blossoms in the moonlight

      Иногда Рейнира не может выдержать смрад разложения, который пропитывает покои матери. Она знает, что должна была уже привыкнуть к этому: ей тринадцать, и все дети, которые росли в животе матери, мертвы, чадящие маленькие огоньки, задуваемые первым же жестоким порывом ветра. Так говорила мама: «не огни, – говорила она, – едва ли искры». Истощенная улыбка ускользает как лунный свет в окне, тощее лицо, впалые щеки.       Рейнира не может выдержать запах разложения, ненавидит его, ненавидит горе в глазах матери и отца тоже. Сегодня одна из таких ночей: вой мамы отдается эхом от стен Красного замка, воняет гнилью; она видит окровавленные простыни, когда те выносят слуги из комнаты королевы. Песня, горестная мелодия то стихает, то снова возносится, словно удары крыльев умирающей птицы.       Для неё здесь ничего не осталось, она знает. Только смрад разложения, вонь смерти и крови: она должна уйти, проскользнуть мимо стражи, незамеченная, забытая, маленькая драконица, которая не мальчик, а красивая, фарфоровая куколка, до которой никому нет дела. Маленькие ножки несут её по коридорам замка, босые на холодном камне, и они болят, болят, осколки камня жалят её плоть, из-за чего слезы текут по щекам прямо до шеи.       Рейнира находит её укрытие в садах довольно легко: для неё это как дышать. Дядя Деймон нашел его: щель, птичье гнездо, достаточно большое для неё, под плотными листьями кустарника. Она находит нужное место снова, опускается на корточки и исчезает в нем: утыкается щекой в колени и хватает подол платья, уже мокрого от её слез.       Рейнира ждет. Она слышит крики вдалеке, плач, шепоты ночи. Знает, что они не для неё, сворачивается всё туже с каждой прошедшей минутой.       И вот характерный шорох темных сапог дяди Деймона по садовым дорожкам. Торопящиеся, резкие, быстрые в тишине ночи: в темноте, где она, всё печально, в темноте – скорбная тишина и капли слез.       Его глаза почти безумны, когда находят её глаза: маленькие искры звезд танцуют в голубо-зеленом море, пряди длинных, серебряных волос падают везде, зашторивая вход в её природное убежище.       – Мой маленький дракон, – выдыхает он мягко, так тихо, что она не уверена, говорил ли он на самом деле.       Рейнира не пытается отстраниться, когда он протягивает к ней руки, наклоняется, чтобы обнять её поперек груди и поднять, унести прочь. Она вжимает лицо, чувствуя запах – кровь, железо, дыхание огня и сожженное дерево – пока он несет её по лестницам, сквозь коридоры, провонявшие гниением и смертью. Призрачное эхо, горестный вой вдалеке прилипает к стенам. Рука дяди Деймона касается её затылка, прижимает лицо невозможно близко к изгибу его шеи.       Когда они достигают её покоев, он укладывает её на кровать: легкую, как пушинку, мягко, как укладывают драконье яйцо в его горячее гнездо. Задерживается рядом, сдвигается, тень его силуэта окружена звездным светом. Рейнира хватает его за предплечье, как только его тело собирается отстраниться: она не знает, почему делает это, не полностью, но одна лишь мысль о том, чтобы спать в собственных покоях – преследуемой криками, кровавыми простынями, смрадом разложения и смерти – заставляет её желать рвать волосы на голове, а потому она говорит первое, что приходит на ум:       – Останься, – хрипит она. Звуки застревают в её горле.       Это молчаливая мольба в молчаливой ночи: но уже по тому, как дядя нависает над ней, она знает, что он останется. Знает в своих костях, в пустоте под её левой грудью: горит горячо, шрам от старых богов, благословение. Пламя, что вовсе не искра: драконий огонь в её венах, в его дыхании, в её. Их. Это устраивается глубоко между её ребер, распространяя тепло и заставляя сердце светиться, кожу покрывать мурашками. Он прижимает её ближе, разглаживает морщинки между бровями, осушает все слёзы. Рейнира не говорит о том, что он не смыл подсохшую кровь и грязь из-под ногтей.       Она засыпает с ощущением его большого пальца на её запястье, нежном и мягком, биение её сердца – его тоже – поет под паутинкой вен, что он находит там.