, — Назар, наконец, отлипает от телефона, смотрит в глаза, — К тому времени должна быть готова. — Съезжаешь от меня, получается? — А надо? Пожав плечами, Марк отводит взгляд в сторону. На самом деле он не хочет, чтобы Назар переезжал обратно, но как-то странно, наверное, будет начинать жить вместе уже сейчас. Нет, понятно, что до и во время праздников это удобно, но что потом то? А вот хрен его знает. У Назара же, похоже, ответ имеется. — Я не отказываюсь от своих слов, — объявляет он, — Ну что говорил тебе ещё в Питере. Можем вместе переехать ко мне и не ебаться с постоянными попытками найти окно в графике. Я студос собираюсь дома обустроить, так даже писаться можно будет прямо там. Если не хочешь, не настаиваю, но хотя бы подумай. — Я подумаю, — обещает Марк, подозревая, что уже знает, как ответит на выдвинутое предложение, — В принципе, идея неплохая. Если, конечно, хозяин хаты не будет против. — Допизжусь, — усмехается Назар, — После того, как я ему на свои бабки хату отремонтирую, он вряд ли будет бузить. В крайнем случае найдем че-нибудь ещё, это не такая большая проблема. — Тоже верно, — Марк вздыхает, озирается по сторонам, — Будешь кофе? Я че-то спать хочу пиздец. — Можно. Они находят кофеавтомат, Марк шарится по карманам, ища наличку. К ним подходит молодая девушка с яркой сумкой, уточняет, не смогут ли они посторожить ее вещи, пока она ненадолго отойдет. Назар бодро соглашается, указывает на места, где они сидят, чтобы она после смогла отыскать их, и обезоруживающе улыбается на все ее благодарности. Марк вспоминает о своем наблюдении. — Ты неплохо говоришь на английском, кстати, — подмечает он, тыча на кнопки кофеавтомата, — В универе учил? — Со школьной скамьи, — хмыкает Назар, принимая свое американо, — Мама считала, что мне обязательно нужно знать иностранный язык, поэтому до класса десятого я ходил на занятия с репетитором. Ну и в универе учил. Еще я много слушал зарубежный хоп, прокачал разговорный язык. За сленг особо не шарю, но кое-что понимаю. — Заметно, — Марк вытаскивает свой стакан с кофе, прихлебывает из него, — Я почему-то думал, что у тебя с языками не очень. — Один хуй разница русский акцент, — Назар следует к их местам, тащит за собой сумку, — От него так просто не избавишься. Это надо с носителями постоянно говорить, чтобы перенять их манеру речи. — Нужна практика? Назар непонимающе хмурится, пока складывает вещи девушки, попросившей посторожить их, под сиденье, затем до него доходит, что к чему, и он, улыбнувшись, качает головой. — Постоянно забываю, что ты знаешь два языка, — говорит он, — Тебе какой ближе, кстати? Ну в общем плане. — Русский, — без сомнений отвечает Марк, опускаясь на сиденье, — Я где-то читал, что родным для тебя языком считается тот, на котором ты думаешь. На английском я максимум матерюсь про себя. Хотя мы как-то пиздели с Мироном, он говорил, что у него в башке вечно каша. Типа русский ему ближе всего, но его временами клинит, и он начинает базарить сам с собой на немецком или английском. Иногда даже на иврите, хотя он его не прямо хорошо знает. Я все ещё не знаю, это норма, или у него уже тупо перегрузка мозгов от количества знаний. — Три языка — это сильно, — неопределенно тянет Назар, отпивая кофе из своего стакана, осторожно спрашивает, — Насчёт Мирона, кстати. Ты чё решил в итоге? Марк задумывается. Чё он решил? Да ничего, собственно говоря. Как приедет, ещё раз перетрет с Мироном и попытается выйти к перемирию путем раскрытия всех карт. Что-то подсказывает ему, что дело не только в произошедшем с Мартой, но и в чем-то ещё, в чем-то, о чем он не знает. О чем Мирон никогда не говорил по каким-то своим причинам, о чем его стоит хотя бы спросить. Марк пока не догоняет, в какую сторону нужно копать и нужно ли вовсе, но однозначно попробует сделать хоть что-то. Он будет лжецом, если скажет, что не дорожит Мироном и не хочет разобраться в ситуации. И он соврет сам себе, если признает, будто все это было правильно. Правильно не было, это факт, но даже самые близкие и самые, казалось бы, разумные могут допустить ошибку. Можно осудить за это, можно простить. Марк уже использовал первый вариант, теперь склоняется ко второму, но с поправкой. Простить, узнав все детали и подводные камни. Так ему будет проще. И вот так уже будет правильно. — Как прилетим, поговорю с ним, — выплыв из своих размышлений, говорит он, — Хочу понять, чё им двигало вообще. Ясен пень, что обижаться я не собираюсь, но разъяснить все и донести свою точку зрения я хочу. Так будет честно. — Думаешь, что у него были причины так поступить? — уточняет Назар, — Ну помимо того случая с Мартой, о котором ты мне рассказал. — Не знаю, — честно признается Марк, — Но мне кажется, что че-то за всем этим стоит. Ну не стал бы он с нихуя крутить все эти схемы. Либо в моменте кукуха поехала, либо ещё че-то. А учитывая то, что Женя его контролировала в плане проблем с головой, вряд ли это была какая-нибудь мания. Надо разобраться и нормально перетереть. Надеюсь, закроем дело за примирением сторон, как говорил Димон. — Но ты в любом случае его простишь? — Да я вроде уже. Брови Назара удивленно ползут вверх, он прикладывается к своему стаканчику, будто пытаясь скрыть такую реакцию на прозвучавшие слова, вздыхает и все же вновь подаёт голос. — Я не понимаю, как ты это делаешь, — неожиданно заявляет он, — Если бы Федя, например, сделал такую хуйню по отношению ко мне, я бы вряд ли смог его так просто простить. Даже если бы там были какие-то причины, вообще без разницы. Я бы все равно бесился какое-то время, а ты… Не знаю даже. У тебя впечатляющий скилл прощать даже тех, кто ведёт себя как мудак. Не в том смысле, что ты наивный или простодушный. Ты как будто думаешь обо всем этом на тех оборотах, которые мне недоступны. Да и другим, наверное, тоже. — Ну ты загнул, конечно, — смеётся Марк, — Назар, я не прощаю всех подряд за любую хуйню, есть разница. Мирон был со мной с тех времён, когда мне ниче, кроме дозы, не было нужно, и вытаскивал меня из всякого дерьма тыщу раз. Я ему благодарен, а ещё я знаю, какой он человек на самом деле. Это не значит, что я считаю его правым во всей этой ситуации. Просто из-за того, что у нас, как мне кажется, довольно крепкая дружба, я хочу поговорить с ним и все разъяснить. Будь он каким-нибудь левым хуем с горы, я бы просто забил на него хер и не пытался как-то разобраться. Дело не в моем, как ты говоришь, скилле, а в уровне взаимоотношений. Я уверен, что если бы Федя поступил так с тобой, ты бы тоже его простил в конечном итоге. Потому что разбрасываться людьми себе дороже. Понятно, что за некоторые вещи простить нереально, но за вот это все можно. Лично я могу, потому что Мирон мне, как ни крути, дорог, каким бы долбаёбом иногда не был. — Нихуя, — качает головой Назар, — Одно дело простить, а ты то собираешься и дальше с ним общаться. Я ща не с претензией, но это реально удивляет. Я бы не смог как раньше корешиться с кем-то, кто так со мной поступил. Не потому что я какой-то злопамятный, просто доверия бы уже не было такого. А ты можешь. Не отрицай, ты даже сам об этом сказал. Когда такое прилетает от какого-то левого чувака, проще забить и не париться, чем когда такое выкидывает кто-то из близких. Уровень взаимоотношений тут только усложняет все, а не наоборот. Ну мне так кажется. Я не говорю, что ты должен послать Мирона, я, блять, сам не лучше во всей этой ситуации. Мне просто непонятно, как у тебя это получается. Не найдя, чем ответить, Марк молча пожимает плечами и делает ещё глоток. Он понятия не имеет, что на это говорить. Ну есть у него силы простить и даже понять Мирона, и все тут. Как есть силы не обижаться на Ваню с Лией, как есть силы не ссучиться с Порчи. Как откуда-то появились ресурсы прилететь в Лондон и помириться с мамой, сходить до больницы и даже заехать на кладбище. Но все это, разумеется, неспроста. Марку кажется, что это обратная реакция. Много лет близкие