You and me...?

      На словах ты Лев Толстой, а на деле Антон Шастун. Потрахаться, с мужиком… Ну, ты шутник!       Слава богу, Арсений на этот раз охотно отвечает на поцелуй, и, кажется, берет инициативу в свои руки. Пока его язык хозяйничает во рту парня, ладонь проходится по внутренней стороне бедра, заставляя молодую кровь моментально прилить к паху. От этого жеста ведет похлеще, чем от крепленого вина. Голова начинает кружиться от настойчивых губ. Антон замечает это, только когда Арсений прерывает поцелуй, оставляя на покрасневших губах влажный след. Парень медленно слизывает его кончиком языка, а темные зрачки в глазах напротив почти полностью заполняют синюю радужку.       Арсений тянет футболку парня вверх и отбрасывает её на рабочий стол. — В кровать, — тихо командует он, опаляя губы горячим дыханием.       Антон медленно сглатывает и начинает подниматься со стула. Мужчина подстраивается под его темп, откатываясь на кресле и освобождая пространство, создавая иллюзию, будто у парня вообще есть выбор, будто он ещё может отказаться. Но как тут откажешься, когда твою задницу так рьяно пожирают глазами?       Кстати, о заднице. Больно, наверное, будет? Так, стоп. Никто согласия быть снизу не давал.       Антон обречённо плюхается на мягкий матрас, раскидывая руки в стороны как морская звезда. Ну, чисто Патрик, только тощий. И, все ещё не замечая Арсения по близости, поворачивает голову в его сторону.       Мужчина жадно изучает каждый изгиб его тела, так, что у Антона щеки моментально наливаются румянцем, при этом на губах Арсения расцветает язвительная усмешка. — Ну, вы посмотрите на него. Как целоваться лезть, так он первый, а на деле та ещё ромашка.       Антон отводит взгляд к потолку и устало вздыхает, не замечая, как мужчина покидает кресло, подкрадывается к кровати и ставит на него одно колено. — Ну, значит, отбой, — разочаровано заключает Шастун, подрываясь с места, но ему на грудь давит уверенная ладонь, припечатывая обратно к постели. — Лежать, — снова стальные нотки в голосе. — Кто это тебя отпускал… с урока? — Арсений расплывается в наипохабнейшей улыбке и без стеснения садится сверху, заключая худые бедра между своими, обнажёнными и сильными. — Как твой репетитор, я просто обязан поделиться опытом, — наклоняется очень близко к лицу мальчишки, но так, чтобы тому хорошо было видно, как он мучительно медленно облизывает свои губы, а потом нагло проталкивает этот гипнотизирующий язык между губ парня, раздвигая его челюсть пальцами.       Тот послушно открывает рот шире и подаёт влажный язык навстречу, впитывая знания, которые в представлении Арсения, по всей видимости, передаются через слюну. Слюна, к слову, уже течет мелкой струйкой по подбородку, мужчина в запале слизывает и её. Полный разврат, от которого в штанах у Шастуна стоит как никогда. Если кто-то пару месяцев назад сказал бы ему, что у него так будет стоять на мужика, он бы, наверное, поржал.       Походу, читая эту мысль, Арсений начинает потираться своим членом о пах Антона. Приятно, но так мало. Только сильнее распаляет, заставляя тихо скулить. — Нравится? — томно шепчет брюнет, облизывая раковину покрасневшего ушка.       Антон в лучших партизанских традициях молчит, только дышит более учащенно. — Отвечай, — строго приказывает Арс, кусая нежную мочку и тут же прекращая любые движения бедрами.       То есть вот что он задумал: замучить ещё и откровенными разговорчиками. Комментатор хуев. — Нравится, — сдается Антон, прикрывая глаза.       Арсений довольно улыбается и спускается к молочной шее, сразу пылко к ней присасываясь и сминая через ткань твердый член ладонью. — Хочешь больше? — продолжает дразниться он, проводя языком по соблазнительным ключицам. — Хочешь, чтобы я снял с тебя эти долбанные штаны? — Да, — вскидывая бедра, чтобы получить ещё больше ласки от умелой руки, скулит Шаст. — Что «да»? — рука эта покидает пах, ложась парню на бедро, а синие глаза прожигают ледяным взглядом. — Попроси нормально.       