Ледяная клетка

Конечно, Марк понимал, что друзья волнуются за него и ждут встречи, но, наверное, он немного недооценивал масштаб их переживаний. Потому что едва он выходит из здания аэропорта, не успев даже оглянуться по сторонам, как на него с разбегу налетает Маша и виснет на его шее, что-то бессвязно тараторя. Она заставляет его согнуться чуть ли не напополам, звонко чмокает в щеку, в висок и в лоб, треплет по волосам на макушке и не замолкает ни на секунду. — Боже мой, как я рада тебя видеть! — восторженно восклицает она, прижимая к себе так, что возникает сомнение, а точно ли отпустит, — Я безумно скучала по тебе! Все хорошо? Ты хорошо себя чувствуешь? — Все отлично, но дышать нечем, — почти жалобно тянет Марк. Нет, он тоже скучал и тоже рад ее видеть, но, черт, она своим энтузиазмом ему сейчас сломает все рёбра, — Ты то как? — Ой, прости, пожалуйста, — Маша игнорирует вопрос, опомнившись, отстраняется, но тут же принимает недовольное выражение лица и смотрит совсем уж недобро, — А ты почему с расстёгнутой курткой? Опять заболеть хочешь? Марик, я скоро начну ругаться. Не дав вставить и слова, она принимается застёгивать его куртку, отмахиваясь от Димы, что пытается ее остановить и оттащить в сторону. Марк отправляет ему сигнал sos глазами, когда это не срабатывает, поворачивается к Назару, но тот лишь ехидно улыбается и качает головой в знак того, что лезть не будет. Маша же, закончив, одобрительно угукает. — Так-то лучше, — заключает она, обращает, наконец, свое внимание на Назара и хмурится, — А ты что стоишь полураздетый? Нет, ну вы совсем уже что ли? Пока Маша читает ему нотации и натягивает на него капюшон, Марк все же добирается до Димы и обнимает его за плечи. Господи, блять, хорошо то как. И даже этот многочасовой перелет с пересадкой стоил того, чтобы стоять сейчас здесь и быть рядом с близкими людьми, даже если они мечтают придушить и дать по голове за беспечность. — Ещё раз так сделаешь, и я тебя убью, — отстранившись, объявляет Дима ровным тоном, — Или привяжу к батарее, и мы с Иданом и Машей будем по очереди кормить тебя, как собаку на привязи. Ты меня понял? — Понял, — едва сдерживая смех, кивает Марк, — Я тоже по тебе скучал, бро. Дима замахивается, будто готовясь отвесить оплеуху, но в итоге только машет рукой и улыбается, не прекращая ворчать себе под нос. Маша, наконец, выполнив свою задачу всех одеть и наругать, осматривает новоприбывших с ног до головы и тоном, нетерпящим возражений, велит идти в машину. Марк вздыхает, но возражать даже не пытается и, забрав ключи, плетется на парковку. Разумеется, Маша пытается сесть за руль, аргументируя тем, что ей несложно, и вообще, они только прилетели и устали, но на этот раз Дима сдерживает ее порывы и заталкивает ее на заднее сиденье. Под непрекращающиеся разговоры они едут домой. — Ты был дома? — спрашивает Маша, все никак не успокаиваясь, — Как там твои? Даня сильно вырос? — Ты не поверишь, но он уже мне по грудь, — отвечает Марк, перестроившись в соседний ряд, — Он начал ходить на бокс и стал пиздец драчливым. А ещё они с Назаром до сорванной глотки спорили, кто лучший баскетболист в мире. У меня чуть уши в трубочку не свернулись от их бубнежа. — Вот не надо тут, — усмехается Назар, — Тебе же сказали, ты просто не шаришь. Так что не вякай. — А тетя Оля? — снова подаёт голос Маша, — У нее как дела? — Нормально все, — отзывается Марк, невольно улыбается вот этому «тетя Оля», — Мы взяли билеты в Хабаровск на начало февраля, поедем к родственникам все вместе. Мама сказала, что договорится в школе, чтобы Даню отпустили. Он вроде тоже хочет. — Это просто замечательно. А мальчишки как? Леша там не женился ещё? Марк смеётся, поняв внезапно, что расспросам этим конца не будет точно, и качает головой, позволяя утянуть себя в бесконечно долгую беседу. До дома Маши и Димы они добираются лишь спустя полчаса, а то и больше. Марк пытается высадить их и свалить к себе, но его гениальный план, само собой, проваливается, потому они с Назаром вскоре уже поднимаются в квартиру, где их ждёт ещё и Идан. Тот накидывается с объятиями и кулаками, колотит Марка по голове, говоря о том, что с такими выкидонами скоро поседеет, переключается на Назара и начинает тыкать и его тоже. Маша их расцепляет, заставляет раздеться и гонит на кухню, не слушая ни просьб, ни возражений, ни нытья. Только отмахивается, причитает на тему того, что они все как дети малые, и усаживает за стол, пока сама крутится у плиты. Марк порывается ей помочь, но она цыкает на него и вынуждает отступить. Он все же сдается, когда ловит смеющийся взгляд Назара, намекающий не сопротивляться. — Значит, пацаны прилетят на январские концерты, — задумчиво тянет Дима, — Ну это вообще заебись. Я поговорю с Ильёй, может, у нас получится забронить им номера в наших же отелях за счёт оргов. Сэкономят на гостишках. — А давайте их как артистов проведем, — предлагает Идан, — Включим в сет по паре их треков и некоторые совместки, и дело с концом. Проходки намутим, это несложно. Чё думаете? — Мне нравится, — кивает Марк, молча демонстрируя Маше пустую тарелку, когда она пытается сунуть ему ещё одну порцию, — Надо только с пацанами поговорить, чтобы они не были против. А так идея крутая. — И водку в райдер включить, — хмыкает Назар, вслед за Марком стараясь отделаться от ещё одного куска мяса, — Желательно побольше. А то они так бухают, что у нас не хватит запасов. — Разберемся, — Маша все же втискивает Марку под шумок ещё тарелку, незаметно так кладёт ее сбоку и ненавязчиво подталкивает ближе, опускаясь на свой стул, — Но сначала вы хорошо отдохнете и пройдете детокс-терапию. Эти ваши туры чреваты алкоголизмом, а я не собираюсь это прощать. — Праздники скоро, какая детокс-терапия? — ржёт Идан, поймав предупреждающий взгляд Маши, понимает руки вверх, — Все, все, я понял. Меня вообще в начале января не будет, так что не надо на меня так смотреть. Вон тебе подопытные, их и лечи. — А я так и не понял, куда ты там собрался? — любопытствует Дима, повернувшись в нему лицом, — Ну-ка колись. Пока Дима донимает Идана, Марк аккуратно отодвигает свою тарелку к Назару, но тот замечает это и отпихивает ее обратно. Они катают ее по столу, оба явно не желая заниматься нейтрализацией ее содержимого, но Маша ловит их за этим занятием и с победным видом делит порцию пополам. Марк принимает жалобное выражение лица. — В меня больше не влезет, — честно признается он и даже же, блять, не врёт. Он правда не в состоянии съесть больше, но Машу, это, похоже, не особо волнует. — Влезет, — безапелляционно заявляет она, — Если что-то не доедите, я заверну вам с собой. Или останетесь на ночь? Могу постелить вам в гостиной, если устали. Хотите? — Не-не, мы домой, — Марк поспешно хватается за вилку. Есть он и правда больше не хочет, но лучше он попытается запихнуть в себя ещё немного, чем позволит уговорить себя остаться. Последнее, судя по всему, будет чревато ожирением, — Нахуй мы вам будем мешать, лучше к себе. — Да и вещи надо разобрать, — включается Назар, вслед за Марком принимаясь жевать, чтобы избежать очередного спора, — После тура так и валяются. — Смотри, они стали ручными, — ржёт Дима, хлопая Идана по плечу, — Маш, а ты неплохо их дрессируешь. Может, поедешь с нами в Киев и Минск? Хоть без накладок все отыграем. — А вы чего смеётесь, я понять не могу? — хмурится Маша, — Вы вообще не доели. Даник, давай-ка свою тарелку, я тебе ещё наложу. Одни кости от тебя скоро останутся с таким питанием. Разумеется, Идану не оставляют право выбора и голоса, потому из-за стола они в конечном итоге все не выходят, а выкатываются, как шары. Марк мысленно прикидывает, а влезет ли он такими темпами в свои шмотки или придется менять гардероб из-за пары лишних килограмм, но ни к какому выводу прийти не успевает. Маша напоследок сует ему в руки пакет с контейнерами, хватается за рюкзак, чтобы запихнуть ещё и невесть откуда взявшуюся шоколадку в боковой карман, и округляет глаза, когда раздается звук бьющихся друг об друга бутылок. — Ты серьезно? — спрашивает она, заглядывая внутрь, — Виски? Марк, тебе не хватило, что вы в туре все чуть не спились? — Это не для меня, — оправдывается Марк, поспешно забирая свой рюкзак, — На подарок одному человеку. Лучше не спрашивай. — Ты неисправим, — вздыхает Маша, все же бросив читать нотации, толком даже не начав, — Ладно, Бог с тобой. Заедете завтра? Я столько всего ещё хочу спросить. — Посмотрим, — уклончиво отвечает Марк, — Я обещал Лие с Ваней встретиться, и Порчи тоже хотел увидеться. Он мне писал вчера, сказал, что это важно. Мне ещё ему ключи надо отдать, вдруг он в Лондон на праздники собрался. — Это вряд ли, — кряхтит Идан, натягивая на себя обувь, согнувшись пополам, — Порчи мне всю личку закидал вариантами гостевых домов в области, какой-то даже снял уже. Ну на новый год в смысле. У него явно план все праздники бухать, не просыхая. — Бля, праздники же скоро, — вспоминает вдруг Дима, наблюдая за тем, как Марк надевает куртку, — Мы чё, отмечать то будем? Или как вообще? — Да будем, наверное, — пожимает плечами Марк, — Ща раскачаемся чутка и решим. Если Порчи уже снял дом, то просто залетим, и все. Дима бегло переглядывается с Машей и Иданом, от Марка это не скрывается. Он понимает, о чем они думают. Если организатор всего беспредела Порчи, значит, там же будут Ваня и Лия, там же обязательно будет Мирон, который вроде как в глазах всех остальных нехило так проебался. И Марк не отрицает этого, но ещё он знает, что завтра вечером он поедет на очередной непростой разговор и решит, наконец, всю эту ситуацию. Внесёт в нее ясность, расставит все акценты, вытащит наружу все тайны и забудет об этом конфликте, будто его и не было. Он уже простил, факт, но ещё ему нужно докопаться до сути, чтобы всем стало легче. Ему самому, чтобы знать подноготную, Мирону, чтобы не тащить все это одному. Марк хочет хоть немного помочь и себе, и ему, потому что чувствует, что в этом есть необходимость. И пренебрегать ею он не станет. — Ладно, подумаем ещё, — наконец, говорит Дима, — Вы давайте с радаров не пропадайте. Ща праздники быстро пролетят, потом опять концерты. Нам с тобой, Марк, ещё в офис надо заехать, Илюха просил очень. Там насчёт твоего подписания на Букинг вопросы порешать нужно. — Заедем, — обещает Марк, обращается к Идану, — Тебя подкинуть? — Да, — поспешно подтверждает тот, — Маш, спасибо, было очень вкусно. Ещё увидимся. — Напишите, как будете дома, — просит она, обнимая в который раз Марка и Назара по очереди, — И, пожалуйста, хоть немного отдохните. На вас смотреть страшно, вы выглядите очень уставшими. — Странно, я думал, у них был отпуск, — иронично усмехается Дима, — Обычно люди именно во время отдыха отключают мобилы и не выходят на связь. — Дим, — осекает его Маша, — Я тебя сейчас… Что она там «сейчас», Марк не успевает услышать, он выходит на лестничную клетку вслед за Иданом, Назар захлопывает дверь, и они все мигом следуют к лифту. Это словно флешбэк — всего пару недель назад они так же покидали эту квартиру, сбегая от натиска Маши и бесконечного количества контейнеров с едой. Нет, ее забота безусловно приятна, но порою ее нужно немного тормозить. Самую малость и настолько, насколько это вообще возможно. Пока они едут до Пушкинской, Идан рассказывает о том, что сел за альбом и даже успел накидать пару партов. Назар убалтывает показать, потому по пути они слушают пока ещё сырые демки. Одна из них цепляет, Марк даже ловит