люди вкладывали в него все самое лучшее, что только было в них самих, давали все, что могли и даже то, что не могли, любили, ценили и принимали его таким, какой он есть. Теперь пришло время ответить взаимностью. То тепло, что они поселили в нем, выходит наружу, и он делится им просто потому что может. Потому что так правильно. Потому что это искренне и по-настоящему. Марк уже попробовал быть тем, кем он на самом деле, как выяснилось, никогда не являлся, и ему не понравилось. Повторять прежних ошибок даже ради того, чтобы защитить себя, он не собирается. Хватит масок. Ему доступно искомое. — Как-то получается, — вздыхает он, — Я не прилагаю для этого особых усилий, поэтому мне нечего сказать. Просто так проще, вот и все. — Почему проще? — Потому что это честно, — усмехается Марк. Он понимает, что честностью во всей этой истории и не пахло, но отпускает данный момент и продолжает, — По отношению к самому себе прежде всего. Я не буду делать вид, типа я дохуя обижен, если это не так. И не буду прикидываться, что не могу простить, если могу. Близкие люди иногда тоже творят пиздец и ошибаются, но это не повод слать их. Я бы не перестал дорожить Мироном или тобой, даже если бы не смог помириться с вами. Но я могу, и это самое важное. А почему, зачем и как, меня не особо волнует. — Я и говорю — ебейший скилл, — Назар улыбается, качнув головой, подносит стаканчик к губам, — Если бы у всех он был, мир бы был совсем другим. — Лучше или хуже? — Не знаю. Но точно не таким, как сейчас. Марк хмыкает, залпом опрокидывает в себя кофе. Рассуждать о том, что невозможно, конечно, любопытно, но определенно точно бесполезно. Изменений, о которых говорит Назар, не будет, так и нет смысла сейчас сотрясать воздух теориями и предположениями. К тому же у Марка есть вопрос поинтереснее, и его хочется задать. — Ты говорил, что был у Феди с Андреем в Питере, — осторожно начинает он, — Как у них там? Нормально все? — На первый взгляд да, — пожимает плечами Назар, — Они живут вместе, но я не понял, это на постоянку или пока пишут альбом. Андрей все ещё ходит на терапию, Федя его поддерживает, как может. Меня особо не посвятили, чё к чему, я приехал сам загруженный, но вроде все там нормально. Или движется к этому. — А у тебя как с ним? — любопытствует Марк, — Ну не с Федей, а с Андреем. Перемирие? — Скорее признание того, что никакой войны не было, — Назар сминает в руке пустой стаканчик, зачесывает волосы назад свободной ладонью, — Он, конечно, та ещё заноза в заднице, да и я не многим лучше, но мы, оказывается, умеем адекватно коннектить. Андрей мне без шуток вместе с Федей сопли подтирал и придумывал, чё мне делать дальше. Он так-то дельные вещи говорил, просто я слегка в ауте был. Но в целом все ровно. — Чё посоветовали? Вскинув взгляд, Назар растягивает губы в однобокой мальчишеской ухмылке, пожимает плечами, будто намекая, что ничего такого, и отворачивается в сторону. — Пусть это останется между мной, Андреем и Федей, — немного насмешливо тянет он, — Не то, чтобы это какой-то секрет, просто не хочу трепаться. Но по факту все, что они говорили, я услышал. Андрей хорошо понимает тебя. Наверное, даже лучше, чем я. — Серьезно? — Марк удивленно вскидывает брови, утаивание деталей разговора его не обижает, хоть и любопытство преобладает, — С чего ты взял? — Вы чем-то похожи, — объясняет Назар, — Ты эмпатичный, Андрей тоже много че через себя пропускает. Но он склочный, а ты более… Не знаю, миролюбивый что ли. И по сути все, о чем он базарил, было в точку. Я ща не дразню тебя, типа кидаю затравки и при этом нихуя не рассказываю. Просто озвучиваю факт. Федя назвал меня эмоциональным бревном, Андрей сказал, что мы оба такие. Ну мы с Федей его немного отпиздили за это. Хотя на деле он был прав так-то. — Хочешь сказать, что вы отпиздили его за правду? — Это был воспитательный момент. С Андреем иногда так и нужно. Может, не будет такой язвой. Марк усмехается, Назар ему вторит. Наверное, они оба не верят, что из-за одной небольшой стычки Андрей переменится, но, возможно, оно и к лучшему. Ему не нужно перекраивать себя по чужому шаблону и становиться другим, становиться не собой. Марк догадывается, что в сознании как раз нужно что-то корректировать, ведь такая зависимость от другого человека до добра не доведет, да и были же уже инциденты, но ничего говорить не станет. Если спросят, может, что-то посоветует. Или поможет, мало ли чё. Но вставлять свои пять копеек и лезть в чужую жизнь точно не будет. Не имеет права все же. Спасать против воли бесполезно. И не всегда человек хочет быть спасённым. Рядом разносится чье-то учтивое покашливание, Марк вскидывает взгляд и видит перед собой девушку, что отдала им свои вещи. Она улыбается несколько растерянно и неуверенно переступает с ноги на ногу. — Спасибо за помощь, вы очень выручили меня, — говорит она, забирая у Назара свою сумку, закидывает ее на плечо, — Это вам. Хорошего дня. Она протягивает им коробку шоколада, сует ее в руки Марка и, не внимая слабым протестам, уходит, весело напевая что-то себе под нос. Назар тихо смеётся. — Тебя все пытаются накормить, — объявляет он, успокоившись, — Ставлю косарь на то, что в Питере Маша встретит нас и повезет к себе, чтобы ты поел. —Ты просто слишком хорошо знаешь ее, — вяло возражает Марк, прекрасно понимая, что так и будет и что Маша этого даже не пыталась скрыть, когда писала ему сегодня, — Она так же сделала, когда мы во время тура домой приехали. Иногда мне кажется, что у нее цель сделать сытыми всех в радиусе метра. — Есть такое, — соглашается Назар, — Маша в этом вопросе вне конкуренции. Она будет хорошей мамой. — Ну тестовый вариант у нее уже есть. — И она неплохо справляется, похититель чужих питбулей. Марк не выдерживает, все же пихает Назара в плечо и заходится смехом. Это даже не возмущение, да и глупо как-то отрицать, что Маша отчасти пытается играть в маму, когда дело касается Марка. С чего так повелось, откуда это взялось, хрен его знает. Будто так было всегда, константа, факт и аксиома. Не то, чтобы кого-то это не устраивало. Не то, чтобы это было плохо. Не то, чтобы Марк был против. — Подарки надо будет взять, — вспоминает он внезапно, — Мне кажется, я теперь Димону с Машей должен как минимум тачку за всю нервотрёпку. И Идану тоже. — А сам чё хочешь? — спрашивает Назар, — Ну на новый год. Есть пожелания? — Зачем ты задаешь такие тупые вопросы? — притворно ворчит Марк, — Я как бы все ещё жду свой айфон и цацки. И путевку на Бали тоже. Или хотя бы в Турцию. — Ну в Турции ты и так сегодня побываешь, — отмахивается Назар, — Вот с айфоном че-нибудь придумаю. А то сбежишь от меня ещё раз, я потом на успокоительных разорюсь. Экономически выгоднее будет потратиться на мобилку, чем на психотерапевта. — Скорее на психиатра. Я собираюсь раскрутить тебя на новую тачку. Если не получится, съебусь на историческую родину в Ригу. — Блять, а говорил, что за идею, а не за кэш. Они снова ржут, Марк на всякий случай оглядывается, чтобы проверить, нет ли рядом случайных свидетелей этого разговора. А то ещё не так поймут, да и мало ли, вдруг кто узнает. Конечно, они оба не особо популярны зарубежом, но лучше перебздеть, чем недобздеть. Проблемы с репутацией на фоне сплетен им не нужны ни при каких раскладах. — Ты сам то чё хочешь на новый год? — Тарелку оливье, стопку водки и главную фанатку под боком, — отзывается Назар, добавляет чуть серьезнее, — Меня когда вот так спрашивают, я в душе не ебу, че просить. Поэтому всегда говорю выбирать на свой вкус, мне любой подарок зайдет. — Получается, я могу сказать, что я и есть твой новогодний подарок? — Не, нахуй такие подарочки. Давай лучше айфон тогда. Марк закатывает глаза и, сложив руки на груди, отворачивается в сторону, из-за чего коробка с шоколадом падает на пол, но он даже не смотрит на нее. Разумеется, он не обиделся, да и тупая улыбка на лице выдает его, но он усиленно делает вид, что такие слова задели его до глубины души. Пока он отыгрывает роль оскорбленной барышни, сзади слышатся звуки какой-то возни, а затем вдруг чужая крепкая рука опускается на его плечо и тянет на себя. Марк все же разворачивается, но нихуя не успевает сказать, Назар сует ему в рот кусок горького шоколада и растягивает губы в ухмылке. — Жуй давай, главная фанатка, — распоряжается он, — Сладкое с тупыми обидками несовместимо, сразу серотонин поднимается. — Она горькая вообще-то, — морщится Марк, — Так что все мимо. — Зато не вредно для зубов. Снова закатив глаза, Марк все же послушно жует чёртову шоколадку, отстранённо думая о том, что пломбам такими темпами кранты, и откидывается на спинке сиденья. Совсем скоро он будет дома, и это сладкое чувство в груди замещает всю горечь. Время побегов подошло к концу. Он возвращается к истокам, к костяку, к основе. Он возвращается в Россию и к людям, что ждут его там. В кармане пиликает телефон, Марк достает его, смахивает экран блокировки и едва заметно улыбается, читая пришедшее сообщение. Мирон: Конечно. Позвонишь, как будешь свободен. Перетрем. 