Антон его уже ненавидит. Ну, что за Сука Сергеевич! Он тяжело дышит, в очередной раз облизывая пересохшие губы — водички бы сейчас — и нехотя выдавливает из себя: — Пожалуйста, Арсений Сергеевич, снимите мои штаны и трусы заодно, будьте так добры и снисходительны, — и улыбается вымученно, чтобы тот понял, зараза такая, до чего довёл.       Арсений сверкает ровными зубами, как акула какая-нибудь, садится на задницу и стягивает с парня остатки одежды, откидывая их в сторону. — В душе когда был? — уточняет он между делом. — Перед игрой с пацанами.       Арсений снова лыбится. Теперь как удав, готовый в любую секунду броситься на свою добычу. Да почему он вечно ассоциируется с каким-нибудь хищником? — Поворачивайся, — хлопает он парня по бедру.       Антон недоуменно хмурит брови и осторожно поворачивается на живот. — Так, если ты задумал сегодня же трахнуть мою невинную задницу, то я сразу отказываюсь. К такому я пока не готов.       Арсений эту самую задницу уже во всю мацает крепкими ладонями и даже отвешивает лёгкий шлепок, заставляя парня вскрикнуть. — Не ссы, Шастун, я не настолько сумасшедший. Я всего лишь намерен раздвинуть твои горизонты, — но раздвигает пока только две мягкие половинки, — и выбить из тебя всю язвительность.       Язвительный ответ, готовый вот-вот вырваться наружу, застревает комом в горле и аннигилируется в безвоздушном пространстве, потому что парень забывает, как дышать, когда ощущает в том месте, куда никто никогда даже пальцем не притрагивался, горячий влажный язык.       Просто пиздец! За гранью добра и зла. Хочется провалится сквозь землю от стыда и ещё глубже от более постыдной мысли — как же это охуенно!       Антон сам не замечает как начинает откровенно мычать и стонать, потираясь ноющим от возбуждения членом о покрывало и невольно насаживаясь на острый кончик языка, который проникает внутрь тесного отверстия. — Су-ука, — хнычет он, когда Арсений поднимает его бёдра выше, чтобы тот перестал тереться членом о кровать.       Прекрасный, но такой жестокий язык покидает покрасневшие края дырочки, и через пару секунд парень ощущает, как внутрь медленно проникает влажный палец, встречаясь с рефлекторным сопротивлением мышц.       Обещал же без проникновения. Или не обещал? Похуй уже. Дайте только кончить. — Антон, давай дыши, — мягко инструктирует мужчина, осторожно вгоняя палец глубже прокручивающим движением. — Дальше будет лучше, обещаю, — и целует неожиданно нежно в мягкую ягодицу.       Антон большее облегчение испытывает от этого контраста в настроении мужчины, чем от его слов, и действительно начинает потихоньку расслабляться, восстанавливая ровное дыхание. Помогают ещё приятные массирующие движения подушечкой большого пальца в районе промежности и лёгкие поглаживания пальцами другой руки по набухшей головке.       К моменту, когда в него беспрепятственно входит уже второй палец, Антон лужей плывет по кровати, капая слюной по всё тому же несчастному покрывалу. Всё вокруг постепенно теряется, растворяется, остается только чистый поток удовольствия. Везде и сразу.       Тягучее удовольствие вдруг сменяется чем-то другим, настолько острым и горячим, что сердце пронзает колким ударом. С первого раза Антон не понимает, распахивает глаза и напрягается всем телом. На втором толчке он сладко и протяжно стонет, широко открывая рот, и внутренне охуевает от собственной реакции, которую вообще никак не может контролировать.       Пальцы внутри замирают. И это пиздец как неправильно! — Что? — задушено кряхтит Шаст — ебать, в горле Сахара, — и чуть разворачивается назад. — Какого ты остановился?       