себя на том, что залетел бы на фит, о чем спешит сообщить. — Второй трек классный, — говорит он, — Можем попробовать замутить совместку, если хочешь. Ну помнишь, ты предлагал после Москвы. — Помню, — кивает Идан, — И как раз на этот бит. Скажи же, что крутой. Если ты ещё сверху своих войс-тегов накидаешь, будет вообще красота. Не «Последний билет», конечно, но тоже ниче так. — «Последний билет» вообще другой по стилистике, — качает головой Назар, — Тут мотив более лёгкий, танцевальный что ли. Нужен вокал, чтобы органично звучало. — Бля, прям спеть я вряд ли смогу, — отзывается Марк, — Но если мы тюна немного накинем сверху, то не будет слышно, что я не попадаю в ноты. — Марк, ты музыкалку закончил, — смеётся Идан, — У тебя образование саунд-дизайнера, ты всегда попадаешь в ноты. Да и все мы слышали твои треки. Так что не прибедняйся, все ты можешь. Тебе же не жалко для братишки немного продемонстрировать свои таланты? — У тебя реально поставлен голос, — поддакивает Назар, — Камон, мы целый тур откатали, ты в лайве звучишь так же, как на записи. Так что можно и без тюна все сделать, все равно будет годно. — Я понял, вы сговорились, — на закатанные глаза Назара Марк лишь улыбается, — Будет вам парт с вокалом. Только время надо найти. Они вскоре доезжают до точки назначения, Идан благодарит за то, что его подбросили, посылает Марку вот эту свою довольно расслабленную улыбку, будто намекая, что он рад тому, что вся эта непростая ситуация решилась, и высаживается, хлопнув дверью. Дальнейший путь через весь город проходит в тишине, Назар даже успевает задремать, и Марк на автомате убавляет звук без того тихо играющей музыки. Он, признаться честно, сам устал нехило, но при этом чувствует, что сил у него много. Не физических, на фоне джетлага их как раз маловато, а в каком-то общем плане. В нем откуда-то появляется запал, и впечатление такое, что он готов на все. Писать музло, давать концерты, ездить в офис, видеться с друзьями, строить планы. Творить. Создавать. Созидать. Жить. Марк не в курсе, почему так. Но ему страшно нравится его собственное состояние, и он намерен воспользоваться этим подъемом так, чтобы для всех была польза. И для него самого в том числе. Оставив машину во дворе, он принимается будить Назара. Тот отмахивается поначалу, затем, наконец, просыпается, озирается по сторонам и широко зевает. Кряхтя, он выходит из салона, Марк вылезает следом, и вместе они, пиная снег, тащатся к подъезду. В квартире их, что неудивительно, встречает порядок и даже относительная чистота. Появляется подозрение, что снова наведалась Маша и убралась, Марк понимает, что так оно скорее всего и было, и в очередной раз решает, что обязательно нужно будет съездить за подарками. Времени до нового года у него крайне мало, но он очень постарается все успеть. И вписать в это дикий график все, что важно. Все, что имеет для него особую ценность. Назар ушлепывает в душ, и Марк вместо того, чтобы увязаться следом, разгребает свой рюкзак, после чего пишет Лие. Марк: Я в Питере. Встретимся завтра днём? 21:25 Он проверяет, когда она была онлайн, после перелезает в другой чат и печатает сообщение. Марк: Подгребу завтра к восьми? 21:26 Пока он ждёт ответа хотя бы от одного из своих собеседников, он принимается разбирать сумку, которую после Ярославля скорее всего завез Дима. Вещей в ней, к счастью, оказывается немного, половину нужно отправить на стирку, вторую хотя бы запихать в шкаф, раз уж сил убрать аккуратно уже нет. За своим занятием Марк не замечает, как телефон подаёт признаки жизни, а когда берет его в руки, видит, что ему написали все, к кому он ранее постучался в личку. Лия: Привет. Да, давай. Хочешь приехать в гости? Мы с Ваней будем дома. 21:28 Усмехнувшись, Марк перечитывает сообщение, и только на третий раз улавливает суть. Выходит, Ваня и Лия съехались, но почему-то не сказали об этом. Впрочем, оно и ясно, обстоятельства не совсем располагали, чтобы делиться такими новостями. И понятно, почему они так решили, все же для Лии риски ещё высокие, нужно, чтобы она постоянно находилась под влиянием связи. Только комфортно ли ей в таких условиях, хрен его знает, но Марк обязательно спросит об этом завтра, если подвернётся случай. Да и если не подвернётся, тоже. Марк: Окей. К часам трем нормально будет? 21:36 Лия: Да, отлично. Будем ждать. 21:37 Отправив стикер со знаком «ok», Марк выходит из чата с ней и открывает другой, с замиранием сердца читая сообщение. Мирон: Конечно. Буду рад тебя видеть. 21:31 Он решает ничего не отвечать, блокирует мобилу и бросает ее на тумбочку. Ровно в этот момент в спальню заползает Назар в одном полотенце, он падает на кровать, раскинув руки в стороны, топит лицо в подушке и шумно вздыхает, вызывая у Марка смех. — Заебался? — Заебался, — подтверждает Назар, не поднимая головы, все же перекатывается на бок и спрашивает, глядя снизу вверх, — Ты завтра куда? — Днём к Лие с Ваней, — отвечает Марк, считав в чужом взгляде вопрос, пожимает плечами, — Она сама позвала. Я так понял, они съехались. Скорее всего из-за того, что Лия все ещё в зоне риска, но ничего пока утверждать не могу. — Быстро они, — усмехается Назар, — Хотя так будет лучше для нее. С учётом постоянных приступов, куда проще жить вместе, чем ждать, когда ебнет. Да и на первый взгляд у них все нормально вроде. — Я о том же. — А потом ты куда? К Порчи? Марк отвечает не сразу. Он стягивает так и не снятый худак через голову, бросает его на пол к вещам, которые нужно отнести на стирку, достает из шкафа чистую одежду и закидывает ее плечо. Лишь после этого он поворачивается к Назару лицом и говорит. — Возможно, пересечемся с Порчи. Но вечером точно к Мирону. Хочу побазарить с ним нормально. — Вискарь для него? — догадывается Назар, получив кивок, угукает, — Ясно. Тогда удачи. Тебя ждать, или ты у него останешься? — Пока не знаю, — Марк подходит ближе, опускается на край кровати, — Если не сильно нажрусь, приеду. Я просто пока не знаю, чё вообще будет. Вдруг мы все порешаем и на радостях поедем по кабакам и жральням, а потом проснёмся где-нибудь в области. Или разосремся, попиздимся и погоним в травму вместе. С Мироном мы че угодно можем выкинуть. — У меня появляются сомнения, стоит ли тебя отпускать, — недовольно бурчит Назар, добавляет, — Но я понимаю, что ты это по рофлу. Вопрос, нахуя. — В каком смысле? — Почему ты так волнуешься? На несколько секунд Марк впадает в ступор от того, насколько точным оказался этот выпад. Он не то, чтобы волнуется, но его все же немного мандражит, и тому есть причина. Неясно, как Назар это понял, может, это было очевидно, но Марк и правда парится. Он не знает, что именно услышит, но что хуже, он не уверен, что услышит вовсе. Если слова Мирона не смогут объяснить все, если объяснений не будет в принципе, то все закончится не слишком то и хорошо. Потому что у них вроде как конфликт, обвинения с одной стороны, и пока ещё отсутствие аргументов с другой. Один есть, но этого недостаточно. Марку не нужны извинения, на хую он их вертел, ему необходим нормальный разбор полетов и максимально откровенный разговор. Потому что он уже вывалил Мирону все, что мог, все, что было за душой, все, что долгое время выматывало, причиняло боль и уничтожало, и теперь ждёт того же в ответ. Он подозревает, что что-то такое вполне возможно ему дадут, что-то ему расскажут. Приоткроются дверцы этого ящика Пандоры, и наружу полезут истинные мотивы. У Марка есть силы на прощение, но для того, чтобы все стабилизировалось, чтобы вся их дружба не разрушилась к чертям, ему нужны ещё и слова Мирона. Те самые, которые расставят все по полкам. Те самые, которые стоило услышать раньше, и тогда многого можно было бы избежать. Но история не терпит сослагательного наклонения, и теперь в их силах лишь бросить все карты на стол и попытаться из хуевого расклада сложить нормальный. Марк готов. Но он не может быть уверен, что с той стороны готовы тоже. — Потому что не знаю, что мне скажут, — признается он, — У меня много теорий, и не все мне нравятся. Это слегка парит. Я бы не хотел, чтобы у нас с Мироном все похерилось. Он дорог мне как друг, и я бы попытался попробовать ещё раз. Нормально и без ебучих тайн. — Раз он позвал тебя к себе, значит, че-то он тебе да скажет, — отзывается Назар, — Если бы ему это не было нужно, он бы тупо забил, но он не забил. Сгоняй, попробуй побазарить с ним. В моих глазах Мирон, конечно, с ебанцой, но ты для него реально много значишь. Поэтому я не думаю, что он пустит все на самотёк. Чё именно он скажет, я тоже в душе не ебу, но мне кажется, что правда будет не такой уж и страшной. Ну конкретно для тебя. Для него она скорее всего ебать какая тяжёлая, раз он вывернул всё вот так. Но если он признает свой проеб, то не все потеряно. Для вас обоих. — Если для него правда хуевая, для меня она не будет лучше, — невесело усмехается Марк, — Но отчасти ты прав. Ещё не всё потеряно. Назар награждает его пристальным взглядом, таким же, каким одаривал на протяжении почти всей осени, когда невозможно было сказать, о чем он думает, и Марк невольно вспоминает о том, как часто гонял в голове разные мысли, пытаясь докопаться до сути. Найти истину не в тепле, а в словах, поступках, поведении. В реакциях на те или иные события, эмоциях и чувствах, в разговорах. Он не мог успокоиться, раз за разом стараясь пробить стену, проломить этот лёд, и мог ведь забить хуй, потому что ну правда, до ремиссии бы дополз как-то, но все равно не сдавал назад. Морозился и бегал, без базару, только вот не отступал же. Что это было: природное упрямство, весь негативный опыт или банальное желание, чтобы было по-другому? Марк не знает точно. В одном он уверен — больше не бежит. Ни вынужденно, ни по доброй воле. Ни из страны, ни от людей. Даже от самого себя больше не бежит, потому что это не работает. Это бесполезно, бессмысленно и болезненно. А сейчас Марк настроен исключительно на долго, блять, и счастливо. Потому что достиг той самой Ultima Thule. Осталось затащить на нее последнего человека. — Я в душ, — объявляет он, выплыв из своих размышлений, встаёт с кровати, уточняет, — Ты сам завтра куда? Отсыпаться будешь? — На квартиру сгоняю, надо посмотреть, как все сделали, — лениво тянет Назар, — И к Феде заскочить. Я часть шмоток у него оставил, заеду, заберу. Они с Андрюхой улетают двадцать восьмого, нужно успеть подогнать им че-нибудь. Новый год же всё-таки. — Передавай привет, — хмыкает Марк, подбирая с пола шмотки, которые нужно закинуть в стирку, — Если ты с хозяином хаты пересечешься, уточни, смогу ли я заехать. В феврале скорее всего или в конце января. — Погоди, ты… Не дослушав, Марк выходит из спальни и с охапкой вещей в руках прется в ванную, пока в спину ему летят вопросы. Он может на них ответить, разумеется, но пусть Назар для начала обмозгует, как будет лучше сделать. У него же мама прилетает, и если они хотят избавить ее от подробностей, то нужно правильно все разрулить. Марк не против скрыть связь, не против рассказать о ней. Не против растрепать, что дело не только в этой самой связи, не против умолчать данный факт. Ему не жмёт от слова совсем, поэтому решать придется Назару. Это не значит, что Марк кинет его одного со всем этим. Это значит, что Марк даст ему право выбора, поскольку свое мнение озвучить уже успел. В ванной он кидает вещи в машинку, запускает стирку. Это оказывается не очень предусмотрительно, потому что позднее вода в кабинке постоянно меняет