18:32 Марк ничего не отвечает и, вспомнив об одном моменте, говорит вслух. — Кстати, надо еще кое-че купить.

***

В третий раз перепроверив рюкзак, Порчи вздыхает, закрывает его на замок и, закинув его себе на плечо, вылезает из спальни. Эдда реагирует моментально — встаёт со своего кресла, отложив на столик вышивку, подходит ближе и, кинув обеспокоенный взгляд, уточняет. — Ты уверен, что хочешь поехать один? — она поправляет ворот его худи, поглаживает по плечу, — Я могу пойти с тобой, если нужно. — Не думаю, что это хорошая идея, — качает головой Порчи, — Будет честно, если мы поговорим с ним наедине. Один против одного — это правильно. Если мы заявимся вместе, мы только усугубим ситуацию. — Ты прав, — соглашается Эдда, — В таком случае желаю тебе удачи. Постарайся разговорить и выслушать его, а все эмоции оставь при себе. Если будет нужно, выскажешь их мне потом, но ему дай шанс открыться. Мы ведь хотим как лучше, верно? Порчи расплывается в улыбке. Его женщина хороша во всем — она смешная и веселая, далеко не глупая, очень понимающая и деликатная, когда того требуется. Она красивая снаружи и внутри, она не врёт самой себе и потому не врёт окружающим ее людям. У нее есть четкое представление, что правильно, а что нет. С ней можно быть настоящим и не пытаться строить из себя неясно кого. Порчи с ней по-настоящему повезло, и он ни за что на свете не променяет ее на какое-то там тепло. Он согласен мёрзнуть до конца своих дней, потому что Эдда способна согреть его одним своим существованием. Связь — это, конечно, хорошо. Но это не значит, что без нее будет плохо. И Порчи готов поклясться в этом собственным примером. — Да, конечно, — кивает он, обнимая Эдду за талию. Уезжать не хочется совсем, но сейчас это нужно, и он сделает это, потому что чувствует свою ответственность, от которой бегать больше не собирается, — Спасибо. Я не знаю, что бы я делал без тебя. — Полагаю, ел бы еду из доставки и не знал о том, что такое стирка, — смеётся Эдда, прильнув головой к его плечу, — Тебе не за что благодарить меня. Я люблю тебя, поэтому всегда и во всем буду поддерживать тебя. Тем более когда ты делаешь правильные вещи. Новый прилив нежности заставляет задержаться, Порчи наклоняется, целует Эдду в губы и ловит себя на мысли, что, пожалуй, пора бы уже ехать за кольцом. Не то, чтобы он тянул с этим вопросом, да и этот, как говорят в России, штамп в паспорте мало что изменит, но в определенной степени это важно. Не потому что они станут мужем и женой, а потому что это станет чем-то вроде нового этапа. Да и нет смысла откладывать, в конце концов, они не первый год вместе, и никаких сомнений в своем выборе у Порчи нет. Он любит эту женщину, она любит его, а что ещё нужно? Максимум дождаться лета, чтобы был менее плотный график для такого события и все друзья точно смогли присутствовать. Или хотя бы большинство из них. — Я тоже люблю тебя, — отстранившись, говорит он, целует в лоб и окончательно отодвигается, — Думаю, я вернусь только завтра, поэтому ложись без меня. Я позвоню тебе в случае чего. — Без проблем, — пожимает плечами Эдда, поправляя слегка задравшуюся на животе ткань футболки, — Главное, предупреди, чтобы я среди ночи не звонила Маше с Женей и не просила их срочно найти тебя. — Такого никогда не было. — Но это не значит, что такого не может случиться. Усмехнувшись, Порчи уходит в коридор. Там он сбрасывает на пол сумку, берет свою куртку с вешалки и надевает ее, попутно пытаясь залезть в кроссовки. Даже если ему не суждено замёрзнуть от этой ужасной погоды в Питере, он не хочет случайно заболеть и слечь с простудой прямо перед праздниками, на которые у него вообще-то грандиозные планы. Конечно, не факт, что они сбудутся с учётом всех событий, но Порчи пока ещё таит надежду, что все решится. И первым шагом станет сегодняшний разговор. — Я пошел, — он снова закидывает рюкзак на плечо, хватается за дверную ручку, — Не скучай без меня. Скоро вернусь. — Будь осторожен, — просит Эдда, надевая на него капюшон куртки, — Я буду ждать твоего звонка. — Договорились. Выпутатвшись из плена женских рук, Порчи выходит на лестничную клетку и пешком спускается вниз, по пути заказывая в приложении машину. Ему ехать от силы минут двадцать, но с учётом этих вечных вечерних пробок, он потратит на дорогу по меньшей мере две трети часа. Может, оно и к лучшему. Успеет придумать, как завести разговор и вытянуть то, что вытянуть на первый взгляд невозможно. На улице Порчи, пока ждёт такси, курит и рассматривает заснеженный двор. Он так и не смог привыкнуть к зимним пейзажам России, но в какой-то момент они даже начали ему нравиться, хоть и приятного в них порою мало. В жизни в этой стране вообще много минусов, но есть один большой и весомый плюс — здесь обитают люди, рядом с которыми все недостатки превращаются в пыль. Рядом с которыми неважно, какой вид за окном, потому что они ценнее привычного климата и менталитета. Рядом с которыми ему хорошо, и это, наверное, самое главное. Подъезжает машина, Порчи бросает бычок в мусорку и ныряет салон. На ломанном русском он здоровается с угрюмым водителем и пристёгивает ремень безопасности, отправляясь в путешествие по вечернему Питеру через сотню пробок. За столько лет он так и не смог нормально выучить этот ужасно сложный и невероятно красивый язык, на котором говорят все его близкие друзья. Он осилил, и то не с первого раза, «здравствуйте», «до свидания», «как дела» и «хорошо». Ещё, конечно, почти весь русский мат, но брань всегда давалась ему легко. Не то, чтобы этим можно гордиться. Не то, чтобы этого стоит стесняться. Пока такси преодолевает непростой путь до точки назначения, Порчи пялится в потолок и вертит в руках свой телефон, думая о том, как и что ему говорить. В принципе, примерный план действий у него есть, но не факт, что все пойдет по этому самому плану. Все вообще часто идёт через задницу, в этом он успел убедиться неоднократно. Но сегодня ему обязательно нужно, чтобы все сложилось хорошо, потому что только так можно будет что-то исправить. Признаться честно, Порчи не считает себя плохим человеком. Он вообще не любит вешать ярлыки вроде «плохой» и «хороший», потому что делить мир на чёрно-белое глупо и необдуманно, но конкретно в данной ситуации он относит себя к виновной стороне. И он вовсе не оправдывает себя, только вот понимает, что иначе, наверное, не мог. Вся эта ситуация с Марком не нравилась ему изначально. Быть вернее, ему нравилось, что Марк нашел истинного и решил попробовать настроить с ним коннект, ему нравилось наблюдать за тем, как он открывает для себя такие, казалось бы, очевидные вещи, как симпатия и желание получить эмоции и общение. Ему нравилось, что проблема синдрома отмены перестала быть такой критичной, нравилось что Марк опять сел за музыку. Порчи видел много хорошего в происходящем и особо не лез, чтобы