blossoms in the moonlight

      Она гуляет в саду, когда видит это: блеск серебра в его руках.       Ступени из подрезанных деревьев расходятся в стороны, обступают его со всех сторон; ряды белых цветов следуют друг за другом, образуя длинные ленты, подобно кометам на бледной земле. Рейнира идет по этому следу, шаг за шагом, срывает некоторые, сгибает над корнем, прямо как говорила мама: цветы свежие и мягкие в её руках пачкают голубым и фиолетовым фарфоровую кожу маленьких пальцев.       – Красиво.       Рейнира стоит на носочках, прямо над краем: она может упасть, она знает это, и судя по взгляду, которым её награждает дядя, он знает это тоже. Призрачная улыбка, руки, протянутые к ней в приглашении: она хватается за них, сходит с края и приземляется в его объятья.       – Я тоже рада тебя видеть, дядя.       Дядя Деймон убирает пряди серебряных волос с её лба аккуратным движением пальцев; его взгляд нежный, нежнее, чем она когда-либо замечала, глаза голубые, почти без примеси зеленого, под ярким солнцем. Она видела его злым, её дядю: жажда крови облизывает его сердце языками пламени, взгляд острый, драконий. Морщины на его лбу; вспышки неожиданной ярости во время заседаний Малого Совета, стража сдерживает его, удовлетворенная, кривая улыбка на морде змея Хайтауэра, когда они уводят огрызающегося дракона прочь. Но драконы не созданы для цепей, нет: и её дядя – дикий зверь, она знает. Она видит.       Рейнира сжимает руки крепче вокруг шеи Деймона, проходится ногтями по загривку, а он поднимает её выше. Она ощущает запах дикости от изгиба его шеи: кровь, железо, дыхание огня и сожженное дерево. Дракон.       Метка говорит поверх её ребер, прямо под левой грудью – чернила черные, как Балерион, красные, как Караксес, благословение, шрам на её душе. Рейнира чувствует, как он втягивает носом её запах, чувствует прикосновение его широкой груди к своей, прижатый к обнаженной коже шеи нос. Деймон издает звук, очень мелодичный, что-то нежное и мягкое, почти ласковое. Почти.       Дядя Деймон отпускает её: ноги касаются внешнего мира снова, легко, как пушинка, пальцы поджимаются в туфельках. Прочь из убежища его рук, прочь от тепла его запаха. Полевые цветы, которые Рейнира сжимает в руках, неожиданно кажутся высохшими. Она сжимает сильнее, и они обращаются в прах в её ладони, пятна розового и зеленого, и фиолетового, подхватываемые ветром, стоит ей раскрыть пальцы.       – Дядя, – Рейнира приветствует его легким книксеном, дразнясь. – Тебя не было так долго. Ты даже пропустил мои четырнадцатые именины.       Глаза отслеживали каждое её движение, оглядывали снизу вверх и обратно, искали что-то. Её дядя выглядит немного растерянным, словно не знает, что ищет – или словно он, наблюдая так долго, пропустил момент, когда что-то изменилось прямо у него перед носом. Наконец, его взгляд смещается и вновь смягчается, тонкие губы немного дергаются уголками вверх в ухмылке.       – Мне жаль, – извинение лишь на половину искренне, Рейнира это знает – дядя редко о чем-то сожалеет. – Позволь мне загладить вину, мой маленький дракон. Я кое-что принес сюда, что будет тебя достойно.       Его рука сжимается вокруг серебряного блеска, который он продолжает прятать в ладони. Его улыбка кривая, развеселенная, почти насмешливая: она щетинится, сопротивляясь внутренней необходимости прикоснуться к метке под её левой грудью, шраму от старых богов.       – Ты довольно уверен в этом, не так ли? – отвечает она игриво, на её лице легкая ухмылка под стать его.       – Да.       Валирийская речь остра, но грани её мягки.       – Что это?       – Такая нетерпеливость, моя маленькая, любимая племянница.       Рейнира пытается стать выше и больше, поднимает голову. Его руки возвращаются, чтобы убрать её волосы, нежно, белые лунные щеки касаются кожи его перчаток.       – Я больше не такая маленькая, – её губы капризно надулись, очень по-детски. Она следит за его реакцией: вспышка зеленого в его глазах, которая может превратиться в пожар, если не быть осторожным. Поглотит всё облизывающими языками пламени, пеплом и кровью и остывающими углями после боя.       – Когда-нибудь, – он склоняет голову набок в размышлении. Снова улыбается: изгиб губ мягкий, ласковый. Почти. – Когда дорастешь до моего подбородка.       Рейнира впивается в него взглядом. Дядя Деймон встречает её своим, с вспышками зелени.       – Может, ты прекратишь дразниться?       – Не знаю, – он усмехается, поворачивается, чтобы осмотреть сады: мазки голубого, фиолетового, розового и желтого среди пышной зелени. – Думаю, ещё немного позанимаюсь этим. Я скучал.       