свою температуру от ледяной до почти кипяточной, заставляя постоянно шипеть. Зато этот незапланированный контрастный душ неплохо бодрит, и в спальню Марк возвращается более свежим, менее мятым. Готовым к очередному обсуждению. Но Назар избавляет его от необходимости тратить силы на размышления. — Мама прилетит девятого, — сходу начинает он, что-то изучая в своей мобиле, хмурится, — А нет, десятого. Обратно она улетит пятнадцатого, а двадцать второго у нас концерт в Киеве. Предлагаю после Рождества перевезти вещи, если хозяин даст добро. Если нет, то после пятнадцатого подыскать другой вариант и до вылета заехать. Чё думаешь? — Ты предлагаешь съехаться до того, как прилетит твоя мама? — уточняет Марк, — Она разве не у тебя будет жить? — У меня, — невозмутимо кивает Назар, — А в чем проблема? Это же трёшка, спальных мест хватит. Если тебе некомфортно, то можешь заехать после того, как она вернётся в Иркутск. Если похуй, то не будем откладывать, чтобы потом не ебаться. А то нам ещё студос собирать, а это дело запарное. Нельзя же вечно зависать у Феди, у него и так работы дохуя. И Андрей ещё со своим альбомом. Заебем мы все его такими темпами, проще на сведение ему отсылать все, а писаться у себя. На крайняк у Порчи, если он в Питере будет. — Погоди пока со своим студосом, — просит Марк, падая на кровать, — Я вообще не об этом. Если я перееду к тебе, у твоей мамы возникнут вопросы. Ты ей чё говорить собрался? — А че я могу ей сказать? Правду. — Какую ее часть? Назар тяжело вздыхает, блокирует мобилу и бросает ее на постель. Он успел уже частично одеться, потому дёргает край шорт ни то от нервов, ни то не зная, куда деть руки, затем трёт лицо и, повернувшись к Марку, пожимает плечами. — Скорее всего только про то, что ты мой истинный, — говорит он, — Я не хочу ссориться с ней из-за того, что у нас отношения, но понимаю, что ссоры будет не избежать, если скажу, как есть. Она вряд ли будет в восторге от связи, но это она сможет принять. Потому что тут мы как бы не выбирали, и хули вообще можно сделать, раз вот так. Если ты не хочешь переезжать, пока она будет в Питере, то ладно. Мне не горит. Но про связь я ей расскажу в любом случае. — Зачем? — Не могу я ей пиздеть постоянно, — внезапно признается Назар, — Ясен хуй, что некоторые вещи я ей никогда не расскажу, потому что не все ей нужно знать. Но конкретно про связь я молчать больше не буду. Ее отношение ко всей этой теме оправдано, но проецировать ее опыт на мой — тупая идея. И она тоже должна это понимать. Поэтому пусть лучше узнает, переварит и примет. Если все пойдет ровно, то, возможно, я когда-то смогу ей признаться, что ты не просто истинный. Первая реакция скорее всего будет хуевой, но скрываться вечно я не смогу. Особенно когда пойдут ее любимые вопросы о невесте и детях. Столько врать я сам заебусь, ещё и ее обижу своим молчанием. Будет проще, если она будет знать, что и как. Не все и сразу, но хотя бы постепенно. Чтобы не сильно шокировать ее. — Какова вероятность, что она не отдалится от тебя? — интересуется Марк, — Ну ты просто сам подумай. Она прилетает в Питер, а тут я, мы с тобой оба теплые, и ты ей заявляешь, что вот это Марк, вы уже знакомы, но из головы вылетело предупредить, что он мой истинный. Прикинь, какой для нее это будет шок. Особенно если я ещё и жить с тобой буду. У нее сто процентов появятся вопросы. А она у тебя ещё и проницательная пиздец, сама все поймет, даже если ты ей сразу говорить ниче не будешь. — И чё ты предлагаешь? Продолжать пиздеть? — Необязательно, — качает головой Марк, подкатываясь ближе, кладёт голову на чужое плечо, — Ты можешь сказать ей, что я твой истинный, но не сразу. Я не так хорошо знаю твою маму, но чисто в теории могу предположить, что она на эмоциях что-нибудь скажет или сделает. Ну типа возьмёт и улетит обратно в Иркутск после таких открытий. Поэтому будет проще, если я поживу отдельно, пока она тут, а ты ей спокойно расскажешь про связь. И я ей глаза мозолить не буду, и у нее лишних мыслей не возникнет. Потом уже, если все будет нормально, докинешь остальное. Мне на самом деле вообще без разницы, будешь ты ей говорить или нет, но если решишь, я бы хотел, чтобы все прошло спокойно для вас обоих. Мама у тебя классная, нахуй с ней ссориться из-за этого. — Возможно, ты прав, — спустя длительную паузу отвечает Назар, зарываясь носом во все ещё мокрые волосы на макушке Марка, — Тогда можно будет съехаться после пятнадцатого. Но про связь я ей в любом случае скажу. Не хочу вечно пиздеть, это всегда хуево заканчивается. — Ты сказал, что про некоторые вещи ты никогда ей не расскажешь. Это про что? — Про матерные частушки, которые мы с Кирюхой читали. И про петарды. Марк смеётся и жмурится, когда Назар пробегается пальцами по его выступающим позвонкам, прикрывает глаза. Усталость накатывает с новой силой, а впереди ещё столько всего, что даже страшно от мысли, а как все успеть. Хотя нет, не страшно нихуя. Страшно было осенью, когда были все эти откаты и неутешительные вердикты врача, страшно было в Лондоне, когда кровь не останавливалась, а Идан все ещё ехал. Страшно было, когда Лия лежала у корта и почти не дышала, когда звонил Мирон и дрожащим голосом говорил о дурных вестях, в Красноярске, когда накрыла лютая паника. Страшно было раньше, когда хроническая пустота и боль разъедали все изнутри подобно кислоте, оставляя дыру размером с кратер. А теперь нет. Немного волнительно, любопытно, предвкушающе, но точно не страшно. Этот Рубикон Марк перешёл, и пусть он не Иисус, не умеет ходить по воде, он смог кое-что другое. Приобрести потерянное. Вернуть упущенное. Дать себе ещё один шанс. Он успокаивается, прекращает ржать и хочет было предложить ложиться, потому что перелет реально вымотал, но у Назара явно другие планы. Он выкидывает на пол свой телефон и лезет сосаться, прёт, словно танк, и не даёт возможности увильнуть. Признаться честно, Марк и не пытается, обнимает его одной рукой за плечи, вторую запуская в его волосы на затылке, однако отстраняется и без намеков говорит. — Я пиздец как заебался, на ходу уже вырубаюсь. Давай по лайту, окей? — Так я от тебя ниче и не прошу, — усмехается Назар, целуя его в шею, — Лежи и кайфуй. Договорив, он спускается ниже и стягивает с Марка шорты, и тому не остаётся ничего, кроме как согласиться. Лежать и кайфовать, как ему сказали, он вполне в состоянии, потому он блаженно прикрывает глаза и растекается по постели. Хватит на сегодня построения теорий и составления планов. Пришло время притормозить и потратить его с удовольствием.

***

Дворы-колодцы никогда не впечатляли Марка так, как, наверное, стоило бы, но на этот раз он все же невольно залипает и несколько минут просто стоит, задрав голову вверх. В клочке неба, что открывается взору, видны одни только объемные и грузные тучи, предрекающие снегопад, но это не особо беспокоит. Осадков Марк не боится, поскольку замёрзнуть сегодня не сможет, а тачку оставил дома, соответственно, нигде не застрянет, только вот все равно смотрит на эти пыльно-серые массы и думает о том, что реально успел соскучиться по Питеру. Даже не по самому городу, а по всему, что делает его таким особенным и невероятным. И по людям в первую очередь. Выйдя из оцепенения, Марк плетется к нужной парадной и набирает на панели код. Открывают ему сразу же, будто только того и ждали, и он без особых усилий оказывается внутри. Подъем пешком на шестой этаж оборачивается одышкой и стучащим под горлом сердцем, но Марк умело игнорирует невзгоды организма и мысль о вреде курения и подходит к нужной двери. Здесь стоять долго не приходится тоже, Лия возникает на лестничной площадке мгновенно, тут же утягивает в объятия, а вместе с тем в квартиру, не прекращая говорить. — Я очень рада тебя видеть, — сообщает она, отстранившись, — Ты бы знал, как мы переживали за тебя. — Представляю себе, — усмехается Марк, поворачивается к стоящему в сторонке Ване, — А ты чё? Не скучал? — Я потратил все свои нервные клетки, — ворчит тот, все же делая шаг навстречу, — Иди сюда, паскуда ты такая. Вскоре обмен любезностями подходит к концу, Лия убалтывает Марка пообедать с ними, обмолвившись, что они с Ваней постигают все тонкости национальной татарской кулинарии, и гонит на кухню. Про себя Марк думает о том, что, наверное, все близкие девчонки из его окружения всегда будут стремиться подкормить его, и эта мысль его почему-то забавит. Ему, блять, двадцать четыре года, а все вокруг в иной раз бегают с ним, будто с пиздюком, и это вовсе не раздражает, нет. Скорее вызывает странные трепет и тепло в груди, а ещё желание дать что-то в ответ. В данной ситуации Марк даёт, как кажется ему, необходимое. — Я на вас не злюсь, — без прелюдий сообщает он, пока Лия заваривает чай, а Ваня проверяет содержимое холодильника, — Конечно, вся эта хуйня нехило потрепала нервы, но я понимаю, почему вы молчали. К тому же вы немало сделали для меня, так что никаких тупых обид. Давайте просто забудем обо всей этой херне. — Я все же считаю, что мы тоже виноваты, — осторожно говорит Лия, со стуком ставя на стол три пока ещё пустые чашки и блюдца, — И нам правда очень жаль, что так вышло. Мы должны были рассказать тебе сразу, как узнали сами, но… В принципе, нет никаких «но». Это наш косяк, ничей больше. Прости, пожалуйста. Мы хотели, как лучше, но сделали только хуже. — Не думай, что мы со зла, — подхватывает Ваня, выгрузив из холодильника внушительную тарелку, накрытую пищевой пленкой, встаёт перед Марком так, что Лия оказывается позади него, — У нас реально не было цели пиздеть тебе или путать все карты. Но я оказался бесхребетным чмом и не вправил Мирону мозги, а Лия просто была вынуждена молчать. — Не надо меня выгораживать, — немного недовольно просит она, схватившись за пресс-френч, — Я взрослый человек и должна была понимать, на что иду и чем все закончится. Но мозгов возразить и сделать по-своему мне не хватило, к сожалению. Это печально. — Ты пыталась, — возражает Ваня забирая у нее ее ношу, — Ты до последнего убеждала Мирона, что он поступает по-скотски. Если бы я додумался поговорить с ним раньше, все было бы по-другому. Так что по большей части это все же моя вина. — Вань, не неси ерунды… Марк все же не выдерживает и начинает ржать, ловит удивленный взгляд Лии, старается угомониться, но задачу проваливает с треском и смеётся пуще прежнего. Нет, вся ситуация с пиздежом реально хреновая, но вот эта перепалка на минималках его все же веселит. Ваня так активно пытается взять всю вину на себя, а Лия так упорно не позволяет ее забрать у нее, что это даже очаровательно. Видать, это не первый такой спор, раз в них уже не так много энтузиазма. Самое интересное, что Марк, которого они вроде как наебывали, их вообще ни в чем не винит, а они себя — очень даже. Это на самом деле херово, но, благо, решаемо. Все самое сложное давно позади. Осталось убедить их в этом. — Сорян, вы просто очень смешно спорите, — успокоившись, оправдывается Марк, — Типа даже я на вас не гоню, а вы все равно себя накручиваете. Это забавно. — Забавного в этом мало, — вздыхает Ваня, разливая чай по чашкам, — Зато дохуя сомнений, а точно ли у нас все нормально с моральными принципами. Во всяком случае у меня. Я ж реально должен был послать Мирона к мозгоправу, а тебе сказать, как есть. Чё в итоге? Ваня повелся, как придурок, и не смог достать язык из жопы. Если бы с тобой что-то случилось, я бы вздернулся, наверное. — Сплюнь, — осекает Ваню Лия, пихая его