ничего не испортить, но все равно испортил. Не тем, что вмешался. А тем, что промолчал. Потому что единственным, что ему не нравилось, было то, что Мирон творил беспредел. Во благо, разумеется. Как считал и, наверное, считает до сих пор. Но благо это оказалось очень неоднозначным и, похоже, не благом вовсе. И донести это нужно раньше, чем Мирон отлетит за край и сделает что-то ещё. Порчи так-то вообще не должен был знать обо всех этих хитросплетениях и схемах, просто так сложилось. Просто один случайно подслушанный разговор на все раскрыл глаза, и возмущение, праведное и справедливое, полезло наружу вместе с правдой. И Порчи честно собирался все рассказать Марку, плевать он хотел, чем это обернется, но его остановили. Если быть честным, то ему дали шанс остановиться, и он, как последний трус, воспользовался им, потому что побоялся вмешиваться. А если быть ещё честнее, то он побоялся оставить Мирона одного на этой стороне и поэтому принял ее тоже, хотя поступить ему, разумеется, стоило иначе. Если вкратце, то Порчи не прекращал повторять, что все это неправильно. Намерения были хорошие, но вот форма их осуществления была отвратительной, и все эти игры граничили с абсурдом и абсолютной бесчеловечностью. Порчи понимал это и чувствовал свою вину за то, что не положил всему этому конец. Порчи пытался как-то достучаться до Мирона, но не справлялся сам, а перекладывать это на других не рисковал, потому что заставлять кого-то ещё тащить такой груз ему казалось жестоким. Он молчал и корил себя за это. Он молчал и ждал, когда начнутся проблемы. И он дождался. В Омске его, конечно, немного отпустило, когда он своими глазами увидел все происходящее. Когда он увидел сияющего и действительно счастливого Марка, а ещё не менее счастливого и открытого Назара. На какой-то период послевкусие той встречи заглушило голос совести, и даже возникла идиотская мысль, что Мирон, возможно, не такой уж и ублюдок. У Порчи откуда-то появилась уверенность, что все так, как нужно, и он, придурок несчастный, решил сохранить эту тайну, позабыв о главном — ложь никогда не приводит к добру. Она рано или поздно всплывает, и все рушится до основания, не оставляя за собой даже пепла. Оставляя только сожаление и горечь, ничего более. Так оно и случилось на самом деле. Когда Марк обо всем узнал, Порчи в первую очередь захотел убить Мирона, но понимая, что сам виноват не меньше, решил не распускать рук. Словесная встряска подошла бы лучше, но, когда они столкнулись в отеле, внезапно пришло осознание — не стоит. Мирону уже устроил взубчку Марк, уже высказали свое негодование Лия и Ваня, и Порчи мог бы добавить, но на самом деле не мог. Не потому что не имел права, хотя отчасти и да, а потому это бы означало, что они все против Мирона. Что снова так, как он боится больше всего — есть он и есть недружелюбный мир. И необходимость бороться с ним в одиночку, потому что нет союзников. У Порчи не было желания становиться союзником, но и врагом быть он тоже не намеревался. Порчи попытался занять нейтральную позицию, но не ради себя самого, а ради Мирона, который по собственной вине оказался в жерле вулкана, утверждая при этом, что ему не печет. Но ему пекло. И чтобы не сожгло окончательно, нужно докопаться до сути. Перед всеми Порчи прикинулся, будто поддерживает Мирона и его методы, но на деле это было не так. Он всего лишь притворялся, однако не потому что хотел выгородить себя или избежать ответственности, а потому что чувствовал опасную грань. У Марка были Дима, Маша и Идан, на стороне Марка так или иначе были Ваня и Лия, за Марка по-настоящему беспокоился Назар. У Мирона был только он сам и его непоколебимая и ошибочная уверенность в своей правоте. Конечно, он был виноват, отрицать это глупо, но даже тому, кто ошибся и сделал что-то неправильно, нужен кто-то, кто встанет рядом и скажет «я с тобой». Порчи этим кем-то и стал. Он любит и ценит Марка, и мысленно он за него в сложившейся ситуации, но ещё он дорожит Мироном и, даже признав его оплошность, не смог отречься от него и сделать противником. Это плохо, наверное, но Порчи обычный человек. Человек, знающий, что было бы с Мироном, если бы ни один его друг хотя бы не создал видимость, что он на его стороне. Конечно, это нужно было на внутреннем уровне, чтобы до основания, чтобы без сомнений, но Порчи сумел только на внешнем. Выгородил Мирона перед другими так, как сумел, но для себя оправдать не смог. И себя не смог тоже, только это уже иная история. И не столь важная как-то, что происходит сейчас. А что, собственно, происходит сейчас? Марк в Лондоне тусит в его квартире вместе с Назаром, Идан, Маша и Дима готовятся к их приезду, Лия и Ваня долбят Мирона вопросами, как, зачем и почему, а сам Мирон… А что Мирон? Заперся он в своей квартире и попросил дать ему отдохнуть до нового года, свалил все на график, тур и прилив вдохновения, но Порчи не проведешь. Порчи чует своей задницей — надо что-то делать. Вот он и едет что-то делать, потому что так будет правильно. Потому что только так можно предотвратить непоправимое. Порчи научен горьким опытом и знает, что все это неспроста. Мирон закрылся ото всех по многим причинам, но самая главная из них, что до него начало доходить осознание содеянного. Честно говоря, Порчи ждал этого момента и боялся его упустить, и теперь, кажется, он настал. Поэтому он и мчится через вечерний Питер, чтобы узнать, что двигало Мироном, когда он поступал с Марком подобным образом. Можно, конечно, поверить, что он просто хотел как лучше, но просчитался, только вот Порчи не верит. Порчи догадывается — есть тут что-то ещё. И это что-то из Мирона надо вытащить, пока оно не уничтожило его самого. Благо, оно не разрушило Марка, и это уже много, но все же недостаточно. Всегда есть к чему стремиться. И в данный момент Порчи стремится помочь Мирону. Потому что в противном случае Мирон опять укатится в манию или депрессию, Мирон опять сожрёт себя, и если это случится, то станет поздно. Отмена концертов и ивентов — это не проблема. Самоуничтожение, хоть и оправданное, Мирона — это проблема. И раз уж пока никто не может с ней разобраться, Порчи возьмёт это на себя. То, что он струсил раз, не означает, что он всегда будет таким придурком. Он так-то тоже учится на своих ошибках, хоть и частенько их повторяет. И главной из них остается, разумеется, то, что он не успевает подействовать. Он упускает момент из раза в раз, давит не на те рычаги, и все оборачивается кошмаром. Вот и тут так вышло — Порчи не вытянул из Мирона истинную причину раньше, потому что не нашел нужную кнопку. Не факт, что найдет сейчас, но что-то ему подсказывает, что Мирон сам на нее укажет. Теперь уже он готов, но готов скорее всего только с Порчи. Потому что тот единственный, кто не заклеймил его. Единственный, кто сыграл на два фронта почти без потерь. И единственный, кто действительно должен решить это, потому что только так и искупит свою вину хотя бы немного. Хотя бы настолько, чтобы не чувствовать, как она создаёт внутри дыру. Порчи ведь всегда был за Мирона. И сейчас он тоже за Мирона, потому что вместо того, чтобы забить и дождаться, пока Марк вернётся и простит их всех, он едет поговорить и помочь. Едет вскрыть тот гнойник, из-за которого и потянулась череда этой беспроглядной лжи, в которой они все погрязли. И на самом деле Порчи намного легче, чем Мирону. Потому что у него есть хотя бы Эдда, что, узнав обо всей это истории, поддержала и настояла во всем разобраться, а у Мирона есть только он сам. И его вечная, неоперабельная тяга совершать ошибки, свято считая, что так будет правильно. Которая, наверное, однажды сгубит его, если не протянуть ему руку. Даже если в руке этой будет записка с требованием рассказать всю правду и бутылка виски. Машина, наконец, тормозит у нужного дома, Порчи все так же кое-как выговаривает слова прощания и выходит. Он вскидывает голову, считая этажи, находит глазами знакомое окно и вздыхает. Свет