Арсений, у которой челка взмокла и прилипла ко лбу, в глазах животное желание, а в трусах жёсткий стояк, смотрит исподлобья и горячо облизывает губы. — Скажи, — сам еле дышит. — Как тебе это нравится, как ты хочешь ещё.       Господи! Да как же ты задрал! Слуховой маньяк. Но если это надо, чтобы, ёб твою мать, кончить, то пожалуйста: — Арсений, выеби меня уже своими охуенными пальцами. Умоляю! Я очень хочу кончить, — искренне хнычет Антон, самостоятельно насаживаясь на эти пальцы, упираясь локтями в кровать. — Давай. Сделай уже это.       И ему не отказывают. С ещё большим рвением Арс вгоняет пальцы — уже три — глубже в тугое отверстие, стимулируя чувствительную точку и вырывая из парня громкие стоны, одновременно надрачивая его пульсирующий член.       Антон полностью кончается как личность и натурал, когда удовольствие достигает своего пика: макушка немеет, пальцы на ногах поджимаются, а блаженная темнота распахивает гостеприимные объятия, даруя ни с чем не сравнимое облегчение, прохладные мурашки на спине и скачок давления.       Опустошенно выталкивая из лёгких остатки горячего воздуха, Антон постепенно возвращается в реальность, отмечая под щекой мокрое пятно от собственных слюней. — Арс, я умер, — гундосит он, еле передвигая губами, даже не пытаясь сомкнуть челюсть. — Но я помню, что у тебя стояк. — Выдохни пока, я потерплю.       Неизвестно, сколько проходит времени. Арсений даже приносит стакан воды. Получается, расхаживает по дому в одних труселях с каменным стояком, не боясь внезапного возвращения отца — ну, в край охуевший.       Но у Антона нет ни сил, ни желания злиться. Тем более, когда он, наконец, орошает свою Сахару прохладной водой в несколько жадных глотков. — Так, что там есть для ленивых, только что кончивших и уставших? — деловито начинает Шастун, звонко ставя стакан на тумбочку и смачно икая. — Честно говоря, ты сейчас так далек от понятия «сексуальный», — выгнув бровь, комментирует вид поплывшей двухметровой креветки Арс. — Ага, члену это своему скажи, — усмехается Антон, не веря ни единому слову этого провокатора. Кто бы стал засовывать язык в задницу другого человека, если бы не тёк от него до полуобморочного состояния? Кого он тут хочет наебать? — Давай его сюда, — и сам двигается к краю кровати, где Арсений застыл статуей Давида, прожигая парня скептичным взглядом. — Отсосу. — Сильное заявление, — ну, блять, кто бы сомневался, что этот дед будет цитировать другого лысого деда — любителя всяких псевдонаучных загадок. А губы при этом заинтересовано облизывает, наблюдая покорные зелёные глаза рядом с собственным изнывающим от возбуждения членом. — Не обещаю феерию, — стелет соломку Антон, стягивая серые боксеры до колен, и сам себе кивает, оценивая масштабы «работы», — но от всей души постараюсь.       Этот большой, красивый, увитый венками член с покрасневшей головкой, кажется, скоро изольется от дуновения ветра, так что Антон не сомневается в успехе своего предприятия. Медленно приоткрывает рот, обнажая широкий влажный язык, и на пробу проходится им вдоль ствола от яичек до уздечки, легонько придерживая сие богатство тонкими пальцами одной руки, а другой упирается в накаченное бедро, мышцы которого напрягаются от этой нехитрой ласки.       Антон поднимает взгляд на лицо мужчины, оценивая его состояние. И видит покрасневшие щеки, мутные от желания глаза и часто вздымающуюся от прерывистого дыхания грудь. Изящные пальцы зарываются в непослушные кудри на затылке и массируют чувствительную кожу, поощряя к дальнейшим действиям.       Так вот в чём прикол! Теперь понятно, почему многим девчонкам нравится минет. Ответная реакция партнера просто нереально заводит. И вообще это не о подчинении, а, наоборот, о контроле. Антон чувствует, что удовольствие мужчины находится полностью в его власти.       