локтем в бок, попутно снимает пленку с тарелки и отправляет ее в микроволновку, — Нам всем повезло, что у парней мозгов оказалось побольше, чем у нас. — А вы мне расскажете, когда вы вообще узнали? — спрашивает Марк, не давая спору зайти на второй круг, — После того, как мы в Кройца ходили, получается? — Ага, — мрачно подтверждает Ваня, — Я как раз тебе тогда и говорил, что у Мирона че-то не так. Мы его вытащили в семнаху и споили, он соскочить пробовал, но Лия кулаком по столу хлопнула, и он раскололся. Ну ты понимаешь, кто у нас в доме хозяин. — Хозяйка вообще-то, — самодовольно поправляет его Лия, садится на стул и перехватывает нить повествования, — Я на самом деле не давила даже особо, Мирон сам уже не мог молчать. Он там столько рассказал, что у меня чуть голова не лопнула. Че-то про твой откат, потом про колеса Назара, про какие-то барьеры. Не знаю, как Ваня, я в тот момент была готова придушить Мирона. У него была вполне безобидная цель, но то, что он делал, было крайне аморальным. Он не слышал нас и был убежден, что прав, но самое отвратное, что мы с ним согласились и тоже начали тебя обманывать. — Но мы сопротивлялись, — снова встревает Ваня, доставая из микроволновки тарелку, ставит ее по центру стола и опускается на стул, — Я не прям, но Лия с ним долго спорила. Мы поэтому тебе звонили, хотели сразу рассказать. Пред этим, кстати, подбрасывали монетку, но в первый раз она укатилась, во второй встала на ребро, а когда подкидывали в третий, в семнахе вырубили свет. Тупая закономерность. — Знаки от Вселенной, — ухмыляется Марк, помешивая свой чай ложкой в огромной по его мнению кружке, — Правильных вариантов не было. Как порешали то в итоге? — Мирон начал стелить, — Лия морщится, будто вспоминать ей об этом не очень приятно, перекладывает какие-то лепешки из тарелки на блюдца и одно двигает Марку, — Уверенно так, я даже повелась. Может, потому что была пьяная, но скорее всего из-за того, что он был убежден в своей правоте. А ты же знаешь, как бывает. Когда человек не сомневается и городит хуйню, ты начинаешь ему верить. Я так диплом защитила, ни одного вопроса от комиссии. Здесь так же было. — Но он все же говорил нормальные вещи, — Ваня по старой привычке предпринимает попытку защитить Мирона, — Что хочет как лучше для тебя, чтобы у вас с Назаром выгорело. Он еще в конце сказал, что нельзя отнимать у вас шанс построить что-то хорошее, и мы как-то поплыли. А потом нахуярились в сопли и наплели тебе че-то про новый материал. Ну я наплел, чтобы не спалиться. Мне ещё Мирон напоследок вкинул, что типа когда-то он уже совершил ошибку и больше никогда. Не знаю, чё он имел ввиду, но на меня это произвело впечатление. — На тебя впечатление производят даже подмосковные коты и моя неудачная стряпня, — фыркает Лия, поднося чашку к губам, — А на пьяного даже красивая подсветка в спальне. — Не знаю, что подразумевается под неудачной стряпней, но это вкусно, — подаёт голос Марк, указывая на свое блюдце, — Это что-то из татарской кухни? Ни разу не пробовал. — Кас-та-бы, — гордо заявляет Ваня по слогам, позабыв на время о самобичевании и угрызениях совести, — Все утро готовили. Вроде просто, а посуды потом была гора. Это мы ещё перед твоим приходом прибрались, так вообще срач был на кухне. — Господи, ну какой же ты дурак иногда, — смеётся Лия, качая головой, — Я ведь пять раз говорила, как это называется. Кыс-ты-бый, Ваня. Там нет буквы «а», на конце вообще и краткое. И какой срач? Тут было пару тарелок и одна кастрюля, не выдумывай. — А по ощущениям я потратил весь запас воды маленькой африканской страны, чтобы помыть все, — ворчит Ваня, пытаясь скрыть улыбку за кружкой, — И энергии примерно столько же, пока мы готовили. — У плиты так-то стояла я. — И у тебя отлично получилось. Марик, скажи же, что реально вкусно. Чуть не поперхнувшись в очередной раз от смеха, Марк вытягивает в воздухе большой палец, беззвучно подтверждая прозвучавшие слова, и растягивает губы в улыбке. Вот не зря ехал сюда, эту идиллию стоило увидеть, хоть и предшествующие встрече события были не особо приятны. Ну и черт с ними, в самом-то деле. Марк правда ни в чем не винит ребят, ничего не собирается им предъявлять, и все эти извинения ему не нужны. Он прекрасно знает, как так вышло. Мирон умеет быть убедительным, у него есть невероятный талант, блять, заговаривать зубы и вынуждать принять свою точку зрения. Талант ломать сопротивление, направлять на путь истинный, видеть то, что другие не видят. Он ведь не врал, когда говорил, что действовал во благо. В его голове все так и было, а раз он был в этом уверен, заставить поверить окружающих для него не было сложно. Мирон наверняка считал, что так будет лучше для всех, но кое-что он не досчитал, и лучше не стало. Но опять обсуждать это Марк не собирается, потому, прожевав, заявляет другое. — Как бы там ни было, давайте просто забудем об этой ситуации, — предлагает он, — Я правда на вас не обижаюсь, поэтому можете не извиняться по сто раз. Вы облажались, Мирон с Назаром облажались, я облажался, ну и хуй с ним. Все ведь решилось без потерь, а это самое главное. Все остальное — хуйня. — Я не хочу забивать на это, — качает головой Лия, — Потому что если забью, то никакого урока лично я не извлеку. Понять можно, можно простить. Но снимать обвинения ни с себя, ни с Мирона я не буду. Этот проеб мог стоить твоего здоровья и твоей ремиссии, твоих отношений тоже. Поэтому я предпочту трезво оценивать ситуацию и не скидывать ни с кого косяки. С себя в том числе. — Лия права, — кивает Ваня, — Мы понимаем, что все закончилось относительно хорошо, но это не значит, что можно на все закрыть глаза. Я уже который день пытаюсь достучаться до Мирона, но он вообще не выходит на связь, и это хреново. Если сегодня опять уйдет в игнор, то завтра мы с Жек поедем его вытаскивать. Нехуй заниматься затворничеством после всего. Надо к врачу, поведем к врачу, но никакого самообмана, типа все святые и хорошие, и никто нигде не проебался. Проебались, теперь будем исправлять. Все по справедливости. — Сегодня лучше не доебывать Мирона, — вздыхает Марк, — Я сам к нему поеду. Мы договорились встретиться, так что я как-нибудь разберусь. Если пойму, что ему надо к доку, я скажу вам. Надеюсь, обойдется. Ваня переглядывается с Лией, та неуверенно поджимает губы, опускает голову и проводит подушечкой указательного пальца по краю чашки, не торопясь ничего не сказать. И снова, как и вчера, Марк понимает все, о чем они молчат. Раз он едет к Мирону, значит, поговорить, значит, решить все разногласия и прийти в примирению, следовательно, не выдвигать никаких обвинений, а послушать, услышать и простить. Последнее Марк уже, но вот все остальное только предстоит сделать, и он очень постарается нигде не накосячить. Он так-то пострадавшая сторона, и не ему следует париться, но он все равно парится, потому что иначе не может. Мирон ему дорог, Мирон для него важен, и что бы он не сделал, как бы не проебался, любить и ценить его Марк не перестанет. Потому что это так не работает — из-за одной ошибки отречься от человека, какой бы чудовищной эта ошибка не была. Он же сам кучу раз оступался, но почему-то Дима и Маша все равно вытаскивали его из грязных притонов, почему-то Идан все равно вез его в больницу, почему-то Порчи все равно уговаривал администрацию колледжа не отчислять его. Они все в него верили, и Мирон верил тоже, даже когда падать ниже было уже некуда. Нет, он приезжал, он разговаривал, он просил. Он убеждал и поддерживал, подтирал сопли и платил за лечение, гонял к врачу и помогал с музлом. Делал все, что было в его силах, не давая опустить руки и сдаться. Но теперь вот почему-то сдал сам, свернул куда-то не туда, принял хреновое решение, и не был прав, конечно. Только вот Марку немного плевать, потому что для него важнее разобраться в причинах, нежели сидеть и строить из себя дохуя обиженного. Его задел обман, без базару, но не настолько, чтобы играть в оскорбленную барышню и обрывать все связи. Возможно, это было бы логично и даже справедливо, однако Марк думает, что это глупо. В нем нет эмоций и чувств, из-за которых он уйдет, не обернувшись. В нем есть эмоции и чувства, из-за которых он останется и все разгребет. Выбор прост. Осталось дождаться вечера. — Мы тоже надеемся, что обойдется, — наконец, подаёт голос Ваня, прерывая затянувшееся молчание, — Если нужна будет какая-то помощь, звони. Порешаем вместе. — Мы всегда на связи, — кивает Лия, накладывая Марку ещё одну лепёшку. Девчонки в его окружении и правда чем-то похожи друг на друга, — Во всяком случае до нового года точно. На праздниках можем немного отключиться. — Куда-то едете? — уточняет Марк. — Хотели сгонять в Уфу, — сообщает Ваня, кидая на Лию теплый взгляд, — И по пути ещё куда-нибудь заглянуть. Я у родителей не был с прошлого февраля, без шуток. Надо хоть проведать их, они и так обижаются, что я редко приезжаю. Марк беззвучно усмехается себе под нос. Вот оно как, значит. Да уж, тут события развиваются довольно стремительно, а он чуть все не проморгал. Ваня с Лией уже успели съехаться, теперь вот собираются прокатиться до родных городов и, возможно, даже пройти через такой этап, как знакомство с родителями. Хотя удивляться тут особо нечему, у Марка самого примерно так же. Он же тоже планирует переезд, да и Назар уже побывал у его мамы и даже законнектил с Даней. Удивительные вещи происходят, однако. Каждый новый день насыщеннее прежнего. — Тогда хорошей вам поездки, — улыбается Марк, спрашивает все же, — А вы когда съехаться успели? Сразу после тура? — Можно и так сказать, — уклончиво отвечает Лия, — Я была на приеме у врача, и мы подумали, что будет лучше пожить вместе, пока риск словить откат не станет меньше. До ремиссии мне ещё долго, но прогресс есть, и это радует. Хотя бы приступы прекратились. — Надеюсь, что их больше не будет, — Ваня убирает с ее лба упавшую туда прядь волос, заправляет ее за ухо, — Мне не западло делать уколы, но нахуй надо терпеть лишнюю боль. И так тяжело, пусть уж дальше восстановление протекает полегче. — Я так и подумал почему-то, — Марк отпивает из чашки, ставит ее на стол, — Ну если вас все устраивает, то круто. А че вообще врач говорит? Так же полгода до ремиссии? — Чуть меньше, — неуверенно тянет Лия, прищурившись, смотрит на Ваню, будто пытается вспомнить точную информацию, — Месяцев пять вроде. — Примерно так, — подтверждает тот, — Но с учётом того, что ты теперь под влиянием тепла круглые сутки, наверное, даже поменьше. Надо будет ещё раз после нового года на прием попасть, уточнить. Потом тур докатаем и займёмся рекомендациями от твоего врача. — О нет, только не это. Я не хочу ходить на физиотерапию, от нее вообще нет пользы. — Надо, — отрезает Ваня, поворачивается к Марку и спрашивает, — Как ваша поездка, кстати? А то мы все о себе пиздим, ты даже не рассказал ниче толком. У Порчи в Лондоне зависали? — Там мы только ночевали, — отзывается Марк, — В основном торчали у меня дома и зависали с пацанами. Ну в первые два дня я один был, немного поездил по городу, встретился со своими. Потом уже Назар прилетел, я его с мамой и Даней познакомил. И с Грин Парком тоже, мы у Жени за день до вылета накутачились. Они, кстати, хотят залететь на концерты в Киеве и Минске. Дима там с проходками разбирается, так что шоу будет масштабным. — А вы с Назаром… — Лия сбивается, неопределенно взмахивает рукой в воздухе, пряча взгляд в чашке, — Ну… — Вы порешали между