горит. Значит, он вовремя. Пиная ногами грязный снег, Порчи идёт к парадной и заходит в нее со своими ключами. Едет в лифте, постукивая пальцами по бедру, открывает дверь квартиры и кричит. — Миро, это я! Ты дома? Ответом ему почему-то служит тишина. Порчи стягивает с себя куртку и кроссовки, подбирает свой рюкзак и следует кухню. Там и находит Мирона — тот сидит на стуле, подтянув ноги к груди, курит, если судить по наполнению пепельницы, уже сотую сигарету и смотрит в стену. На полу стоит полупустая бутылка водки, на столе валяются пустые пачки и грязные стаканы. Лицо у Мирона страшное — щетина, красные глаза, темные мешки. И взгляд абсолютно пустой, почти неосознанный. На секунду Порчи пугается, что все же опоздал, и набирает было воздуха в грудь, чтобы спросить хоть что-то, но Мирон сам принимается говорить. — Если тебя отправила Жек, то передай ей, что я в порядке. — Никто меня не отправлял, — отвечает Порчи, подтягивая к себе стул, достает из рюкзака бутылку виски, — Я сам приехал. Нам нужно поговорить. — О чем? Действительно, блять, о чем? Будто вариантов так много, что можно задаться вопросом, какой выбрать. Порчи давит в себе вспышку негодования, подбирает со стола один из стаканов и принюхивается. Пахнет водкой. Ну и черт с ним, можно налить и сюда. — Ты знаешь, о чем. — Если честно, то нет, — отзывается Мирон, туша окурок в переполненной пепельнице, трёт лицо свободной рукой, — Я не понимаю, зачем ты приехал и что тебе от меня нужно. — Прекращай придуриваться, — просит Порчи, откупорив крышку бутылки, — Ты прекрасно понимаешь, зачем я приехал. Уж кому кому, а мне можешь не врать. Выкладывай давай. Мирон качает головой, будто говоря беззвучно, что нечего ему выкладывать, вновь тянется к пачке, но Порчи хлопает его по руке, не давая таким образом уйти от ответа, вручает стакан с виски и смотрит с ожиданием. Несколько секунд Мирон сидит, не двигаясь, затем опускает ноги на пол, отпивает и, вздохнув, все же подаёт голос. — Ты хочешь прояснить ситуацию с Марком, верно? — Верно, — кивает Порчи, стараясь не ликовать раньше времени. Это оказалось немного проще, чем он думал, успех прямо-таки, — И я хочу узнать все подробности. — Подробности моих действий? — Твоих мотивов. Хмыкнув себе под нос, Мирон делает ещё глоток и устремляет свой взгляд в стену напротив. В его глазах Порчи читает почему-то странную тоску, ноющую и тянущую, и это наблюдение его не радует вот совсем. Потому что тоже самое он видел, когда Мирон медленно шел ко дну и не просил уже о помощи, и не потому думал, что не помогут, а потому что не видел в этом смысла. В нем возникало смирение, отсутствие желания бороться с чем бы то ни было. Обычно все заканчивалось либо марафоном, либо запоем, либо психиатром. Чем закончится сейчас? Порчи не знает. Одно он понимает — ни один из предложенных вариантов ему не нравится. И ни один из них он не допустит. Мирон же скидывает с себя шлейф безжизненности, со стуком ставит стакан на стол и прикрывает глаза. — Ты мне не поверишь, — заявляет он хриплым холосом, — Либо назовешь меня психом. — Ты уже псих, — нервно усмехается Порчи, — Поэтому я поверю во что угодно. Миро, ты мне давно стал как брат. Что бы там ни было, я в любом случае выслушаю тебя и постараюсь помочь. Ты же сам понимаешь, что тебе нужно выговориться. И вряд ли ты найдешь сейчас собеседника лучше, чем я. — Ты прав, — соглашается Мирон, — Маловероятно, что я найду собеседника, который не захочет меня убить. Потому что я сам себя хочу прикончить. Внутри Порчи что-то предательски екает, когда он понимает, что не ошибся. Мирон, наконец, осознал, что именно сделал, потому и закрылся от всего мира, потому и пьет наверняка не первый день один, потому и смотрит с этой хронической усталостью на дне глаз. В нем что-то надломилось, что-то вырвалось из оков, что-то изменилось, и сейчас ему не стоит оставаться с самим собой. Ведь обернуться это может страшным, Порчи знает. И не даст этому случиться ни за что на свете, сколько бы ошибок Мирон не допустил. — Почему? — Потому что мое раскаяние не искупит мои грехи, — неопределенно тянет Мирон, — И этот факт не позволяет мне простить самого себя. — Простить за что? — уточняет Порчи. — За веру в то, чего на самом деле не было. Все это напоминает долгий разогрев перед масштабным концертом, когда приглашенные артисты раскачивают зал перед выходом главного виновника ивента. Порчи чувствует, что терпение медленно покидает его, но пока ещё держится и старается не давить. Мирон же берет довольно продолжительную паузу, осушает свой стакан, кивком головы просит повторить и лишь после этого все же принимается объяснять. — Сколько я себя помню, мой путь всегда пролегал через ебучие тернии к звёздам, — начинает он, отвернувшись к окну, — Пожизненный прием препаратов, первая эмиграция в Германию с нулевым знанием языка, потом вторая, диагноз, полное отсутствие близких людей. Знаешь, это как будто был квест, где у персонажа над головой пару жизней и они исчезают по одной после каждой встречи с монстром. И он либо проходит на новый уровень до того, как потратит все, либо начнет заново. В реальности начать заново можно не всегда, потому что не каждый проеб можно исправить. Особенно если нет тех, кто поможет тебе или хотя бы поддержит тебя. Порчи вздыхает. Мирон любит длительные вступления, это у него отнимешь. Не перейдет он к сути без подводки, во всем ему необходима прелюдия. Остановить его или поторопить невозможно, Порчи и не станет этого делать. Да и Мирон, кажется, сам догадывается, что затягивать не стоит, потому переходит к более любопытной части своего монолога. — У меня таких людей до Димы не было, — говорит он, — Когда в моей жизни появился Дима, мне казалось, что я нашел потерянного брата. Он был моей опорой, я восхищался им и в какой-то равнялся на него. Было впечатление, будто он единственный во время мире, кто реально понимает меня и мои мысли, кто понимает мои идеи. Это было что-то нереальное, дикая платоническая любовь. Как к мужику, к Диме меня никогда не тянуло, но как личности — немыслимо просто. К тому же времени я начал обрастать связями в Лондоне и России, но Дима все равно оставался моим самым близким человеком. И, наверное, я бы до сих пор жил в этой иллюзии, если бы не произошла ситуация с Ромой. Она раскрыла мне глаза на правду и на то, какой Дима на самом деле, показала мне всю его сущность. Конечно, не он один виноват, я тоже допустил ошибку, но бросить брата одного и свалить в Германию — поступок сомнительный по нормам морали. Только в тот момент я оглянулся и начал замечать других людей вокруг. Тех, кто не оставил меня с этим дерьмом, а помог разгрести его. К счастью, Порчи не нужны объяснения, чтобы догнать, о чем идёт речь. Он все это знает давно: и про крепкую духовную связь с Димой, и про тех парней, что во главе с Ромой Жиганом поставили Мирона на колени и отвесили ему лещей, сняв все это на видео, и про то, что Дима после произошедшего сбежал из России. Порчи все ещё немного в шоке от все этой истории, которую ему однажды пришлось услышать от и до, но сейчас она не трогает так, как раньше. Это не значит, что ему все равно. Это значит, что он смог переварить ее и уложить, раз уж изменить ничего нельзя. Но Мирон упомянул ее не просто так, и он подтверждает это своими следующими словами. — Тогда же неожиданно выяснилось, что помимо людей, вытягивающих меня со дна, есть ещё и те, кого тоже нужно вытащить из жизненного дерьма, — сообщает он, — И одним из таких был Марик. Я как-то говорил тебе, что меня очень часто не покидало ощущение, будто наши с ним пути похожи. Не полностью, но какие-то важные события всегда имели одну природу. Сам посуди — нас обоих пиздюками забросило в чужую страну, родители положили болт на нас, с окружением общение не складывалось, из интересов только музло и лёгкая дурь. Все, что происходило со мной, так или иначе происходило с Марком через несколько лет. И когда