На секунду Рейнира думает я тоже по тебе скучала, почему ты оставил меня? Но она не говорит этого. Сжимает губы, убирает руки за спину. Холодные ободки колец кусают её пышущую жаром кожу.       – Ты посещал свою жену?       Рейнира хочет задеть его, толкнуть, почувствовать боль от его драконьих клыков на её чешуе. Метка горит, болит. Вспышки зеленого в его глаза распространяются, расширяются, поглощает голубой: всё пропадает так же быстро, как появляется, хотя остается взгляд, полный огня. Упавшие листья покачиваются на воде.       Дядя Деймон поворачивается к ней обратно, и жесткая линия его челюсти расслабляется, когда они встречаются глазами:       – Ты прекрасно знаешь ответ на этот вопрос, – говорит он мягко, а всё равно выговаривая ей.       – Может, если бы ты полетел к ней, то не был бы в таком отвратительном настроении.       Дядя Деймон поднимает брови так высоко, что Рейнира смеется – песня экзотической и редкой птички, путешествующая по ветрам, проблеск настоящего счастья.       – И как тебе такое пришло в голову, мой маленький дракон?       – Я слышала, как Отто Хайтайуэр говорил так.       Неожиданно линии на лбу дяди сдвигаются, зеленый поглощает голубой и распространяется: лесной пожар, пепел, кровь и угли. Его бледные, тонкие губы кривятся в рычании: Рейнира знает, что это не для неё. Рычащий дракон. Драконье пламя, драконье дыхание.       – Никогда не слушай этого змея, Рейнира, – говорит он. – Слышишь меня? – она кивает. Она слушает его всё время, громкое биение его сердца в её. – Помнишь, чему я научил тебя?       Рейнира облизывает губы, проворачивает кольца на пальцах за спиной, холодок на её горячей, как огонь, коже. Её улыбка кривится снова, секрет между ними, она знает, намного опаснее, чем может им казаться.       – Отто Хайтауэр – ублюдок, – повторяет она послушно, и улыбка её дяди становится шире.       Она знает, что он доволен ей, и от этого довольна она. Пальцы сильнее поджимаются внутри туфель.       Дядя Деймон протягивает к ней руку, обнимает пальцами, всё ещё в перчатках, за щеку. Большой палец ласкает её лицо: она вздыхает, тихий поток воздуха в теплом пространство между ними. Удовлетворение.       – Хорошая девочка. Никогда не повторяй этого в присутствии отца, иначе он насадит мою голову на пику быстрее, чем я успею оседлать Караксеса и улететь отсюда.       Она это знает тоже.       – Я не стану, дядя. Обещаю.       Он отстраняется, и она почти скулит от потери, едва успевая запереть звук в горле.       – Так, ты готова к твоему подарку?       Блеск серебра в его ладони.       – Я была готова, ещё когда услышала слухи о твоем возращении ко двору.       Дядя Деймон кладет руку на сердце:       – Ты ранишь меня. Неужели я тебе важен настолько, насколько важны мои дары?       – Зависит от даров, – Рейнира усмехается, после – улыбается. Она, в конце концов, избалованная маленькая девочка.       – Вот.       Серебряный блеск скользит ей в ладонь. Изгиб холодного, темного металла, почти черного с крупным драгоценным камнем, красным, кровавым глазом. Рейнира пробегается пальцами по грубым краям, драконья чешуя, черная, как у Балериона, чернила беспощадного железа, которое никогда не ломается.       – Это… рубин? – она восхищена его видом, поднимает к солнцу, чтобы полюбоваться цветом: красный с пятнами более темными, алыми, как высохшая кровь.       – Да, – голос её дяди снова становится мягким. – Прекрасное украшение, или так мне говорили. Только самое лучшее для принцессы, в конце концов.       – Он такой большой! Я никогда не видела таких больших рубинов раньше.       – Давай. Надень его, – он забирает браслет из её рук, опускаясь на одно колено. Прикасается к её предплечью и замирает. – Твои запястья такие маленькие.       В том, как сворачиваются пальцы Деймона вокруг её, есть какая-то тоска, как и в его глазах, когда он смотрит на хрупкую плоть, фарфорово белую. Это пугает Рейниру, потому что она никогда не слышала о драконьей тоске: молчаливый плач, урчание, меняющийся ветер, холодок на пламенно горячей коже.       – Я уже не такая маленькая, дядя, я же уже говорила, – говорит она ласково. Хочет дотянуться до его лица, но не решается. Она стоит там, пока метка под её левой грудью горит огнем, шрам от старых богов. Благословение, проклятье. Оба. И ничего одновременно.       Дядя Деймон резко выдыхает, закрепляет темный серебряный браслет вокруг её хрупкого запястья: черная-черная луна на бледном, молочном небе.       – Да-да, – он выпрямляется, тоска исчезает, забитая в угол или рассыпавшаяся пеплом в огне, который горит ярко на голубом фоне его глаз. – Но тебе всё ещё четырнадцать.       – Так будет не всегда, я обещаю.       Браслет – тяжесть на её руке. Его прикосновение, как укус, холодок на пламенно горячей коже.