собой? — помогает ей Ваня, и, кажется, даже немного подаётся вперёд, чтобы загородить ее собой. Марк кожей чувствует их встревоженность, и это наблюдение почему-то отзывается теплом в груди. Их эмоции явно вызваны не только пониманием собственного косяка, но и реальным беспокойством за последствия, за чужие отношения, за благосостояние других людей. Им не все равно, что там в итоге у Марка, и потому он спешит успокоить их. — Все нормально, — заверяет он своих собеседников, — Назар прилетел, мы поговорили и замяли все. Ясен хуй, меня задела эта ложь, но не настолько, чтобы я рубанул с плеча. Он же тоже хотел как лучше, а получилось как всегда. Ну и тот факт, что он сорвался за мной в чужую страну, о многом говорит. Я не стал прикидываться, что прощения надо заслужить. Все немного… Проще, чем кажется. — Похоже, Порчи был где-то прав, — невнятно бормочет Лия, добавляет чуть громче, — Я очень рада, что вы все решили. Назар кажется хорошим парнем, просто он запутался и сглупил. Думаю, ты ему правда важен, раз уж он полетел в Лондон, чтобы поговорить с тобой. — Да и в целом он вроде все это время хотел помочь тебе, — неуверенно тянет Ваня, — Но выбрал не самый правильный путь. Впрочем, как и мы. — Ну хватит уже, — устало вздыхает Марк, — Реально, тормозите. Мне ваши извинения не упёрлись, вы уже и так себя накрутили, как могли, прекращайте. Все нормально, все порешалось без потерь. Ща я ещё с Мироном перетру спокойно, и будет нам всем мир, дружба, жвачка. Лия пожимает плечами, пока Ваня задумчиво почесывает щеку и кивает невпопад. Блять, ну вот зачем они так себя казнят? За что? Это же не они крутили непонятные схемы, не они играли на два фронта. Да, молчали, но это молчание всяко давалось им непросто, и незачем добавлять ещё больше тревог. К тому же их убедили держать язык за зубами, и пусть выбор у них был, но он был явно не велик. Марк понимает, почему он был сделан не в его пользу. Вернее, почему он был сделан в пользу вранья. А потому что Мирон нашел нужные рычаги, поверил в свою правоту и заставил поверить в нее других. На Ваню он влияет очень сильно, ровно как и на Порчи с Женей, на Лию, может, меньше, но и ее легко можно было заставить поддаться. Наверняка Мирон аргументировал тем, что лучше знает Марка и как ему помочь, на все обвинения парировал тем, что всё идёт хорошо и не надо лезть. Сопротивляться, наверное, было сложно. Как сложно было потом тащить весь этот груз за собой, не имея возможности ничего изменить. Веря, что нельзя изменить. Потому Марк и не будет подкидывать дров, а потушит этот огонь. Чтобы не спалить дотла все то, что он ценит и чем дорожит. — Значит, будем жить дальше, — первая нарушает молчание Лия, — Кому налить чай? Там ещё где-то крутая пастила завалялась, предлагаю открыть. — У меня есть коробка помадок из Самары, — вслед за ней оживляется Ваня, — Ща принесу, они пиздец вкусные. Он вскакивает со своего места и скрывается где-то в глубине квартиры, Марк, поймав удачный момент, поворачивается к Лие и задаёт интересующий его вопрос. — У тебя все в порядке? — Ты про то, что мы съехались? — догадывается Лия, разливая чай по опустевшим чашкам, — Если да, то все хорошо. Правда иногда я удивляюсь тому, почему взрослый и осознанный человек ведёт жизнь подростка-переростка, но это мелочи. Мы с Ваней оба понимаем, что здоровье важнее, поэтому легко подстраиваемся друг под друга. Он вполне неплох в роли сожителя. Ответ Марка удовлетворяет, однако подсознание подсказывает ему, что дело тут не только в необходимости поддерживать стабильное состояние Лии. Ваню же плющило дико, вляпался он, как пацан, поэтому скорее всего с таким энтузиазмом и позвал ее жить к себе. Конечно, здоровье важно. Но оно явно не конечная цель, потому что ещё с первого похода в Центр стало понятно — у Вани немного другие мотивы. Которые он даже не скрывает, но преподносит под флером связи, лечения, ремиссии и далее по списку. Наверное, так проще, пока нет ресурсов признать окончательно, что дело, как бы банально не было, в чувствах. Но Марк лезть не будет точно, лишь удостоверится, что всех все устраивает. Потому и ему не все равно на то, как сложится у ребят. — Ты с концами переехала? — спрашивает он, — Или на тот период, пока не вышла в ремиссию? — Свою квартиру я продолжаю снимать, — отзывается Лия, отдав ему чашку, подпирает щеку рукой, — Если Ваня будет сильно надоедать мне, буду уезжать к себе. А так… Честно, Марк, я не знаю. Пока все идёт хорошо, и я не хочу загадывать и предполагать. Я устала строить планы, которые потом рушатся из-за непредсказуемости людей. Пусть все будет так, как есть. Нам классно вместе, мы уживаемся и даже почти не спорим, кто будет мыть посуду. И менять я пока ничего не собираюсь. Разве что подсветку в комнате, красная начала раздражать. Когда она замолкает, Марк невольно расплывается в улыбке. Порою он забывает о том, что бэкграунд у нее непростой, и дерьма в жизни было достаточно, вплоть до того, что несколько раз она чуть не умерла. И ее стремление жить сегодняшним днём, а не думать, что там дальше, вполне оправдано. Лия просто хочет отхватить кусочек того самого «сейчас», в котором ей спокойно и хорошо, и это, наверное, даже правильно. Прошлое не вернуть, будущее неизвестно. Наполнить смыслом настоящее — вот что важно. И раз она с этим справляется, то все остальное не имеет значения. — Если у вас все хорошо, то ладно, — говорит Марк, — Я рад, что вам круто вместе. Лия отвечает ему мягкой улыбкой, открывает было рот, чтобы что-то сказать, но на кухню возвращается Ваня с коробкой самарских сладостей. Он жалуется на то, что, похоже, какая-то крыса нашла их раньше него и вскрыла упаковку, предполагает, что этой крысой мог быть он сам, когда нажрался после очередного концерта, и завершает свой монолог простой моралью, что надо меньше пить. Лия закатывает глаза, явно не веря, что к бутылке Ваня станет прикладываться реже, но скандал не закатывает, а подливает ему ещё чая и кладёт на его блюдце ещё одну лепёшку. Наблюдая за ними, Марк выдыхает и позволяет себе окончательно расслабиться. Ему осталось дождаться вечера, и все незавершённые дела в этом году, наконец, будут закончены.

***

Чем ближе становится точка назначения, тем больше нарастает тревога, и Марк, силясь отогнать ее, пытается сконцентрироваться на чем-то кроме, но получается у него так себе. Короткая встреча с Порчи, в ходе которой были возвращены ключи и получена некоторая информация, пробудила беспокойство, и оно не хочет покидать или ослабевать. Напротив, оно наращивает мощь, и ощущение такое, будто оно снесет, словно лавина, не оставив за собой ничего. С некоторой опаской Марк поглядывает на часы, понимая, что вот-вот прибудет на место, и тяжело вздыхает, упираясь невидящим взглядом в окно машины, за которым плывет вечерний Питер. По словам Порчи, Мирон расклеился и сейчас нуждается в том, чтобы с ним поговорили и обсудили все тяжёлые и мутные темы. Подобная формулировка на самом деле наталкивает на разные мысли, и Марк по старой привычке почему-то сразу уходит в негатив, потому, наверное, едет с этим мрачным ожиданием пиздеца, несмотря на то, что получил четкую инструкцию, а что ему делать. Зайти, поздороваться, выслушать, расставить все точки над i, заставить услышать и себя тоже. Напиться или не напиться — по желанию. Остаться или не остаться — по возможности. И вроде все просто, да и Марк сам примерно так и планировал поступить, но вот это «там сложно, нужно обязательно его растормошить» от Порчи добавило новых волнений, которых до этого не было. И он не виноват, вот совсем, а с учётом того, что объяснил свою позицию и свою роль во всей этой ситуации, так и вовсе оправдан, но… Марк не может взять себя в руки. И его это очень грызет. Мирон все ещё не прав, и на счету Мирона все ещё висит проеб, но важно не это. Важно то, что по какой-то неведомой причине ему сейчас, мягко говоря, не очень, и дело не только в угрызениях совести, наличие которых теперь уже вне сомнений, но и в чем-то глубинном. В нем самом, в каких-то его тревогах и страхах, в каких-то его загонах, о которых Марк ничего не знает. И вот он вроде едет узнать, едет перетереть и даже где-то помочь, но все равно грузится. Потому что не уверен, что ему хватит сил вытащить Мирона из панциря. Не уверен, что сможет реально что-то сделать для него. Откуда этот мандраж, вот хуй его знает. Марка даже немного раздражает, что он в таком состоянии, но он никак не может унять внутреннее беспокойство, потому и пялится в окно, гоняя в голове мысли. И ему срочно, как можно скорее нужно взять себя в руки, чтобы все прошло ровно, но как именно, он не в курсе. У него один рабочий метод, только и воспользоваться им прямо сейчас он не может. Ебучая головоломка. Такси внезапно тормозит у нужного двора, Марк выпрыгивает из него, позабыв поблагодарить водителя, и, пройдя немного вперёд, втягивает полные лёгкие морозного воздуха. Становится чуточку легче, но недостаточно, чтобы преодолеть короткий путь до парадной, потому Марк остаётся стоять, ожидая, пока попустит. И Вселенная будто бы пытается ему пособить, будто бы видит, что он не вывозит, и посылает помощь оттуда, откуда она поступает почти всегда, в виде телефонного звонка. — Да? — Чё, как там у тебя? — спрашивает Назар с того конца провода, — Не отвлекаю? — Ты очень вовремя, — честно признается Марк, — Я стою во дворе Мирона и пытаюсь собраться духом, чтобы зайти в подъезд. Нет, ну ты прикинь. Пару дней думал об этом, ваще никаких сомнений не было, а ща накручиваю себя люто. Пиздец какой-то. — Чего так? Боишься, что не вывезешь? — Не в этом дело, — вздыхает Марк, вынимая из кармана куртки пачку, — Я пересекся с Порчи, чтобы ключи отдать, и он сказал мне, что Мирон совсем скис. Типа переебало его, он заперся и ни с кем особо не контачит. И я ща в душе не ебу, чё мне с ним делать и чё говорить, чтобы не стало хуже. Какое-то время Назар молчит, наверное, обдумывая услышанное, затем бормочет что-то вроде «пиздец, приплыли» и, наконец, вновь принимается говорить. — Вряд ли ты сделаешь ему хуже, — заявляет он, — Ты ж приехал побазарить с ним и разъяснить все, а не обвинять в чем-то. Просто действуй по ситуации. Если поймёшь, что он ваще никак, то лучше встретитесь в другой раз. Главное, донести до него свою позицию. Мирон не тупой уж, догонит как-нибудь. — Он не тупой, но сейчас ему, походу, не очень заебись, — объясняет Марк, щёлкая зажигалкой, затягивается и, выдыхая дым, добавляет, — И я не уверен, что ему хватит сил перетереть за все. А я вряд ли смогу ему чем-то помочь, потому что… Не знаю, у меня такое впечатление, что от меня ща не будет никакой пользы. Только хуже сделаю что ли. — Каким образом? — уточняет Назар, и в голове Марка возникает его нахмурившийся образ, — Ты же собираешься сказать ему, что простил его, а не нагнать или обвинить в чем-то. Марк, я понимаю, ты волнуешься за него, но он взрослый человек. Он сам знает, что проебался, и тот факт, что ты хочешь все замять, ниче не ухудшит и не испортит. Наоборот, ему легче стать должно после того, как вы все разгребете. Так что не ссы и иди. Если чё-то пойдет не так, звони. Я заберу тебя. Марк делает ещё затяжку, не спеша ответить, перекатывает по корню языка горечь и прикрывает глаза. Вот в чем секрет, а? Назар по сути просто озвучил возникшие ранее мысли, а попустило все равно. Будто сказанное им куда эффективнее, даже если оно такое же, к чему Марк пришел сам. Загадка