мы с ним скорешились, я как-то неожиданно понял, что мой сценарий проиграется с ним обязательно. Это было какое-то озарение, взявшееся из ниоткуда и ушедшее в никуда. У меня в голове нарисовалась аналогия со вспышкой молнии, когда она уже возникла на небе, а гром будет только через несколько секунд из-за разности скорости света и скорости звука. Вот тут было так же. В голове сложился паззл: все, что уже случилось со мной, случится с Марком чуть позже. Я тогда подумал, что схожу с ума и выдумываю бредятину, но чем больше проходило времени, тем больше тому было подтверждений. И первым стало то, что Марк начал торчать. — Ты считал, что Марк копирует твою историю? — неверяще переспрашивает Порчи, — Или я неправильно понял тебя? — Не копирует, а идёт по схожему пути, — поправляет его Мирон и, отпив из стакана, продолжает, — И он был так или иначе идентичен моему. Поверь, я тоже долго считал, что все это просто совпадение, и, возможно, так оно и есть, но количество этих самых совпадений превышает любую норму. Дело не только эмиграции и музле, а в более глобальном смысле. Помнишь, почему я начал торчать? Плотно так марафонить, а не просто раз в неделю дуть. Помнишь? — Твоя близкая подруга Ингрид вскрыла вены, — тяжело вздыхает Порчи. Конечно, блять, он помнит, о таком вряд ли можно забыть, — Кажется, у нее нашли какую-то болезнь. — А почему я завязал? — Дима заставил тебя слезть. Мирон кивает, Порчи хмурится. Черт, а ведь в самом деле, это чем-то похоже на историю Марка. У того ведь тоже погиб близкий человек, та девушка Марта разбилась на машине, и он начал юзать. И не прекратил бы, если бы Мирон не спрятал его в больнице. Это и правда нехилое такое совпадение, но все же не объяснение всему. Порчи спешит это обозначить. — Допустим, в какой-то степени ты прав, — осторожно соглашается он, — Но в остальном ваши истории отличаются, причем довольно сильно. — Так кажется только на первый взгляд, — невесело усмехается Мирон, — Поэтому я разложу тебе все по порядку. Где-то буду не слишком точен, но в целом, думаю, ты поймёшь. Помнишь тот ноябрь, когда Марк расстался с Мартой? Я едва прилетел в Лондон и, когда узнал обо всем, сразу понял, что все это плохо закончится. Марк уже на тот момент неплохо так прикладывался к бутылке и постоянно дул, чё потяжелее было не за горами. Поэтому первое, что я сделал, это встретился с Мартой и поговорил с ней. У меня не было цели убеждать ее в чем-то, я всего лишь пытался донести до нее, что ей стоит пересмотреть свое решение. Потому что они расстались без объективной причины, и оба страдали от этого. Мне казалось неправильным допускать такой болезненный и даже бессмысленный разрыв. И, ты не поверишь, я даже смог убедить Марту встретиться с Марком и все обсудить. Пообещал ей, что помогу всем, что в моих силах, она согласилась, но вышла осечка. Марта не предупредила, что перед встречей с Марком поедет к своему истинному. Если бы я знал, я бы не допустил этого, но она никому ничего не сказала. Девчонка переоценила свои возможности. А, может, просто недооценила своего истинного. Сейчас уже это неважно. — Подожди, — оторопело лепечет Порчи, — Марта хотела помириться с Марком, но перед этим поехала к своему истинному? Когда это было? — В день ее смерти. Недостающая деталь в голове Порчи встаёт на место, он накрывает лицо руками, облокотившись о стол, и все осознает. Господи, вот как было все на самом деле. Марта в тот день ехала к Марку, чтобы поговорить с ним, но не добралась до точки назначения и врезалась в столб. Поэтому Мирон узнал обо всем первый, он знал, куда она должна прибыть, возможно, он был где-то поблизости, потому и сообщил всем об аварии. Но почему Марта вообще не справилась с управлением? Она точно не была пьяна, Порчи был знаком с ней лично и готов поклясться, что она бы никогда не села за руль, если бы выпила алкоголь. Что тогда произошло? Что такого сделал ее истинный, что после встречи с ним Марта потеряла контроль над машиной? Осеняет неожиданно. Порчи давится воздухом, когда понимает, что к чему, отнимает ладони от лица, смотрит на Мирона с ужасом и, едва связывая слова, задаёт вопрос севшим от кома в горле голосом. — Ее изнасиловали? — Нет, ее не насиловали, — качает головой Мирон, вызывая необъяснимое облегчение этими своими словами и отнимая его следующими, — Но ее истинный попытался на ее глазах покончить с собой, когда она сказала ему, что не может быть с ним. Она уехала от него, по пути ее накрыла истерика. Мне все ещё иногда снится, как Марта звонит мне и плачет в трубку, просит помочь, а я не могу понять ни слова и умоляю ее остановить машину. А потом скрежет, звук бьющегося стекла и долгие гудки. Ещё через какое-то время сигнал экстренной службы. Это один из моих непрекращающихся кошмаров: я стою с мобилой в руках и понимаю, что она умерла. Что я должен сказать об этом Марку. Сейчас мне ясно, что не стоило ему звонить, что нужно было сказать ему по-другому, но тогда я просто не справился с шоком. Думал, что, наверное, так будет лучше, если он узнает от меня и сразу. Хотя по сути разницы никакой. Мы бы все равно не удержали его. Я бы его не удержал. Потому что даже задачу просто помирить его с девушкой не осилил. Порчи моргает часто, сглатывает ком в горле. Без слов он наливает ещё себе и Мирону, выпивает до дна, морщится. Какой кошмар, Боже, это невыносимо просто. Подумать только, если бы не один мудак, решивший, что он может причинять боль другим, все было бы иначе. Марта бы доехала до Марка живая, возможно, они бы до сих пор были вместе. Возможно, они бы даже были женаты, и все было бы хорошо. И Марк бы не сломался, не начал бы употреблять, не заработал бы синдром отмены. И Марта бы была рядом с ним, здоровая и счастливая, жила бы ещё много лет и строила свой мир. И Мирон. У Мирона бы все тоже сложилось иначе. Он бы не тащил за собой этот груз призрачной вины за то, что он затеял это примирение, но не смог довести дело до конца. Не смог сберечь что Марту, что Марка от такого чудовищного исхода, хоть и не был должен. С точки зрения логики здесь нет виновных, но как вообще можно чувствовать себя нормально, когда случается такое? Порчи проецирует на себя и осознает, что он бы не смог оставаться спокойным. Не смог бы считать себя непричастным. И Мирон не смог. Он тащил все это один все эти годы, если только не рассказал кому-то, и по ночам воскрешал эту картину в своей голове. Невольно, изматывающе, наверняка крайне болезненно. Продолжая молчать и нести свой груз сам. С некоторой опаской Порчи смотрит на него и видит стеклянный взгляд, устремлённый в стол. Словно хозяин его опять проживает тот день, ту минуту, тот момент, опять чувствует те же эмоции. Страшные. Разрушительные. Скинув с себя замешательство, Порчи двигает свой стул ближе к Мирону и, не давая возразить, заключает в крепкие объятия. Слова утешения тут излишни, они не принесут даже призрачного облегчения, но поддержка будет в кассу. Даже такая: молчаливая, неуклюжая, запоздалая. Как сигнал — сейчас я рядом, хоть и нужен был намного раньше, но ты не один. Мирон вздрагивает, как от удара, все же обнимает в ответ, после чего отстраняется и, выпив содержимое своего стакана, опять подаёт голос. — Я уехал меньше, чем через месяц, — говорит он тихо, — Чувствовал, что должен остаться, но не мог. Мы постоянно списывались с Димой, он говорил мне, как обстоят дела, и день ото дня становилось только хуже. Я боялся лезть, у меня было впечатление, что ещё одно мое вмешательство все испортит. Иногда казалось, что падать уже некуда, но потом Дима рассказывал, где он находил Марка, и я понимал, что двойное дно не пробито. Что снизу ещё могут постучать. Это было будто бы наказание, и хоть страдал больше всех Марк, я тоже был далеко не в порядке. Я пробовал ходить к психологу, но мне не помогало. В итоге я просто забил на себя и начал больше работать. Больше писать, чтобы выпустить. Больше следить за ситуацией, чтобы мои личные тревоги перестали меня мучить. В конечном итоге я вернулся в Лондон, и именно тогда Марк попытался вскрыться. Тогда уже отступать стало некуда, ждать стало опасно. Я поехал к Паддингтон и оплатил лечение в больнице. Это не было жестом доброй воли или игрой в филантропа. Это даже не было попыткой почистить карму. Я просто понял, что мы обязательно потеряем Марка, если не поможем ему. Если не заставим его завязать. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы он сбежал из больницы, но он оказался в разы сильнее. Он дал мне слово выйти чистым, и он его сдержал. Так же как и я несколькими годами ранее пообещал Диме, что больше не буду так много употреблять. А дальше все снова пошло по уже знакомому мне сценарию. Мирон ненадолго замолкает, тянется к пачке. Порчи не пытается его остановить, берет и себе сигарету тоже. Вместе они курят, заполняя небольшую кухню табачным дымом, что рассеивается в воздухе, благодаря открытому настежь окну. Затем они выпивают ещё по стопке, снова молчат, пока Мирон не возвращается к своему рассказу. — У Марка абсолютно не клеилось с бабами, — заявляет он, — У меня после завязки тоже никого постоянного не было. А потом Марк переехал в Россию двигать свое музло и встретил Юлю. Ты ведь помнишь Юлю? — Эта та девушка, с которой он расстался в начале осени? — уточняет Порчи, получив кивок, подтверждает, — Да, помню. Кажется, она бросила его из-за того, что нашла своего истинного. Если я ничего не путаю. — Именно так, — Мирон устало подпирает щеку рукой, опускает взгляд в стол, — А помнишь Соню? Мою Соню. С которой я разбежался по причине пропажи чувств. — Я так понимаю, дело было все же не в этом. — Правильно понимаешь. Она тоже нашла своего истинного. Но примерно на года три раньше, чем Юля. Порчи беззвучно присвистывает. Окей, в теорию Мирона о схожести его истории с историей Марка теперь можно поверить. Это действительно… Удивляет. Сколько там уже совпадений? Четыре? Больше? Возможно, все это не лишено какого-то смысла, вот только все ещё лишено логики. Даже если есть место общим моментам, нет места объяснению дальнейшего. Мирон, кажется, и сам понимает это. — Что мы имеем? — спрашивает он ни то себя, ни то Порчи, и принимается загибать пальцы, — Эмиграция, музло, наркота, неудачи в личной жизни и внезапный красный сигнал светофора. Для меня он обернулся манией и задержкой альбома, для Марка — синдромом. Только вот мне хватило весёлых колес от доктора и вас, а ему нужен был истинный. И это стало первой развилкой. Мы вроде всегда шли по одной дороге: я первый в силу возраста, Марк за мной. Он наступал на те же грабли, что и я, а потом взял и свернул. И я больше не знал, что дальше. До этого я примерно представлял, как быть в случае чего, и тут вдруг перестал. Потому что при всем желании я бы не смог понять Марка хоть немного. Я априори ни с кем не связан, природа сделала меня ничьим на уровне всей этой метафизики. А Марку она кого-то дала. И этим кем-то оказался холодный Назар. — Только не говори мне, что это то, о чем я подумал, — умоляюще просит Порчи, догадываясь, к чему все идёт, — Ты… Завидовал Марку? — Что? Нет, конечно! Порчанский, ты свихнулся? — удивляется Мирон, чуть не подскочив на своем месте, — Я никогда не завидовал Марку, никогда не завидовал его жизненному пути. Потому что, во-первых, это бы означало, что отчасти я завидую своей судьбе, а это далеко не так, а во-вторых, он мой друг. Напротив, я всегда искренне радовался, когда он делал что-то по-своему. Что у него есть что-то своё, что он во многом отличается от меня. И я счастлив, что у него есть истинный. Я давно перерос беспричинную злобу на собственный холод и оставил ее в Германии среди тех, кто считал это поводом унижать меня. — Но тогда зачем ты поступил так с Марком? С ответом Мирон находится не сразу. Он вздыхает, бродит взглядом по своим рукам, по колесу Сансары на кисти, сжимает пальцы, разжимает. Порчи страшно хочется поторопить его, чтобы просто услышать нормальные объяснения, чтобы просто не выдумывать самые страшные и стремные теории, но он себя сдерживает. Он смотрит на полупустую бутылку, на свет тусклой лампы, на всю эту ситуацию новым взглядом, но так и не находит истинную причину. Мирон ему эту причины пытается дать. — Я хотел как лучше, — заученно говорит он, — Но сделал только хуже. Когда у Марка все завертелось с Назаром, я почти сразу понял, в чем дело. Вернее, я догадывался, но каждый раз упускал что-то важное. А ещё чувствовал себя абсолютно бесполезным. Раньше я всегда знал, как помочь Марку. У меня всегда был какой-то план действий, было представление, что нужно сделать, чтобы он обязательно справился со всем. Опять же, я никогда не преследовал цели получить благодарность или стать для него идолом, я не собирался играть в ментора. Я не возносил себя, не считал, что я вот такой дохуя умный и опытный, а он идиот безмозглый и без меня пропадет. Нет, я просто хотел сделать его жизнь чуточку лучше. Хотя бы лучше своей, раз уж в глобальном смысле изменить ничего было нельзя. Но Назар… Откуда я мог знать, что делать дальше, если сам никогда не оказывался в такой ситуации? И не оказался бы, я же холодный, блять, истинный для меня не предусмотрен. Это был ступор, тупик. Конечно, не только для меня, мы все не понимали, как быть дальше, но у меня было впечатление, что я подвожу Марка тем, что ничего не могу ему дать больше. Что я бросаю его на произвол судьбы, хотя раньше — никогда. Я прикидывался, что все под контролем, а сам с горящей задницей искал хоть какое-то решение. Когда Марк сказал мне, что у него синдром, я думал, что укачусь в депрессию. Нужно было быть дебилом, чтобы не понимать, что это конец. Все, никаких тебе лазеек и ходов отступления, только огонь на поражение. Я не оправдываю себя, я сам проебался, но частично из-за вот этих новостей я и запорол баттл с Гнойным. У меня не было ресурсов писать и готовиться, я, блять, за сутки текст накидал и поехал в семнаху. Какой там Гнойный, у меня Марк за спиной в семнахе стоял в вот этих своих очках, пил че-то, улыбался, но я то понимал, что он медленно умирает. Что все, если я ниче не придумаю, его не станет. Но и придумать я ничего не мог, потому что эту проблему нельзя было решить моими силами, деньгами и связями. Был один выход, которого не было. Дверь Шредингера, сука. Шаг вправо, шаг влево, расстрел. У меня было много моментов, когда я хотел сдохнуть, но вот тогда, в семнахе я реально думал, что вскроюсь. Я дошел до той стадии отчаяния, когда оно застилает разум. Но я не понял этого, поэтому и совершил ошибку. — Миро, вставай, — командует Порчи, — Давай, поднимайся. Не дождавшись ответа, он вскакивает на ноги и, схватив Мирона под подмышками, поднимает со стула, после чего тащит на балкон. Это не пренебрежение и не бестактность, это необходимость. Порчи тоже не дебил, он прекрасно понимает, что Мирона уносит и что ему срочно нужна передышка. То, о чем он говорит, вызывает у него эмоции, сильные и явно малоприятные, и нельзя допускать их слишком высокую концентрацию. Сам Порчи выдержит, он ведь не может пропустить их через себя целиком, а вот Мирон может и отъехать. Лучше пусть немного успокоится, воздухом подышит, а потом уже продолжит. Не так, как сейчас. Не в ущерб себе и своему состоянию. На балконе они стоят недолго, каких-то пару минут. Но Мирону их хватает, чтобы взять себя в руки и немного заземлиться. Он остужается, притормаживает и лишь после этого возвращается на кухню, где куда спокойнее восстанавливает хронологию событий. — В общем я загнался, поэтому начал выкидывать всякую хуйню, — объясняет он, пополняя свой стакан и стакан Порчи, — Когда Марк уехал от тебя, он не добрался до дома. По пути у него случился откат, поэтому он завернул к Назару. Там его попустило, и все было бы нормально, но меня черт дёрнул позвонить. Трубку взял Назар, я уже был бухой и… Я испугался. Порчи, блять, я дико испугался и не придумал ничего