контракт

Саша ужасно волнуется. Смотрит на себя в зеркало и в последний раз прихорашивается перед скорым выходом. Стряхивает пылинки, видимые и невидимые, с белоснежного смокинга, поправляет манжеты, перезастёгивает чёрные пуговицы по сто раз. — Барин, ну полно вам так переживать! — говорит Захар, наблюдая за хозяином, раскрасневшимся от волнения, а сам слуга улыбается радостно, оглядывая его. — Пьер, смею вас уверить, любит вас совсем не за костюм и не за внешность вообще, Александр Петрович, — тихо сообщает ласковым голосом, чуть прикрывая глаза, обопрясь о раму зеркала. — Иди ты, Захар! — Саша разворачивается и бьёт камердинера подушкой легонько по плечу, краснея ещё больше, а молодой слуга смеётся и торопливо извиняется. Но Захар прав: Пьер любит его не за его красоту, не за его внешность. Он просто любит его за то, что Саша именно такой, каким явился на этот свет, и этого Пьеру достаточно. Сам Саша до конца поверить в это не может и потому, не смея показать носа из комнаты, не отходит от зеркала, всё прихорашиваясь и прихорашиваясь. А ведь он действительно чарующе красив в этом свадебном смокинге. Белоснежные пиджак и брюки сидят, по нём сшитые, тёмно-каштановые кудри уложены, воротник белой рубашки, выглядывающий из выреза пиджака, накрахмален, шея обвязана чёрным галстухом, из кармашка пиджака, на правой груди, у сердца, смотрит красная розочка, надёжно прикреплённая к белой ткани, на ногах — белые туфли с небольшим каблуком, начищены до блеска в свету керосиновых ламп. — Mon cher? Puis-je entrer? За дверью раздаётся голос матери, и Захар, извиняясь, поспешно открывает и уходит в коридор, пропуская вперёд женщину. Дверь за ней захлопывается, и графиня ласково смотрит на такого красивого сегодня, да и всегда, сына. Александр не оборачивается к ней, стоит напротив зеркала, продолжая что-то застёгивать, оправлять, разглаживать. — Какой вы красивый, Саша, — тихо произносит Екатерина, медленно приближаясь к юноше. — Как себя чувствуете? — спрашивает, глядя сыну в серые глаза через зеркало. Александр опускает веки и руки, перестаёт терзать пуговицы и манжеты, говорит тихо, обеспокоенно: — Страшно, мамá. — Чего вы страшитесь, мой милый? — удивляется женщина, поднимая взгляд на его лицо, мокрое от пота, заправляет пальцами ему прядь за ухо. — Вы же выходите замуж за любимого человека, — улыбаясь, тихо говорит она, оглаживая щёку ладонью. — И вы любите его. Да? — Да, я люблю его, но… — Саша в волнении заламывает пальцы и кусает внутренность щёк. — Но так страшно, что я… ну, как бы, м… разочарую его. — Что? В каком это вы смысле, mon fils? — графиня хмурит брови, отстраняясь от юноши, подходит к нему спереди, смотрит ему в лицо снизу вверх. — Вы имеете в виду… — начинает женщина, но докончить не смеет, заливаясь краской. Саша устало кивает, смущённо улыбаясь. — Сашенька… — Простите, мне больше не с кем поделиться своими сомнениями, матушка, поймите меня, — торопливо говорит Саша, алея лицом и шеей. — Я понимаю, Саша, понимаю, не волнуйтесь, — улыбаясь, отвечает Екатерина, касается его галстуха и поправляет его на тонкой длинной шее. — Так все думают, скажу вам по секрету, — вкрадчиво, наклонившись к нему ближе, прикрывая рот с правой стороны левой ладонью, шепчет женщина, улыбаясь. — Правда? — искренне спрашивает Саша, радостно отвечая улыбкой. — Да, так что… не только у вас так, soleil, — подтверждает графиня, чуть отстранившись. — Просто позволь ему руководить, Сашенька, я уверена, он уже опытен в этом плане, слышала скандальные истории с его дамами и кавалерами, да и ты, небось, в курсе, — и, помолчав, не выпуская из цепких пальцев Сашиных предплечий, добавляет. — Он любит тебя, это видно. Не сомневайся ни в себе, ни в нём, хорошо? — Хорошо, — Саша успокоенно улыбается, и мать обнимает его, прижимая к сердцу. Они стоят так долго, кажется, минут пять, а им думается, что полчаса. Женщина дышит в Сашино плечо и тихо говорит: — Помню, как лежала на постели, измученная, уставшая, только что родившая, и муж поднёс мне тебя, сказал, что я нареку тебя, — она ощущает, как Саша мелко вздрагивает, и прижимает крепче. — Я назвала тебя Александром, посчитав, что мой сын должен носить самое прекрасное имя с не менее прекрасным смыслом, — помолчав, она продолжает. — Ты