какая-то, блять, но ему в самом деле становится легче, и тяжесть в груди исчезает, растворяется вместе с сигаретным дымом. Он бросает бычок в снег и позволяет себе слабую улыбку. — Я тебя понял, — тянет он, — Пойду что ли. Ты тоже если чё пиши, я постараюсь быть на связи. И спасибо. Мне реально полегче стало. — Удачи, — хмыкает Назар, — Буду ждать дома. — Окей. Назар первый кладёт трубку, Марк же прячет мобилу в карман и идёт к парадной. Ему все ещё немного беспокойно, факт, но уверенность преобладает, и он шагает вполне бодро. Дверь оказывается приоткрыта, он входит, нажимает на кнопку лифта, ждёт, поднимается на этаж. Снова нажимает на кнопку, но теперь уже на кнопку звонка, зажмуривается на мгновение, словно перед прыжком в воду, выдыхает и ровно в эту секунду перед ним возникает Мирон. Они встречаются взглядами, Марк гнет скоб губ в непрочной улыбке и, не сдержавшись, делает шаг навстречу. Обнимает крепко, будто хочет удостовериться, что Порчи спиздел и все не так уж хуево, будто хочет убедить себя, что все нормально и все как прежде. Мирон замирает, а затем прижимает к себе, хлопая ладонью по спине, отстраняется, опять заглядывает в глаза, и Марк цепенеет. Сука. Порчи был прав — все не так уж и хорошо. — Рад тебя видеть, мэн, — Мирон отодвигается в сторону, пропуская внутрь, — Проходи. Марк не может сдвинуться с места, так и остается стоять. Он не так уж и хорошо разбирается в людях, нередко может упустить какие-то сигналы и знаки, часто действует по наитию, но с близкими у него все немного иначе. Близких он умеет мало-мальски читать, умеет замечать какие-то изменения, и то, что он видит сейчас, его не утешает. Внешне с Мироном все нормально вроде, побрился вон недавно, хоть и схуднул, выглядит вполне адекватно, но взгляд… Прошитый тоской, хронической усталостью, сожалением, опустошением. Всем тем, чем был переполнен сам Марк ещё осенью, приходя на порог этой квартиры в эмоциональном раздрае. И подобная рокировка его не радует совсем. Скинув с себя оцепенение, он все же заходит, осторожно кладёт рюкзак на пол. Пока он стягивает с себя куртку, Мирон возится с замком за его спиной, после чего исчезает на кухне, давая знак идти за ним. Марк, подхватив сумку, плетется следом на негнущихся ногах, опускается на стул и, сделав глубокий вдох, решает, что не будет тянуть. Мирон же его опережает. — Как в Лондоне? — спрашивает он, ставя на стол два чистых стакана, двигает пустую пепельницу, садится за стол, — Все ровно? — Вроде да, — пожимает плечами Марк, — Виделся с мамой и Даней. Мы договорились сгонять к родственникам в Хабару, взяли билеты на февраль. К пацанам тоже залетал, они хотят на концерты в Киеве и Минске попасть. Думаем с Димой сделать им проходки. Ещё виделся с Гвен. Ты же помнишь ее? — Та медсестра из больницы? — уточняет Мирон, слегка напрягшись, — Да, помню. Чудесная девушка, очень компетентный специалист. Как она? — Теперь уже врач-нарколог. У нее все заебись, она вышла замуж и ждёт ребенка. Мальчика, кстати. — Неожиданно. Рад, если у нее все хорошо. Она определенно заслужила. — Согласен. Какое-то время они сидят в молчании, Мирон рассматривает стену напротив, пока Марк пытается собрать мысли в кучу. С чего начать то? Сразу спросить, что к чему? Сделать какую-то подводку, чтобы раскрутить этот запутанный клубок? Подождать и дать всему произойти само по себе? Марк не знает, потому выбирает самый действенный по его мнению метод. — Я пиздец забегался, но в Хитроу вспомнил кое-что, — осторожно говорит он, открывая рюкзак, — Маша когда увидела, опять фырчать начала, но я ей объяснил, что это на подарок. С наступающим, получается. Или с прошедшим Рождеством. Замолкнув, он ставит на стол две бутылки виски, приобретенные в аэропорту, ожидающе смотрит на Мирона. Тот округляет глаза ни то от удивления, ни то от внезапности, затем почему-то накрывает лицо руками и заходится хриплым смехом. Плечи его пускаются в пляс, и на секунду Марк пугается, не истерика ли это. Он аккуратно тормошит Мирона, тот качает головой, будто говоря беззвучно, что, нет, все в норме, задирает голову вверх и морщится со странной улыбкой на лице. — Хоть какие-то мои предположения сбылись, — неопределенно тянет он, переводит взгляд на Марка, — Спасибо. Я рад, что с тобой все в порядке. Без шуток, Марик. Даже если в это сложно поверить, мне действительно важно, чтобы у тебя все было хорошо. — Это просто вискарь, — нервно отшучивается Марк, собравшись духом, выпаливает все же, — Мне тоже важно, чтобы у тебя все было нормально. Но пока я в этом не уверен. — Понимаю, — невозмутимо кивает Мирон, хватаясь за бутылку, открывает ее и разливает по стаканам содержимое, — После разговора с Порчи я тоже не уверен. Да и до не был тоже на самом деле, но, как выяснилось, очень просто вытеснить из сознания то, о чем не хочется думать. Из-за вины и отрицания. Я пока не разобрался, чего во мне больше. Наверное, великовозрастного идиотизма. — Не слишком лестно по отношению к себе, — подмечает Марк, — Объяснишь, че к чему? Я после Ярославля на эмоциях наговорил хуйни, сейчас хочу разобраться во всем. Ну чтобы вопрос не висел в воздухе. Мирон берет паузу, отпивает, задумчиво крутит стакан в руках, наблюдая за переливами янтарной жидкости в свете лампочки. Марк же наблюдает за ним, делая глоток, ждёт с некоторой опаской и старается не надумывать, но мысли все равно лезут в голову. Что он такого может услышать, о чем он не в курсе? А вот Бог его знает, это же, блять, Мирон. С таким количеством демонов в башке, что лучше не лезть в иной раз, размажет. Но Марк готов лезть — его собственные черти не сгубили, чужих бояться он не станет подавно. Да и не чужих же вовсе, как бы там ни было. За Мирона он будет впариваться и бороться, даже если бороться за него придется с ним самим. Или же с тем, что в нем поселили жизненные события и другие люди. — Произошел коллапс, — первый нарушает молчание Мирон, — Неожиданно для меня самого. Я много думал в последние дни, пытался сам найти причину всех своих действий. Не то, чтобы я не понимал, почему поступал так, но я чувствовал необходимость дорыть до первоисточника бед. Все оказалось проще, чем я думал. Дело в моих безосновательных страхах, которым я сам дал силу. Меня всегда удивляло в других людях, почему они позволяют взять верх каким-то внутренним демонам, нахрена слушают их голос. Но я сам не заметил, как стал их заложником. Или меня устраивала моя клетка, пока я не видел её прутьев. Не знаю, Марк. Здесь я не пришел к какому-то чёткому выводу. — И чего ты боялся? — Одиночества, — невесело усмехается Мирон, — Всю свою осознанную жизнь, начиная с Эссена и заканчивая сегодняшним днём. Я сколько себя помню, всегда бежал именно от этого. Бежал к бабам, которых не любил, к друзьям, которые не были мне друзьями. Из рук в руки, лишь бы не чувствовать себя забытой шестеренкой, не вставленной в основной механизм. Отщепление пошло как раз после первой эмиграции. Отец положил на меня болт, с мамой связь тоже ослабла. Не мне тебе рассказывать, насколько это оказалось болезненно. Но что хуже, меня в один момент заставили возненавидеть свой холод. Заставили жить под клеймом «не такой», и это все же повлияло на меня. Группа индивидов была жестокой, один конкретный — слишком восприимчивым. Как любовь, блять, и ненависть — разные вещи, а по модулю одна хуйня. И вышла из всего этого тоже одна хуйня, которая повлекла за собой сплошные последствия. Я протащил в свою взрослую жизнь детские травмы и стал мечтой психолога. А с учётом моих болезней так и вообще психиатра. И я честно думал, что все это бред, что уж меня это точно не касается, а нет, нихуя. Поэтому наворотил делов, хотя всего мог бы избежать. Как-то резко Мирон замолкает, хватается за пачку, валяющуюся на столе, выбивает сигарету и прикуривает прямо на кухне. Марк его примеру не следует, лишь потягивает свой виски и пытается обработать то, что ему поведали. Если честно, то ничего нового он не услышал, кроме как о последствиях детской жестокости. Нет, он знал прекрасно о том, что Мирона немало травили как за происхождение, так и за отсутствие связи, но ему всегда казалось, что это пройденный этап. Проработанная проблема что ли, что-то, что давно уже не колышет. Выходит, это не так. Выходит, что Мирона не отпустило или он не отпустил это, не преодолел, не выцарапал из себя. Но какого хрена он не говорил об этом? Какого хрена он делал вид, что его это больше не парит? Может, он верил, что не беспокоит, поэтому убеждал в этом других? Марк понятия не имеет, потому терпеливо ждёт продолжения. Мирон же неспешно курит, крутит в руках фильтр и, стряхнув пепел, вновь подаёт голос, что звучит чуть тише, чем до. — Поиск причастности всегда приводил меня к бедам, — говорит он, — Я хотел вписываться в окружение, поэтому начал торчать. Нет, там были причины для срыва, плюсом среда, но я все ещё считаю, что отчасти я просто стремился к общности. Не думай, что я был настолько тупым, что такими методами пытался куда-то прибиться. Были и другие. Тот же хоп, тот же Дима. Что к первому, что ко второму меня потянуло вполне адекватно, но из-за одного и того же. Найти себя в чем-то или ком-то. Не копирование, не отражение. Я не был тенью, во всяком случае старался не терять самого себя, какую-то базу, которая сохранится даже после сброса всех настроек. Но я правда связывал себя с чем-то извне, а потом платил за это двойную цену. Иногда потому что ошибался и слишком верил, иногда потому что ошибались во мне. Итог всегда был одинаковый — я начинаю строить все заново. Не было нихуя стабильного: и мой Вагабунд распался, и все мои женщины уходили. Я оставался и опять нажимал на реплей. А потом появился ты. — Я? — удивляется Марк, — В каком смысле? Вы ж с Димой разошлись, когда мы с тобой уже были знакомы. Ты как раз уехал в Россию с туром, мы с пацанами тебя всей толпой провожали. Или ты про другое? — Про другое, — подтверждает Мирон со странной улыбкой, — Ясен хуй, что мы были знакомы. Я про то, что ты появился в качестве… Не знаю. Родственной души? Без мути со связью, истинными и каким-то романтическими чувствами. Ты как будто начал в определенный момент идти по тому же пути, что и я. Как раз одиннадцатый год, я прилетел в Лондон, а там ты разбитый в хлам, и до меня как-то сразу дошло, чем все обернется. Девчонка твоя, весь этот деструктив, Плейстоу, мутные дела. Мне казалось, я знаю, что будет, если не вмешаться. Поэтому я вмешался. И сожрал потом собаку на своем тупом стремлении что-то изменить. Внезапно для самого себя Марк напрягается. Теперь то он уже понимает, о чем идёт речь, и ему все ещё непросто думать об этом, но он не позволяет себе соскочить. Чего ради? Опять умалчивать глупо, и раз уж они тут решили вскрыть все, то пускай. Эмоции придут и уйдут, когда-то вовсе затихнут, а сейчас это важно. Прожить, обговорить, вытащить на свет. Так будет правильно. Как выход на другой этап — взбираясь на уровень выше, не стоит забывать, что ты оказываешься на дне нового после потолка старого. Лестница жизни. Лестница роста. — Я был на кладбище, — признается Марк, разливая себе и Мирону ещё виски, — Внезапно решил сгонять после того, как случайно пересекся с Гвен. Столкнулся там с Майей, она рассказала мне все. Ну про ваш разговор с Мартой и ее встречу с истинным. Не знаю, что ты хочешь от меня слышать, но я тебя ни в чем не виню. Это просто случайность, так бывает. И мне жаль, что вышло вот так. Ты наверняка хотел как лучше, но