Припухшими губами он аккуратно обхватывает влажную головку, неторопливо посасывая её, и понимает, что может продвинуться дальше. Вбирает глубже твердой пульсирующей плоти, создавая во рту безумно приятный вакуум, заставляющий Арсения протяжно заскулить и слегка болезненно оттянуть русые волосы.       Антону не больно. Антону прикольно, что он является причиной этих необузданных эмоций. Он даже пытается насадиться до предела, но закашливается, и Арсений оттягивает его голову обратно. — Куда разогнался? — задушено хрипит он. — И так хорошо. Мне чуть-чуть осталось, — и нежно массирует короткими ногтями кожу головы. Властный и требовательный Арсений сносит крышу, а нежный и внимательный просто убивает, окончательно выбивая почву под ногами. Антон за такое готов часами отсасывать. Но вместо этого он вбирает половину прекрасного члена в рот, наращивая темп и помогая себе рукой, обхватывающей ствол плотным кольцом.       Движения его идеально синхронизируются между собой, а искренний энтузиазм перекрывает мелкие недочёты в виде случайных касаний зубами.       Как Арсений и сказал, ему осталось не долго. Через пару минут интенсивной ласки, он сам вынимает член изо рта парня и шёпотом произносит: — Закрой глаза, — Антон послушно выполняет просьбу и через секунду ощущает на щеках и губах теплые густые капли. — Серьезно? А чего не в рот? — то ли язвит, то ли искренне интересуется он. — Это некрасиво. О таком заранее договариваются: у некоторых бывает рвотный рефлекс, — поясняет мужчина, натягивая трусы обратно.       Антон с присущим ему любопытством проходится кончиком языка по одной из капель на губах и смакует горьковато-солоноватый привкус. — Ну да, не сгущенка гостовская, но терпимо.       Арсений застывает, жадно всматриваясь в это зрелище. — Ты невыносимый, Шастун.       Антон лишь усмехается, не желая снова играть в игру, где он проиграет. Он вытирается краем несчастного покрывала — досталось же ему сегодня, и в очередной раз плюхается на кровать в позе морской звезды, ни капли не стесняясь своей наготы. Но Арсения его нагота все же стесняет, поэтому он кидает штаны парня прямо ему на пах, прикрывая всю эту срамоту.       Не в стеснении, конечно, дело — оба это понимают. Просто первая вспышка страсти прошла, и перед тем, как разгонять следующую, надо бы ртом поговорить. — Значит, я теперь на голубой стороне. Арсений, ты меня развратил, — улыбаясь, как дурачок, начинает Антон. — Антош, — Арсений садится в его ногах, мягко потирая худую лодыжку, — у тебя над кроватью висит постер метр на полтора смазливого вспотевшего мужика в коротких шортах, какие ко мне вообще вопросы? — Да я даже не дрочил на него, — возмущается тот, подскакивая на кровати.       Арсений скептично выгибает бровь. — Не, ну было я как-то фантазировал, как мы с ним играем в одной команде, — признается Шастун. — Гоняем мяч по ровному зелёному газончику, шутки шутим в раздевалке, я его мокрым полотенцем — морковкой — по заднице хлестаю… Господи! — с выпученными глазами осознает он, падая обратно на кровать и накрывая покрасневшее лицо подушкой. — Я думал это просто, ну, я восхищаюсь его талантом и спортивным телом. Ну, красивый же мужик объективно.       Арсений осторожно падает к парню на кровать, пристраиваясь к его боку, и мягко проводит ладонью по бедру. — Тебя это беспокоит? — участливо интересуется он, целуя коротко в плечо. — Меня беспокоит, что ты рукой своей делаешь, — взволнованно реагирует тот, убирая от лица подушку и внимательно следя за движением ладони — ещё пара сантиметров вверх и снова здравствуйте, товарищ стояк.       