был совсем маленьким, очень, длиной от моего локтя до локтя, головка была маленькая, красная вся, ты плакал поначалу, как я слышала, но успокоился, когда отец взял тебя на руки. Ты был таким маленьким, таким милым… — женщина, всхлипнув, отстраняется, старается сморгнуть выступившие на глазах слёзы. — Прости. — Матушка… — юноша растроган, его губы подрагивают, да и ресницы тоже, он прикасается пальцем к матушкиным глазам и собирает с её длинных ресниц солёные капли. — Не плачьте, прошу вас, — он крепко обнимает её и чувствует, как её руки обнимают его в ответ. — Я люблю вас, моя дорогая, и не прощу себе, если вы будете плакать из-за меня, — шепчет в волосы графини. Они стоят так долго, долго, пока в дверь не стучатся. Отцовский голос громко спрашивает: — Александр, позволите зайти? Мать, с виноватым видом отстраняясь, говорит тихо: — Поговори с отцом, милый, попробуй простить ему его деяния, прошу тебя, ради меня, — и, поцеловав сына в щёку, торопливо уходит, шелестя светло-жёлтым платьем. Взамен неё в комнате появляется Пётр, смотрит восхищённо на сына, уже успевшего отвернуться к зеркалу. Смотрит на его лицо через зеркальную поверхность и замечает, как оно красно и мокро. — Волнуетесь? — спрашивает, неловко облокачиваясь рукой о дверь и сам от своей неловкости краснея. — Конечно, — отвечает Саша равнодушным голосом, даже не удосуживаясь взглянуть на виноватого отца. — Что хотели, Пётр Алексеевич? — спрашивает, всё-таки поворачиваясь, смотрит с той же холодной злостью в серо-льдистых глазах. — Я?.. Мне хотелось узнать, как вы, да и поддержать перед. — Перед моей свадьбой, которую вы предрекли ещё за полгода до моего рождения? — злобно усмехаясь, перебивает мужчину юный граф. — Вы до сих пор обижены?.. — печально глядя на сына, говорит Пётр, поникнув головой на плечо. — Позвольте уверить вас, что я сделал это не только для избавления себя от хлопот, связанных с поиском подходящей вам партии, но и для вашего собственного же счастия, mon cher fils! — мужчина резко подходит и берёт в свои руки Сашины, крепко сжимает их. — Простите меня, пожалуйста, простите, Александр Петрович, за всё, что сделал для вас плохого! — в его глазах видны слёзы сожаления, он краснеет шеей и лицом от волнения и смущения, наклоняется порывисто и целует бледные костяшки пальцев рук сына. — Отец… — Сашу это трогает, он краснеет от волнения, чувствуя, что, если сейчас он отца не простит, то не простит уж никогда. Склоняет к нему голову, носом касается шершавых отцовских волос, уже седеющих, и обнимает его за шею. — Прощаю вам, прощаю всё, отец, прощаю, батюшка! И вы простите, что причинил вам столько боли, если причинил! — он громко всхлипывает, ткнувшись носом в отцовское плечо и плача. — Спасибо тебе, сынок, спасибо за доверие! Я никогда больше не подведу тебя, Саша, никогда, поверь мне, — мужчина обнимает его в ответ, роняет скупые слёзы ему в кудри, напомаженные и надушенные лучшими французскими одеколонами. И Пётр действительно намерен исполнить обещание: никогда более не доставить Саше боли. *** Саша слышит, как в церкви уж шумно, гости разговаривают громко, кто по двое, кто по трое, кто кружками сбирается, дети смеются и хохочут, шумно от шелеста многочисленных дамских платьев и постоянных поправлений мужских галстухов. Саша стоит прямо перед дверьми, улыбается счастливо, чувствует, как счастье силится выпорхнуть наружу из горла, так и хочется закричать: «Я выхожу замуж за Пьера Сенуа!». В его руках — прекраснейший букет незабудок, слева от него, взяв его под руку, стоит отец, тоже волнуется, мать уж в зале. Сзади них бегают и веселятся мальчики в серых и белых костюмчиках, с корзинами красных, розовых и жёлтых лепестков. Они замирают, стоит грянуть маршу Мендельсона. Саша с отцом тоже застывают, слыша свадебную музыку с верхних хоров церкви. Всё за дверьми затихает: замолкают разговоры, перестаёт литься милый детский лепет и хохот, больше не шелестят платья дам и галстухами — кавалеры, наступает полная тишина, в которой раздаются лишь торжественные звуки марша. Саша понимает: вот он, момент, когда его жизнь изменится, когда он изменится, когда мир поменяет очертания. Спустя восемь месяцев после своего совершеннолетия он выходит замуж. Он сглатывает комок, застрявший в