иногда предугадать невозможно. — Можно было сложить все иначе, но в этой математике я не увидел все переменные, — вздыхает Мирон, — Ты можешь не винить меня, но я самого себя простить за это все ещё не могу. Сколько бы не прошло лет, я буду продолжать думать, что взял на себя слишком много и не рассчитал собственные силы. Марта… Она ведь могла сама когда-то прийти к тебе. Понять, что вся эта движуха с истинным — фарс, попытаться начать заново. Я этим своим дохуя хитрым планом все испоганил. Заведомо лишил шанса и ее, и тебя, и исправить уже ничего было нельзя. Прости, Марк. Это не единственное, о чем я жалею, но ценой ошибки стала человеческая жизнь, а хуже вряд ли можно что-то придумать. Вряд ли тебе вообще нужны мои извинения, но я должен сказать. Хотя бы через шесть лет. — Ну ты сам сказал, твои извинения мне не нужны, — отвечает Марк, — Потому что извиняться не за что. Мне тоже жаль, что так вышло, но давай смотреть на эту ситуацию трезво. С таким же успехом Марта могла уехать от своего истинного через месяц без твоей наводки и так же не справиться с управлением. Или он мог с ней что-то сделать, у него крыша давно уже поехала. Это совпадение, случайность, ошибка Вселенной, не знаю, прихоть Бога, но не твоя вина. Я не отрицаю, что мне все ещё не очень заебись, но меня давно начало отпускать. Не делай себя козлом отпущения из-за этой аварии. Ты хотел как лучше, поговорил с ней, забился встретиться. Ты не просил ее ехать к истинному, не просил ее о чем-то криминальном и, как я понимаю, убеждал ее выйти из машины. То, что она не послушала, это уже другой вопрос. Ты не смог на нее повлиять, но вот так бывает. Я сейчас так говорю, не потому что хочу успокоить тебя, а потому реально так считаю. Мое мнение, думаю, в этой ситуации не последнее. Мирон награждает его пристальным взглядом, неуверенно пожимает плечами и вновь прикладывается к своему стакану, туша бычок в пепельнице. В каждом движении — смятение и неуверенность, и Марк задумывается, а к чему все идёт. Он чувствует, что почти добрался до сути, как сказал сам Мирон, дорыл до первоисточника, но пока ещё не понимает, в чем загвоздка. Есть несколько теорий, но подтвердить или опровергнуть их невозможно. Ещё и одна не лучше другой, и это настораживает, но Марк сохраняет самообладание и все же выбивает себе сигарету. Мирон продолжает говорить. — Это не единственное, что я сделал, — заявляет он, — После произошедшего я примерно представлял, что с тобой будет, и не был рад тому, что оказался прав. Меня не покидало это стойкое ощущение нашей схожести, а когда ты начал торчать, я только больше убедился, что совпадений неприлично много. Наверное, ты уже знаешь, что я говорил с той медсестрой и твоей мамой. Все это было не ради того, чтобы искупить вину за смерть Марты, а ради тебя самого. Я хотел помочь, я чувствовал потребность помочь тебе, потому что ты не заслужил того дерьма, что с тобой происходило. Это глупо, но я видел себя в тебе. С некоторыми отклонениями, но с одной сутью. Поиск. Только вот я не сразу понял, что ты искал себя и свое место, а я помимо этого пытался найти связь. Не физическую, а духовную что ли. Как эффект замещения. Раз уж истинный мне не предназначен, я сам его себе создам. Чтобы сбежать от пустоты и, возможно, даже от самого себя. Того, который не может принять собственную непохожесть на остальных. — Так, стоп, — Марк закашливается, подавившись дымом, смотрит с некоторой опаской, — Ты воспринимал меня за истинного? Чё? Мирон молчит, от того терзают сомнения. Он что, настолько привязался, что не хотел отпускать из своего маленького мира? Неужели он специально пихал палки в колеса и поступал, как последний ублюдок, лишь бы не допустить пресловутого долго и счастливо? Если это так, то Марк вообще не понимает, как быть дальше. Он простит даже в таком случае, но ни о каком доверии и речи быть не может. Потому что оправдать и объяснить можно все, но не намеренное причинение вреда спрятанное под эгидой «во благо». Это уже не благо. Это эгоизм, приправленный дурной головой. К счастью, Мирон всё объясняет. — Не совсем. Скорее, я видел в тебе того, с кем могу считать себя связанным безо всяких там правил природы и законов Вселенной. Никаких посягательств и притязаний, а просто… Как братство, понимаешь? Я не один, и я с тобой. В любой ситуации, при любых обстоятельствах. Расшибусь, сдохну, растрачу себя, но тебя вытащу, чего бы мне это не стоило. Не из-за вины, долга или чего-то в этом роде, а потому что ты мне дорог. И с тобой не существует того одиночества, из-за которого я тону по пути к своей Ultima Thule. С тобой я… Цельный, наверное. Конечно, у меня есть Илюха, есть Ванька с Порчи, есть Жек. Надеюсь, что есть Лия, хоть и сейчас она меня на дух не переносит. Есть Лондон и Эссен, там есть люди, которых я тоже могу назвать своими. Но ты… Не знаю, Марик. Это что-то незыблемое, неотменное для меня. И когда ты сказал мне в августе, что у тебя синдром, у меня было ощущение, что часть меня самого дохнет. Я не попрекаю тебя, но для меня это было правда сложно. Настолько, что я не сумел удержать свою крышу. Она, к счастью, не обвалилась, но черепица посыпалась. Красиво и с последствиями. Как и всегда, когда я искал причастность. — Конкретики бы, — кое-как выдавливает из себя Марк, пребывая все же в ахуе, тушит сигарету. Окей, кое-что начало складываться, но ещё недостаточно, чтобы все осознать, — Тебя в манию укатило что ли? — Да нахуй эту манию, — машет рукой Мирон, — Я ходил к психиатру, все там под контролем. Было во всяком случае, вряд ли что-то изменилось. Конкретно с башкой. А вот с моим мироощущением произошли перемены. Я без базару был рад, когда ты нашел Назара. Конечно, я тоже ниче не понимал на первых порах, но мне казалось, что все как-то прояснится. Но страх, Марк. Мой страх никуда не делся. В августе он был вызван тем, что я боялся потерять тебя от синдрома, а потом… Сдвиг по фазе, даже старина Фрейд может считать меня конченым ублюдком. Ты все правильно сказал, когда звонил. Я переступил все нормы морали, и этому нет никаких оправданий. Есть сожаление, если оно тебе нужно. И больше ровным счётом нихуя. Пока Мирон залпом опустошает свой стакан, Марк старается сохранять пристойный вид. Его озаряет, блять, внезапно, последний паззл встаёт на место, раздается метафорический выстрел, и пуля попадает в мишень. Вот в чем дело. Одиночество Мирона, эта его отверженность от мира из-за врождённого холода, сделали его уязвимым. Они стали его слабым местом, а слабые места принято защищать, как в них принято бить, потому что мир порою действительно жесток. И он защищал, обрастая людьми, с которыми пустота отступала, переставала быть такой изматывающей. Ненароком Марк стал одним из, и это в общем-то не проблема, но куда, блять, без подвоха. Схожесть историй, положений, путей. Неверно выстроенные цепочки и связи. Мирон захотел видеть в нем себя, себя в нем, и вот к чему это привело. Он смог выстроить линию обороны, а она разрушилась с появлением Назара. Потому что Марк перестал быть таким же, его жизнь круто изменилась, его целевые установки, его стремления, его холод. Тот исчез, а вместе с тем у Мирона, наверное, исчезло то, на чем он держался. Вновь появился страх потерять, но теперь уже не от смерти, а из-за того, что нет больше привычной модели. Не исключено, что он боялся, будто Марк забьет на него хуй из-за истинного. Забудет, покинет, свалит строить свое долго и счастливо, положив болт, как это случалось раньше. И как это бы не случилось ни в коем случае, потому что он бы так не поступил. Он ценит Мирона и дорожит им, не отрекся бы от него из-за Назара, потому что это глупо. Но Мирон считал иначе. Скорее всего даже сам себе этого не признавал, но подсознание диктовало свои правила, вот он и взял на себя больше, чем следовало. Хотел ли как лучше? Да, определенно. Но где прячется это самое «лучше» он не знал, а страх толкал на страшные вещи. В глобальном смысле Мирон не сделал ничего такого, что нельзя разгрести или решить, обошлось, к счастью, без потерь, но ведь все могло быть иначе. И он бы вряд ли пошел на такой поступок, если бы сам не был сломан. Он не преследовал цели сломать кого-то ещё, точно нет. Но он не понимал, как починить себя. Как там говорил Назар, все наши беды идут из детства? Что же, он был прав. И Марк этому честно не рад, но его, как ни странно, накрывает облегчением. Мирон не из-за отсутствия моральных принципов или синдрома Бога стал мутить воду, а из-за боли. Это не многим лучше, но это решаемо. Это можно исцелить, можно собрать заново. Это можно исправить, Марк уверен. На собственном, сука, опыте. — Расскажи по порядку, — просит он, подливая ещё виски, — Ты позвонил, трубку взял Назар. А дальше чё? — А дальше я сел на очко, — усмехается Мирон, — У меня был вариант сказать правду, и, наверное, было бы сложно, но не так запутано. А ещё был вариант спиздеть и выкручиваться, и вот его я выбрал. Честные методы раньше не работали никогда, я решил, что в этот раз не сработают тоже. Что нужно сделать хитровыебанно, чтобы выгорело, но я упустил важный момент. Если в прошлом я мог как-то помочь тебе, потому что плюс-минус у меня был схожий опыт, то в данной ситуации пользы от меня не было. Я не знал, что такое связь, ниче не мог посоветовать, ничем не мог подсобить. А надо было, потому что я больше остального хотел, чтобы у тебя все получилось. Отсюда пошли пляски по кругу вранья. На эту иглу я подсадил Назара, чуть позже Ваню с Лией и Порчи. Они мне говорили, что я мудак, козел и ублюдок, но разве меня это могло остановить? Не, нихуя. Я уже верил в свою правоту и заставлял верить их. С Назаром было сложнее, он рыпался, и, честно, лучше бы он послал меня нахуй и сделал по-своему. Но я передавил и чуть не сломал все к чертям. Когда ты свалил в Лондон, меня накрыло. Я понял, к чему привел вас, и ебнулся в край. На тот момент я ещё сам не до конца понял, почему поступил именно так, но приехал Порчи и открыл мне глаза. Даже не столько открыл, сколько его и мои слова, сказанные вслух, стали катализатором осознания. До этого момента я только бухал и не догонял, почему так хуево. Теперь догнал. Прости, Марк. Мне жаль, что я допустил такую ошибку. Платить за неё пришлось бы не только мне, но я поздно понял это. Я каюсь и теперь хочу только того, чтобы у тебя все было в порядке. Даже если в этом порядке меня уже не будет. Придурок такой, думается Марку, но он не спешит ничего сказать, обдумывая услышанное. Обижен ли он на Мирона? Лишь отчасти, но вот это объяснение многое расставляет по местам, и речи о задетой гордости уже не идёт. Какая тут нахуй гордость, когда дело вообще в другом? В том, что Марку, как ни странно, знакомо. В ложном чувстве одиночества, в непринятии, что, возникнув однажды, оборвало иные каналы связи с миром в целом. Мирон давно уже не один, у него есть больше, чем семья, есть люди, что дорожат им и любят его, но он в какой-то момент забыл об этом или просто не вспомнил. Он выстроил ассоциацию с Марком, потому что действительно у них слишком много схожего. Потому что, блять, человеку нужен человек, нужна точка опоры, нужно что-то стабильное, неизменное. Марк невольно стал этим чем-то, и он вовсе не против, но не до такой степени. Не до ощущения огромной потери из-за появления различий, не до сплетения судеб в такой форме. Он не хочет видеть себя в Мироне, и не хочет, чтобы Мирон видел себя в нем. Ведь есть четкая граница, которую