Диптих

      Деревянный пол тихо скрипнул под ногой, и Хана замерла посередине хижины в неуклюжей позе, испуганно уставившись на Куму. К счастью, он продолжил спать — глаза его были закрыты, лицо осталось расслабленным.       Сейчас, когда он находился в уязвимом положении, Хана смогла получше рассмотреть его: запавшие глаза, крупный мясистый нос, квадратная челюсть не дали ей ничего, а вот скорбные глубокие складки вдоль рта, опустившиеся брови и несколько серебряных волос в тёмной шевелюре натолкнули на мысль о том, что он выглядел очень печальным.       Одинокий глухонемой мужчина, живущий в глубине леса и прячущий громадный непростительный секрет под своей хижиной.       Из-под пола не доносилось ни звука. Момо молчала; Хана забеспокоилась, как она там — вид пленницы был до того болезненным, что Смерть, казалось, уже дышала ей в затылок. Искушение спуститься вниз было велико, но страх был более велик. Он был всеобъемлющим, огромным, занимающим собой каждую полость, каждую трещинку между иссохшими досками пола, он вился в воздухе, вылетая вместе с тяжелым, лихорадочным дыханием из ее рта.       Хана сглотнула скопившуюся во рту слюну и в тишине этот звук показался отвратительно мерзким и громким. Адреналина в ее крови было так много, что тело мелко потряхивало — от кончиков дрожащих пальцев до волос на голове.       На цыпочках она сделала еще шаг к Куме. Он спал, запрокинув голову, с безмятежным лицом — так, как могли бы спать люди с чистой совестью, но точно не он. Еще один шаг, еще один тяжелый вдох, еще одна волна ужаса — Хана была уже так близка, сжимая в потной ладони маленький канцелярский нож, которым собиралась перерезать шнурок, как вдруг Кума шевельнулся и открыл глаза.

***

      Горячий кофе приятно обжег язык — немного подержав его во рту, Ран проглотил терпкую жидкость почти без гримасы: не то, что он предпочитает пить обычно, но сойдет, — и лениво перевел взгляд с милой бледно-розовой чашки на полуоткрытую дверь спальни.       Хана удалилась туда минуту назад — чтобы переодеться во что-то теплое по просьбе Хайтани. Узкая полоска света, упавшая на ореховый пол, неизбежно привлекала внимание — чем дольше Ран смотрел на нее, тем сильнее убеждался в возникшем желании.       Чашка стукнулась о блюдце и тихо звякнула. Поднявшись, Хайтани, не обращая внимания на протяжно скрипнувший стул — он и не стремился скрыть свое намерение, — подошел к двери и оперся плечом о косяк, бесцеремонно разглядывая открывшуюся ему картину.       Хана стояла у зеркала, приложив к обнаженной груди темный свитер и задумчиво глядя на собственное отражение. И, пока она изучала взглядом свое лицо, Ран изучал ее тело: начиная от узких плеч и заканчивая ямочками на пояснице, соблазнительно выглядывавшими из-за полоски черного белья.       Через секунду их взгляды встретились в зеркале. Вопреки своему недавнему поведению в кабинете Хана повела себя совсем иначе: прищурилась, и, скопировав его тон, небрежно спросила:       — Этот свитер подойдет?       На губах Рана мелькнула ленивая ухмылка. Краем глаза заметив еще несколько джемперов на кровати, он кивнул на тот, что находился дальше всех:       — Мне кажется, белый будет смотреться лучше.       — Хайтани предпочитает цвет непорочности? — она притворно ахнула. — Не черный?       — Мы же выбираем одежду не мне, — Ран скрестил руки на груди, чуть приподняв подбородок — взгляд его стал чуть более вызывающим и надменным.       Хайтани любил игры, но очень редко встречал достойного оппонента. И сейчас, глядя на полуобнаженную Хану, все еще прижимавшую свитер к груди — как последнюю защиту, — он молчаливо вопрошал, хватит ли у нее смелости продолжить.       Ресницы Ханы дрогнули, взгляд переместился вниз, обрывая зрительный контакт. Не успел Ран расплыться в разочарованно-довольной ухмылке, как она повернулась к нему, опуская обе руки. Свитер осел на пол бесформенным темным комком.       Она выглядела как точеная статуэтка из фарфора — с такой же светлой неживой кожей, полупрозрачной, благодаря чему она казалась хрупкой. Темные волосы закрыли грудь, мягкими кольцами спускаясь к талии, но Ран все равно заметил уродливый горизонтальный шрам ближе к центру живота, и еще один — на ноге, возле кромки нижнего белья — широкий, резко сужающийся к концу, как росчерк кометы на небе.       — От чего? — бесцеремонно спросил он.       — От ножа, — как ни в чем не бывало ответила Хана и потянулась за белым свитером, натянула его и уточнила: — Канцелярского.       Ловко скрутив волосы в пучок, она насмешливо приподняла брови, одновременно доставая джинсы:       — Больше ничего не спросишь? Тебе ведь так интересно.       — У меня нет привычки скромно молчать. Хотел бы — спросил, — грубовато ответил Хайтани.       Он догадывался, что правду она все равно не скажет — движения Ханы были суетливыми, дергаными, она натягивала джинсы рывками, при этом зло щуря глаза, и было ясно: Тиба заняла оборонительную позицию.       Немного перестарался, — Ран поджал губы, не чувствуя жалости, продолжая внимательно наблюдать за ней.       Невозмутимо вздернув подбородок, Хана прошлепала мимо него в ванную, откуда вышла через пару минут и объявила, продемонстрировав ключи от машины в правой руке:       — Я готова.       На улице еще больше похолодало, но ветер — свежий и студеный, — немного остудил разгоряченного Хайтани. Он с вежливой улыбкой открыл Хане дверь ее же автомобиля, красноречиво указывая на место пассажира, но она, сдвинув брови, качнула головой.       — Я за рулем.       — Ты не знаешь, куда ехать, — безмятежно напомнил Ран.       — И в чем проблема? Скажешь адрес.       Как такового адреса у места, куда он собирался ее отвезти, не было. И Ран принципиально не собирался давать Хане возможность руководить — даже в такой мелочи, как управление транспортным средством. Она не должна была чувствовать свою независимость, — шумный вздох слетел с его губ и еле заметным белесым облачком растворился в шуме шелестящих на ветру осенних листьев.       — Я не доверяю свою машину никому, кроме себя, — сказала Хана прежде, чем он успел что-либо произнести. И выделила голосом: — Это только моя машина.       Я сожгу ее, — тут же подумал Ран. — Раз она так важна.       Со стороны Тибы было крайне опрометчиво демонстрировать свою привязанность к чему-то — Хайтани уже порядком раздражали тайны, вырастающие вокруг Ханы, как грибы после дождя; он злился.       И чем сильнее становилась его ярость, тем безупречнее он начинал себя вести. Тем лучше он начинал видеть — насквозь, добираясь до самых потаенных глубин души. Злость была отличным топливом, чистейшим концентратом энергии.       — Хорошо, — Ран занял пассажирское кресло. — Я буду говорить, куда ехать.       — Отлично, — обрадовалась Хана маленькой победе.       Ну какая же ты наивная, — чуть не закатил глаза Хайтани.       Наивная не до умиления, а до тошноты, до подступающей к горлу желчи — до усталости, подкатывающей к мышцам. Более интересная, чем другие, но все еще недостаточно.       Под колесами мягко зашуршали мелкие камни, когда Хана вырулила со двора — через минуту Ран пожалел о том, что согласился ехать в качестве пассажира. Водитель из Тибы был никакой — она была до ужаса рассеянна, и это была не та беспечность, с которой водил автомобиль сам Хайтани, будучи уверенным в своей молниеносной реакции — эта была рассеянность, граничащая с безумным везением.       Пока они добирались до места — Ран считал, — они могли угодить в аварию раза три хотя бы потому, что Хана агрессивно перестраивалась из ряда в ряд, явно забывая о габаритах машины и протискиваясь в узкие щели между другими автомобилями. Благо, движение было не столь оживленным — ночь уже вступила в свои права, и многие жители Токио благополучно добрались до своих квартир, избежав счастья столкнуться с Ханой на дороге.       — Здесь сверни, — скомандовал он.       — Не страшно? — она скосила на него глаза, поворачивая руль.       Ран подавил желание рявкнуть, чтобы смотрела вперед — они съехали на узкую дорогу с крутыми оврагами по бокам, и машина тяжело перекатилась, преодолевая горку, — и ответил:       — Нет.       Страха не было. В чем-чем, а в том, что его смерть не будет нелепой, Ран был уверен. Его просто злило чужое слабоумие — и еще одна попытка обозначить собственную уверенность.       — Пляж? — Хана вздернула бровь, вглядываясь в темноту впереди — вода сливалась с небом, создавая безграничное пространство, оттеняемое плеском волн.       — Пляж. Выходи.       Хана послушно выбралась — Ран вышел первым и целеустремленно направился вперед, шагая ровно и твердо, в то время как ноги Тибы то и дело увязали в песке. На чернеющем фоне его силуэт казался начерченным опытной рукой художника поверх неба — идеальные линии, складывающиеся в одно целое.       Хана замедлилась, жалея, что не взяла из машины блокнот — она всегда таскала с собой что-то, на чем можно зарисовать понравившееся, однако с Раном Хайтани даже многолетние привычки куда-то исчезали.       — Ты идешь? — он повернулся, почувствовав, что она практически остановилась.       — Да. Иду, — тряхнув головой, Хана двинулась вперед, гадая, что за сюрприз ждет ее впереди.       Свидание возле моря? Не слишком ли тривиально? Она бы скорее поверила в то, что Ран попросит ее помочь выбросить труп в воду.       