горле, прикусывает губу и сразу прячет зубы, теребит пальцами цветочки в руках. — Не волнуйся, Саша, — улыбаясь, шепчет отец, хотя сам красный до ужаса, сам волнуется очень сильно, до покраснения лица и шеи и дрожи рук. Мальчики с корзинками при первых звуках марша тотчас принимают своё положение, определённое им ещё на репетиции: встают перед отцом с сыном, серенький в середине, чёрненький по левой стороне красной ковровой дорожки, беленький по правой. Двери распахиваются, и мальчики, солнечно улыбаясь, бегут вперёд, подскакивая, подобно козликам, на ножках и разбрасывая лепестки роз вокруг себя, на гостей и дорожку. За ними степенно идут жених с отцом. Саша ни на кого не смотрит, кроме будущего супруга, стоящего на кафедре возле священника, его прекрасного мужа, который с счастливой улыбкой смотрит на него, наблюдает его медленный шаг, краснея от волнения. Пьер в чёрном смокинге, идеален, как и всегда, с выглядывающей из кармашка на груди красной розочкой и золотой цепочкой часов, кудри взъерошены, Саша усмехается: так и не уложил. Он идёт медленно, дрожит слегка, отец рядом тоже. Но наконец-то они доходят до алтаря, поворачиваются и встают напротив Пьера, священник оказывается по правую сторону. Один из мальчиков убегает куда-то и прибегает назад с красной бархатной подушкой, в двух углублениях которой вдеты золотые обручальные кольца. Он становится рядом со священником и выпрямляется, ожидая приказа, когда их можно будет подать. Саша не замечает всего этого. Он смотрит в голубые глаза Пьера и улыбается, почти смеётся, смотря на его губы, сложенные в счастливую улыбку. — Pierre Senoi, — дрожащим голосом, ужасно волнуясь, произносит Пётр, старательно улыбаясь, как только музыка кончается. — Je confie mon fils unique, la joie de mes jours, mon soutien, entre vos mains, et je prierai pour qu'Alexandre devienne le même pour vous. Me jurez-vous de ne pas lui faire de mal ou de lui faire du mal, physique ou mental? — Je le jure, Votre Excellence, — решительно отвечает Пьер, самоуверенно глядя в глаза мужчине. — Alors… — Пётр, стирая рукавом слёзы с глаз, берёт руку Пьера и кладёт в неё ладонь сына. — Je vous souhaite un heureux mariage, mes chéries! — восклицает он, обнимая юношей краткое мгновение, и после уходит к супруге, тихо всхлипывая. Пьер сжимает ладонь Саши и позволяет кратко поцеловать костяшки, вызывая румянец на щёки жениха. Священник подходит к ним ближе, не глядя ни на них, ни на гостей бессмысленными глазами, и поднимает руку вверх, между будущими супругами, говоря скрипучим, старым голосом: — Vicomte Pierre Senois, êtes-vous prêt à prendre le comte Alexandre Petrovich Romanov comme époux légal et à être avec lui tout au long de votre vie dans le chagrin et la joie, dans la maladie et la santé, dans le bonheur et le malheur, jusqu'à ce que la mort vous sépare? Пьер, не переставая улыбаться, кивает чуть, отвечая, естественно, утвердительно: — Bien sûr que oui. Служитель спрашивает то же у Александра, и тот, застенчиво улыбаясь, покрываясь румянцем, говорит с дрожью в голосе: — Je suis d'accord. Священник делает знак, по которому мальчик с кольцами подходит ближе и протягивает подушку старику. Он в это время благословляет, чуть улыбнувшись: — Alors je vous déclare maris et vous souhaite une vie de famille heureuse! — и, повернувшись к мальчику, забирает у него подушку с кольцами двумя руками и вытягивает её между супругами, веля. — Portez des bagues. Пьер первый вынимает кольцо. Улыбаясь, берёт Сашину руку и осторожно надевает золотое кольцо, инкрустированное алмазами, на безымянный палец. Саша рдеет весь, чувствуя ласковое прикосновение руки Пьера, берёт второе кольцо, с большим ромбоугольным рубином, и, взяв руку Пьера, надевает ему на тот же палец. — Bisous, jeunes mariés! — громко возвещает священник, отходя вместе с мальчиком. Пьер тотчас обхватывает руками Сашину голову за виски и крепко целует, впервые за всё время их отношений. Саша перестаёт дышать, кажется, в первый раз чувствуя прикосновение чужих губ, успевает удивиться напористости Пьера. Пьер действительно целует, вкладывая в поцелуй всё своё желание, всю любовь, прикусывает губу слегка, Саша слышит шёпот, который может услышать только он: — Я хочу целовать тебя, Саша, всю свою жизнь.