Арс всё понимает и кладёт свою шаловливую ручонку парню на живот. — Даже не знаю, с чего начать, — мнется Антон. — Ну, во-первых, нет, меня не парит вопрос ориентации. Я в Москве вырос, тут таких дофига. Даже некоторые батины партнеры на меня, бывало, слюни пускали. Каминг-аутиться перед ним я пока точно не планирую, но друзья, думаю, отнесутся к этому спокойно. А, во-вторых, — он поворачивает голову в сторону мужчины и будто ищет что-то в невозможных голубых глазах, — что всё это значит? Я имею в виду, между нами. Ты сначала морозишься, потом устраиваешь перформанс со стриптизом. Как мне тебя понимать?       Арсений тяжело вздыхает и откатывается на спину, упирая взгляд в потолок. — Мне такие разговоры сложно даются, хотя я уже взрослый человек. Просто всё это сложно. Родители — наши друзья. И я вроде как несу ответственность за тебя хотя бы в вопросе твоих знаний по английскому и твоего будущего обучения за границей… Боже, какая всё это херня! — он шумно вздыхает, потирая лицо ладонями. — Не в этом дело, — и находит все-таки смелость посмотреть парню в глаза. — Я здесь, в России в смысле, ненадолго. Взял отпуск на полгода. И в целом у меня жизнь такая, кочевая. Я ни к чему и ни к кому не привязываюсь, чтобы потом никто не страдал. Понимаешь? — Понимаю, — сглатывает Антон. — Я тебя ни к чему и не обязываю, — и отводит взгляд, ища на потолке какую-то опору — накой она ему вообще понадобилась, он пока не понимает. — Мне лет по-твоему сколько? Ничто серьезное меня и не интересует, — звучит так убедительно, что Антон почти себе верит.       А вот Арсений не верит. У него опыта побольше. И все эмоции на лице парня как на листе бумаги — отображаются чёрным по белому. — Почему ты не хочешь ехать? — переводит он тему, чтобы больше не нырять с головой в самокопание. — За границу, на учебу. — Потому что меня, очевидно, никто об этом не спрашивал, — с присущим ему ядом отвечает Антон. Да уж, удачно перевел тему. — Это всего на полгода. И, если тебе что-то не понравится, ты всегда сможешь вернуться домой. — А ты чё, адвокатом батиным заделался? — Антон хмурит в возмущении брови.       Арсений вздыхает. Ну, такой ещё мальчишка этот Шастун. — Он ведь как лучше для тебя хочет. Чтобы у тебя были те возможности, которых у него никогда не было. — А у меня он спросил, нужны ли мне эти возможности? Мне и здесь хорошо живётся. — Антон, ты же понимаешь, какое сейчас время. Он пока, как может, прикрывает тебя деньгами и связями, но кто знает, что будет завтра. А ты всё, что у него осталось. Поэтому он хочет для тебя перспективного будущего, свободы и безопасности.       Вздыхает теперь Антон. — Я понимаю, — он, наконец, перестает кукситься и будто снимает маску, обнажая свою уязвимость. — Я уже как-то ездил по программе обмена, ты знаешь. И это было ужасно. Я жил в чужой семье. И нет, они не сделали ничего дурного. Были ко мне очень добры и внимательны, но мне было невыносимо наблюдать за их счастьем. Та женщина… — он неловко сминает пальцами кромку штанов, поджимая губы, и тихо продолжает. — Сказала, что я могу называть её мамой. Это было ужасно, — Антон прикрывает глаза, сдерживая то, что он никому никогда показывать не должен. — Я бы этого ни за что не смог сделать. Больше не хочу никуда ехать далеко от дома. Здесь моя семья. Этот батя-балагур, каким бы он ни был, я его тоже люблю, и мои друзья. Нафиг мне никакая Америка не сдалась.       Арсений сначала теряется, даже не зная, что сказать. Он не думал об этом под таким углом. И в нём сейчас обнаруживается столько сочувствия и желания уберечь этого мальчишку от какой бы то ни было боли, что просто невыносимо становится. И пока эти чувства не разнесли его сердце в щепки, он осторожно накрывает беспокойные пальцы своей теплой ладонью, подносит их к губам и мягко целует, крадя у юноши дыхание. — Мне очень жаль.       Антон готов и заорать, и зареветь, и обвинить Арсения во лжи и непоследовательности, потому что «да, как он посмел заявить, что лучше ни к кому не привязываться, а сам вытворяет такое?!», но он лишь произносит тихое: — Спасибо.