Опыт уже имеется, — голос, до этого молчавший, тут же ожил. В нем прорезались насмешливые нотки. — Может, расскажем ему?       Хана скрипнула зубами. С моря подул холодный ветер, пробираясь под теплый свитер и мурашками разбегаясь по телу. Голос все не унимался — напевал, точно детскую песенку: а Хана — убийца, Хана — убийца...       — Пришли, — объявил Ран, останавливаясь в метрах десяти от линии, где волны на одно ничтожное мгновение соединялись в объятиях с песком, чтобы через секунду непреодолимая сила утянула их назад, в родные глубины.       — Я не понимаю...       Хана огляделась, видя вокруг... Ничего. Пустынный пляж, огромное количество воды и небо над головой.       — Правда? — улыбнулся Ран. Ветер трепал его волосы, играя с короткими прядями и придавая Хайтани по-мальчишески задорный вид. — А если подумать? Ах, ты же не любишь думать.       — Очень смешно, — ледяным голосом ответила Хана, придя в бешенство от снисходительно-покровительствующего тона.       — Попытаешься еще или мне сказать?       Она огляделась во второй раз, не желая уступать — ища малейшую подсказку, которая бы указала на цель их визита сюда. Вокруг ничего не изменилось — только песок, море, застывшая ехидная улыбка на губах Рана, будто въевшаяся в него, и... Небо.       Бездонное. Цвета гагата с небрежно брошенными чьей-то рукой миллионами крошечных блесток — бесконечное море пустоты, безмолвия и вспышек от умирающих звезд.       — Метеорный поток Леониды, — прошептала Хана, завороженно глядя за первым, робко промчавшимся с правого края осколком кометы, оставившим за собой белую полоску. — Я видела новости, но забыла о нем.       — Подумал, ты захочешь взглянуть, — небрежно обронил Ран.       Хана повернулась. Хайтани стоял на прежнем расстоянии, засунув руки в карманы брюк — редкое явление его совсем не интересовало, потому что он смотрел не наверх, а на нее.       — Я хотела, — кивнула она. — Спасибо, Ран.       Ее взгляд вернулся в темное небо — точно перевернутое море, толщу которого разрезали метеоры, проносясь сквозь пространство навстречу неизведанному, все дальше и дальше уносясь от планеты. Светящиеся следы пламенели росчерками и гасли через короткое время, исчезая без следа — космос величественен и ужасен. Она бы хотела передать в картине его пугающее безмолвие: звезды рождались, сталкивались и умирали в звенящей тишине — всегда беззвучно, но не знала, хватило бы у нее сил на такое.       Хана не заметила, как прошло около часа — только поняла, что промерзла до костей, когда на плечи легло что-то тяжелое и мягкое. Пахнущее Раном. Следом теплые ладони легли на талию, спину обдало теплом — Хайтани обнял ее сзади, укрывая в кольце своих рук; подбородок ткнулся ей в макушку.       — Ты не можешь оторвать глаз от неба, — тихо сказал он.       — Это завораживает, — пробормотала Хана.       — Эти звезды мертвы.       Тиба улыбнулась краешком губ.       — Но я вижу их свет. Разве это не прекрасно? Они давно погибли, но оставили после себя нечто удивительное. После меня тоже останутся лишь картины.       — А дети? — лениво поинтересовался Ран и почувствовал, как напряглось ее тело.       — Вряд ли, — сухо ответила Хана. — А что останется после тебя?       Хайтани улыбнулся — не отточенной до совершенства улыбкой, а нежной, мечтательной.       — Разрушение.       — В каком смысле? — похолодела Хана. — О чем ты?       — Люди как природные явления, — настроение у Рана повысилось после неуверенных ноток в ее голосе. — Кто-то — дождь. Их много, одинаковых — они поливают землю и приносят пользу: после них остаются дети, дома... А есть торнадо, цунами, землетрясения.       На чернильном небе стремительно бледнели светлые брызги, словно стираемые чьей-то рукой.       — Они разрушают. После них остаются лишь руины и обломки чужих жизней. И есть... Космос. Почему он кажется тебе таким прекрасным, Хана?       — Потому что он ужасен, — призналась она и растерянно замолчала. — Он убивает все.       Ран ждал.       — Ты как космос, — прошептала Хана еле слышно, пробуя слова на вкус. — Пугающе прекрасен. Вот почему я не могу избавиться от этой тяги к тебе.       — Это приносит облегчение, верно, — ладонь Рана ласково скользнула по ее шее, убирая в сторону широкий ворот свитера. Чужое дыхание обожгло кожу за ухом. — Когда начинаешь говорить себе правду. Когда прямо признаешься в своих дурных привычках.       Медленный, чувственный поцелуй в шею — прикосновение губ, шепчущих обольстительные вещи, дразнящие, подталкивающие к краю: взгляд Ханы упал и провалился в небесную бездну. Она падала, когда Ран целовал ее, падала, когда он развернул ее лицом к себе и посмотрел в глаза перед тем, как снова поцеловать — падала вверх. В космос.