необходимо чувствовать. Они разные. Они не идут по одному пути, но идут бок и бок. И ни о каком отречении не стоит заводить разговор, ни о каком отвержении. Просто Мирон запутался, и его надо распутывать, пока не стало поздно. Как? Кто бы, блять, знал. Возможно, тут понадобится помощь специалиста, психолога или психиатра, поддержка от Вани с Лией, Порчи, Жени и Ильи, переоценка и переосмысление. Понадобится время, но Марк уверен, что они это вывезут. Любой ценой, потому что люди давно уже стали на вес золота. А люди, с которыми было пережито столько дерьма, подавно. — Ну уж нет, соскочить я тебе хуй дам. Ты обещал спродюсировать меня, так что не торопись, — фыркает Марк, силясь немного разрядить обстановку, добавляет куда серьезнее, — Но в целом, Миро, я не обижаюсь. Ну как не обижаюсь. Я не считаю, что ты был прав и твои действия всегда шли на пользу, но это не мешает мне простить тебя. Не ради себя, тебя или Назара, а просто потому что вот так. Ты ошибся, ты свою ошибку понял, этого достаточно. А вот что касательно причин… Давай честно: ты от меня не отделаешься. Неважно, связь у меня, не связь, есть она у тебя, нет ее. Ты мой друг, один из самых близких моих людей. И это не изменится из-за того, что мы, оказывается, не во всем похожи. Я не собираюсь отбраковывать тебя и оставлять одного. Потому что, во-первых, ты мне дорог, а во-вторых, ты никогда не кидал меня. И я не буду. Не взаимность, а банальная дружба, сечешь? То, что ты бежишь от одиночества, я могу понять. Но ты должен понять, что тебе уже не нужно никуда бежать. Искать, возможно, но, бля, вся жизнь — это один большой поиск. И юноша со взором горящим рано или поздно доберется из точки А в точку Б. Главное, не проебать смысл и не пропить доспехи. Мирон долго молчит, пьет, опять молчит, опять пьет, вскидывает слегка замыленный взгляд и, усмехнувшись, уточняет. — А на прачке жениться можно? Они синхронно заходятся смехом, Марк роняет голову на чужое плечо, вспоминая ненароком обо всех тех моментах, когда сидел вот так же, жаловался на жизнь, задавал сотню вопросов и ждал ответа. И получал же в довесок с поддержкой, советами, пиздюлями, заверениями, что все будет нормально. Нередко они претворялись в жизнь, некоторые из них были враньём, но искренность была всегда. Мирон реально пытался во благо, благо вышло непонятным и кривым, где-то по его вине, где-то, потому что так бывает. И сейчас уже Марку насрать, почему так вышло, где и кто свернул не туда, что там за извилистая дорога была, куда она привела. Есть итог, вполне сносный, есть проблема. Вот её уже нужно решать, но не сразу и не сходу, а постепенно. Шаг за шагом, вытаскивая из Мирона его страхи и сомнения, его боль. К чертям притрагиваться страшно, но и с ними как-нибудь разберутся. Потому что с Марком они все это как-то провернули: совместными усилиями вытащили со дна, поставили на ноги, починили настолько, насколько могли, и помогли идти дальше. Он ответит взаимностью не ради того, чтобы отдать несуществующий долг. А потому что может и хочет. И что ему тогда ещё нужно? Да нихуя. Только бы вселить в Мирона уверенность, что не все потеряно. Что с этим всем живут, и он поживет тоже. Не один. — Женись, если надо, — отсмеявшись, говорит Марк, садится прямо, — Только не думай, что тебя снова оставят. Кто-то, возможно, и да, но точно не мы. Ни твоя больше, чем семья, ни тем более я тебя не кинем. С нами ты к месту. На фоне тебя мы все выглядим вполне неплохо. — Да иди ты, — Мирон пихает его в плечо, показывает фак. Выглядит он уставшим, но уже не так хуево, и это немного утешает. Он поворачивается лицом, подпирает щеку рукой и, растянув губы в непрочной улыбке, говорит, — Может, даже хорошо, что так вышло. Не в том смысле, что я проебался и чуть не довел вас до края. Но я много чё понял и теперь хотя бы представляю, куда мне плыть и чё делать дальше. — Корабль не тонет, пока есть команда, — Марк подмигивает, игнорируя закатанные глаза, тянется ко второй бутылке, — Все будет нормально. Разгребем, не впервой уж. Но счёт за моральную компенсацию я тебе реально вышлю. Оплатишь, и будем дружить, договорились? — Тебе нужны от меня только деньги. — И хайп. Ещё фиток замутим? Хочу в топы на пару недель, ажиотаж после совместок с Назаром уже прошел. Мирон ржёт, зарекается лезть, чтобы не получить потом по роже за поползновения не в ту сторону, они чокаются и снова пьют. Марк устало опускает веки, слушая про возможности как-то пересечься всем вместе в Киеве и Минске, и выдыхает с облегчением. Дело непростое, и проблема довольно сложная, но она им по плечу. Вывести Мирона из многолетнего режима отвергнутого будет стоить немалых усилий, как и научить его не пытаться в причастность, потому что он уже там, где нужно, но они как-нибудь справятся. Ultima Thule достижима. Как и любую непокоримую высь, ее можно взять. При должном энтузиазме и упорстве, а уж в этом ни Марку, ни Мирону не занимать. Они накидываются безбожно, сказывается общее утомление и длительное напряжение. В пепельнице растет гора окурков, стаканы пустеют, в заначке обнаруживается ещё бутылка. Пьяный в говно Мирон звонит Ване и признается тому во всех своих светлых чувствах на смеси немецкого, английского и русского, постоянно путая слова и языки. Ваня, мягко говоря, охуевает, но предлагает пересечься прямо сейчас, даже начинает одеваться и тормошить Лию, обещая по пути постараться выцепить Порчи и Илью. Марк внезапно понимает, что не готов к подобной попойке, решает сберечь печень до праздников и посылает сигнал sos Назару, с просьбой забрать его. Тот отписывается быстро, получает разрешение взять тачку и через рекордные полчаса добирается до места действий. Он заходит в квартиру ровно в тот момент, когда Марк, позабывший о своих сообщениях, натягивает обувь, а Мирон, покачиваясь, надевает куртку, зажав в зубах незажженную сигарету. Явление третьего человека они замечают одновременно, переглядываются и застывают. Назар беззлобно фыркает. — Далеко собрались? — уточняет он, оперевшись плечом о дверной косяк, — Может, подбросить? — За нами вроде Вано приедет, — кое-как связывая слова во что-то членораздельное, отзывается Мирон, — Но ты можешь присоединиться. Если хочешь. — Бля-я-я, — Марк, бросив попытки влезть в кроссовки, трёт лицо, спрашивает, — Я писал, да? Ебать, я уже забыл об этом. — Кого-то сейчас заберут домой, — тихо ржёт Мирон, едва успевая увернуться от оплеухи, спотыкается и роняет сигарету, — Да тише ты, грохнусь же щас. Вот куда сига укатилась, а? Сука. Пока он не очень успешно ищет свою пропажу, Марк припадает головой к стене, смотрит на Назара и в знак оправдания пожимает плечами. — Мы нашли ещё бутылку, — объясняет он свой не самый пристойный вид, — Или она нас нашла, не ебу. Но Ваня уже едет с Порчи и остальными для продолжения вечеринки. — Вижу, — абсолютно невозмутимо кивает Назар, поправляя ворот его криво застегнутой куртки, указывает головой в сторону все ещё ищущего свою несчастную сигарету Мирона, — Хорошо вы накидались. Вас подвезти, или сами? — Домой хочу, — признается Марк, и он вовсе не соскакивает. Он устал вообще-то, а впереди новый год, и вообще, надо меньше пить, больше думать о здоровье. Хотя отсутствие нотаций в данную секунд его реально удивляет, — Забери меня, пока мы ещё че-нибудь не нашли. Я не хочу умереть от алкоголизма. — Ты чё, сливаешься? — позабыв на минуту о своей пропаже, возмущается Мирон, — Я не понял, это чё такое? Собирайся, и поехали. И Назара с собой возьмём, хули. Гуляем, пока можем. Я плачу. — Я то не против, но вот Марк, — неопределенно тянет Назар, — Точно не хочешь остаться? Халява, как ни крути. — Домой, — упрямо повторяет Марк. Он знает, чем это закончится, и дай Бог ему проснуться в пределах Питера. У него все ещё не остыли воспоминания с прошлого тура Мирона, во время которого они с Порчи и Ваней накидывались так, что трезвыми из них перманентно были только Женя и Руслан. Ну его нахуй заходить на второй круг, лучше свалить, пока не поздно, — Успеем ещё нажраться все вместе. — Каблук, — подначивает его Мирон, рискуя снова получить за такие слова, — Вот так всегда, только… Не договорив, он лезет в карман куртки, достает мобилу и принимает вызов, попутно принимаясь снова искать сигарету. Назар смеётся, качая головой, трёт лицо и опять обращается к затихшему Марку. — Если хочешь, можем поехать с ними. У нас все равно нет планов на завтра, так что можно и потусить. — В другой раз, — решает Марк, натягивая на себя кроссовки, покачнувшись, подбирает с пола рюкзак и поворачивается к Мирону, — Мы домой. Тебя чё, отвезти куда-то? — Там Ваня приехал, — отмахивается тот, прекратив возмущаться, поднимает, наконец, свою потерь из-под полки для обуви и, выпрямившись, объявляет, — Хоть поздороваетесь с ним, пенсионеры несчастные. Смеясь и не всегда вписываясь в дверные проемы, они чудом вылезают из квартиры и даже закрывают дверь, после чего оказываются на улице. Там же и правда обнаруживается пока ещё трезвые Ваня с Лией, Ильёй и Порчи. Все четверо стерегут парадную, заметив вышедших, оживляются и предрекают конкретную попойку, расстраиваются, когда узнают, что не все едут с ними, но ненадолго. Мирона Ваня заботливо пакует на заднее сиденье между Порчи и Ильёй, что уже начали потягивать коньяк, Лия же подкрадывается к Марку с Назаром и, ежась от холода, по очереди обнимает их. — Вы точно не с нами? — любопытствует она, — А то я одна за ними не усмотрю, а Женя так и не ответила, в Питере ли она. — Прости, в другой раз, — качает головой Марк, опираясь о плечо Назара, чтобы удержать равновесие, икает, — На сегодня я все. — Да, я вижу, — смеётся Лия, забавно морща нос, — Тогда мы поехали. Отпишитесь, как будете дома. Надеюсь, хоть у вас будет ночка поспокойнее. — Отпишемся, — отвечает Назар, отбивая ей кулачок, — Ты там осторожнее. Звони, если нужно будет забрать. Я сегодня предоставляю услуги таксиста, судя по всему. Лия снова хихикает, отходит к ожидающему Ване. Назар же тащит Марка как на буксире до тачки, усаживает на сиденье и даже пристёгивает сам, после чего падает на водительское и заводит двигатель. Ваня, первый выезжающий со двора, сигналит им на прощание, Мирон, перегнувшись через Порчи, высовывается из окна и машет рукой, в которой зажал многострадальную сигарету. Марк провожает их идиотской улыбкой, опускает веки и проваливается в приятную темноту. В желудке весело плещется смесь из виски и водки, в голове ни единой тревожной мысли, телу тепло, и, наверное, для счастья ему реально больше уже ниче не надо. Во всяком случае так он думает, пока Назар не затаскивает его домой и не бросает в спальне, заставляя снять куртку, джинсы и худак. — Вы хоть поговорили? — спрашивает он, протягивая заготовленный заранее стакан с водой, — Или просто нажрались? — Мы убили двух зайцев одним выстрелом, — важно заявляет Марк, утолив жажду, — И побазарили, и накидались. Я многофункциональный, как видишь. — И бухой, — добавляет Назар, забирая стакан, — Ладно, завтра расскажешь. Ложись уже. Не давая ничего ответить, он исчезает из спальни. Марк провожает его расфокусированным взглядом, падает на кровать и, подбив подушку, прикрывает глаза. Вспоминается, что надо бы написать Лие, но надежда на то, что Назар сделает это сам, сильнее, чем собственная ответственность, потому Марк без зазрения совести позволяет себе провалиться в сон. Последнее, что он чувствует сквозь хмельную завесу дрёмы, это то, как его укрывают одеялом.