лучше, чем соврать, лишь бы выиграть отсрочку. А на утро меня переклинило. Мне нужно было просто сказать Назару, что у Марка синдром, сказать Марку, что Назар все знает, а потом уже помогать, если попросят, но я сделал совсем по-другому. Я придумал себе, что лучше знаю, как будет правильно, и взялся вершить чужие судьбы. Я думал, что действую во благо Марку, что так он вылечится и обретёт что-то помимо ремиссии, но я ошибался. Чем дальше заходило, тем чаще я ловил себя на том, что творю чудовищные вещи. Но разум отключился, я перестал видеть границы и двигал их во все стороны. Когда у Марка с Назаром что-то получалось, меня брала гордость. Это был вкус их триумфа, и я чувствовал себя причастным к нему. А ещё это были ебейшие американские горки. По ночам я не мог уснуть и ненавидел себя за все содеянное, а утром продолжал делать тоже самое и убеждать самого себя, что все идёт так, как нужно. И, ты не поверишь, я ведь правда верил, что я прав. Что по-другому бы у парней не выгорело. Я не хочу думать о том, что было бы, если бы они из-за моего синдрома Бога не справились. Это бы отрезвило меня моментально, но последствия, Дарио. Последствия бы пришлось разгребать им, и разгребать из-за моей ошибки. По моей вине. — Почему ты не рассказал раньше? — устало спрашивает Порчи, — Почему ты не рассказал о своих сомнениях? Если бы ты дал мне понять, что ты не уверен в своих планах, я бы смог переубедить тебя. У нас бы получилось все решить ещё до того, как все это враньё приобрело такие масштабы. — Я не мог, — Мирон отпивает, трёт переносицу, — Я не мог даже себе признать, что проебался, не то, что тебе или кому-то ещё. Дело не в том, что я открещиваюсь от своих ошибок. Ты знаешь, я умею их признавать, так ведь было всегда. Но в этот раз я не мог. Потому что это означало бы, что я открыто говорю, что осмелился поставить на кон жизнь Марка. Что я возомнил себя Богом, каким-то Творцом. Отчасти так оно и было, но на самом деле во мне постоянно боролись все стороны. Как притча про двух волков. Белый пытался остановить меня, черный велел продолжать, и он, к сожалению, выигрывал. Потому что все шло хорошо, и это придавало мне фейковую уверенность в своей правоте. Самое страшное, что я сам временами верил в это и не позволял себе даже думать, что могу где-то ошибаться. Я давил в себе зачатки разума и глушил голос совести, и теперь я понимаю, чем все это могло обернуться. Забава в том, что когда Марк обо всем узнал, я снова знал, что он сделает дальше. Знал, что он вернётся в Лондон, но только когда он улетел, я понял, что просчитался. Он мог навредить себе, а я слишком поздно осознал, что именно натворил. И все, не стало ни синдрома Бога, ни непоколебимой веры в свою правоту. Только раскаяние. Вот тебе причины, Дарио. Больше нет ничего, больше мне нечего сказать. Я каюсь и ненавижу себя за содеянное. Я не помог Марку — я чуть не сгубил его. И от этой вины мне уже никогда, блять, не избавиться. Повисает тишина, Порчи опускает веки и силится не взвыть. Блять. Это финиш. Мирон признал свою ошибку, признал намного раньше, просто убеждал себя в обратном, но самое плохое не это. Самое плохое то, что его мотивация была завязана на страхе. На маниакальной мысли, что Марк повторяет его историю, на отчаянной попытке эту историю изменить. На богопротивном стремлении нарушить естественный ход вещей. Во благо? Конечно, черт, во благо. Мирон бы никогда не стал вредить Марку, Мирон его любит и ценит, Мирон дорожит им. Но все эти светлые чувства сплелись с тревогами, демонами и виной за те, прошлые «не смог помочь». И теперь, зная всю правду, Порчи честно не знает, как быть дальше. Что ему делать? Он по-прежнему не считает, что Мирон был прав, но ещё он видит, что тот искренне раскаивается и не ведёт больше двойную игру. Что он признает вину, и вина эта уничтожает его изнутри. Что нужно предпринять, чтобы она если не исчезла, то хотя бы ослабила хватку? Ответ удивительно прост. Порчи натянуто улыбается. — Ты должен рассказать все это Марку, — говорит он, — Точно так же, как и мне. Я уверен, что он уже готов выслушать тебя. Пожалуйста, Миро, поговори с ним. Какой бы крепкой ни была его обида, он всегда находил в себе силы на разговор. Думаю, найдет и на этот раз. — Мы договорились встретиться, когда он будет в Питере, — кивает Мирон, — Если я не струшу снова, я расскажу ему все. — Я не позволю тебе соскочить, — отрезает Порчи, — Ты обязан признаться ему во всем и извиниться. А ещё мы с тобой идём к психологу после тура. — Дарио, какой еще… — Завались. Ты только что сказал мне, что буквально попытался сыграть в Бога, потому что придумал себе, будто стараешься сделать историю Марка отличной от своей. Это ненормально, ты сам понимаешь это. Тебе нужна помощь, не отрицай. И ты ее получишь, хочешь ты того или нет. В противном случае я вызову врача прямо на площадку в Минске после последнего концерта. Если не хочешь загреметь в сумасшедший дом через пару лет, а то и раньше, обратишься к специалисту. Это не обсуждается. Мирон машет рукой в знак пренебрежения, будто намекая, что не воспринял всерьез эти слова, но взгляд его смягчается, становится уязвимым. Он вообще сейчас весь незащищённый — нет брони из сарказма и иронии, нет маски из самоуверенности. Есть только сердцевина, сама суть, базисный Мирон. Сомневающийся, задумчивый. Не лишенный человечности и эмоций. Признающий свои ошибки. Такого его они все любят. На самом деле любят любого, даже заносчивого и невыносимого, но такой он и зацепил. Настоящий, живой. Неидеальный. — Я подумаю об этом, — обещает он, — Но для начала поговорю с Марком и закончу тур. И попрошу прощения у Вани с Лией. Мне не стоило их втягивать, но что сделано, то сделано. Осталось только приносить извинения. — Это верно, — соглашается Порчи, немного подумав, добавляет, — Миро, послушай. Я верю, что ты хотел как лучше, как верю, что ты сожалеешь о своих поступках. Но ты должен понять, что Марк — это не ты. У него свой путь, даже если где-то похожий на твой. И он сам должен прокладывать его, без чужих вмешательств и советов. Можно помочь ему, но никто не имеет права играть им, думая, что этим помогает ему. Потому что он давно уже взрослый, но что важнее, он волен сам решать, как ему жить. И мы можем только поддержать его, чтобы он был уверен, что ему есть на кого положиться. Мирон ему ничего не отвечает, но по виду его заметно, что он согласен с услышанным, хоть и озвучить это не в состоянии. Болезненный укол между рёбер заставляет Порчи сказать не менее важные вещи, чем те, что он уже сказал. — Ты был не прав. Но это не значит, что я, Илья, Ваня или Женя откажемся от тебя. Наша любовь не исчезнет из-за того, что ты крупно ошибся. Она будет такой же, как и раньше, потому что она не зависит от того, правильно ты поступаешь или нет. И я смею предположить, что Марк не отречется от тебя, когда узнает всю правду. Потому что он тоже любит тебя, даже если ты оступаешься. Это словно выстрел из ружья, что все это время спокойно висело себе на стене. Мирон замирает, поджимает губы в тонкую линию, скукоживается весь будто бы от страха, а затем вдруг накидывается с объятиями и трясется ни то в беззвучном плаче, ни то от переизбытка эмоций. Порчи не разбирает, не пытается даже, он лишь обнимает в ответ, приговаривая «эй, ну ты чего?», и хлопает ладонью по худой спине. Теперь он точно верит — все будет в порядке. Они все решат, все исправят, все починят. Как у Ивана Нойза, которого Мирон давал послушать, переводя его строки на английский — если новогодний снег не ляжет на прошлогодние грабли. И Порчи готов поклясться, что сделает все, чтобы обошлось без осадков. На крайний случай он найдет метафорическую лопату и все расчистит. Он не позволит своим друзьям быть несчастными. Тем более в новом году. И он даже потратит свое желание несуществующему Санте и загадает, чтобы все было в порядке у них всех. Ведь другого ему, пожалуй, и не нужно вовсе.