The Sense

      Вытянутая рука Чонвона так и не касается висящего на крючке шарфа. Он пару минут зачем-то гипнотизирует его, пока старая ткань, кажется, с каждой новой секундой покрывается очередным толстым слоем пыли, и Ян, перед тем как опустить ладонь и отвернуться, даже фыркает и чуть было не откашливается.       Сверлить взглядом каждую мелочь в последние месяца три стало какой-то традицией с ноткой сумасшествия. Чонвон пристально смотрел на все эти вещи, будь то одежда, какие-то украшения, брелоки, даже посуда или пакетики с чаем, и изучал мелкие царапинки на старых рисунках, вылезшие ниточки из свитеров, небольшие дырки, затяжки и малозаметные потертости. Ян, сам не зная, зачем и почему, отдавал им огромное количество своего внимания и времени, хотя раньше не придавал никакого значения, считая, что каждая секунда его жизни на счету, и он должен провести ее как можно лучше, отдавая смысл чему-то более значимому.       Но сейчас же заострение на каких-то ненужных и незначительных вещах все равно не придавало ему ощущения, что он делает все правильно. Он ловил себя на мысли, что скорее пытался отвлечь себя от происходящего, нежели найти нечто прекрасное в мелочах.       Раньше он придавал смысл одному конкретному человеку, а теперь его глаза ищут лишь остатки его присутствия. Стены этой квартиры последний раз слышали чужой голос полгода назад, но, кажется, до сих пор не забывали и глухо воспроизводили мелодичный смех в каждой комнате, а, может, это происходило только в голове Чонвона — он сам еще толком не разобрался. Возможно, спустя шесть месяцев, он потерял любые зацепки о чужой жизни здесь и теперь стал выдумывать новые, ранее не существующие, и понемногу терять рассудок.       Пара ключей, соединенная широким и толстым кольцом, бренчит в руке, пока Ян перебирает их пальцами и выходит из квартиры, находя нужный. Дверь открывается с уже привычным скрипом — верхняя петля не дает покоя уже недели две, но Чонвон благополучно забывает про нее каждый раз, когда ее не тревожат. В подъезде его встречают холодные объятия воздуха, и Ян вжимает голову в плечи в поисках дополнительного тепла. Осень в этом году выдается чрезмерно мерзлой.       Он ненавидит холод. Его тело слишком чувствительно относится к изменению температуры, а потому выходящий из подъезда Чонвон сразу зябко ежится и прячет руки в подмышки. Сменить неудобное положение и позволить теплу огладить открывшиеся голые участки кожи становится возможным лишь в тот момент, когда он входит в кафе.       Помещение встречает его еле слышимой музыкой и комфортным свечением ламп внутри серых стен. Чонвон свободно выдыхает и расслабляется, опуская уставшие плечи, и расстегивает массивные пуговицы своего пальто. Грубоватая ткань неприятно царапает пальцы, но Ян не обращает внимания, глазами обводя пару круглых столиков и стульев с ажурными ножками, словно до этого ни разу их не видел. Из комнаты для персонала выходит длинноволосая девушка — Юна, — беря путь за барную стойку. Она пару раз пропускает свои волосы меж пальцев, пытаясь хоть немного избавиться от спутанных локонов, и завязывает их в крепкий низкий хвостик, надевая на голову козырек и недовольно хмуря брови.       Чонвон проходит вглубь помещения, стягивая верхнюю одежду с плеч, и коротко здоровается со всеми работниками кафе, пока теплой ладонью гладит прохладную шею, думая, что зря не взял с собой шарф. В другой комнате его в шкафчике ждет черный фартук и такого же цвета козырек, а так же совсем небольшое разочарование в сегодняшнем дне, из ниоткуда появляющаяся усталость и глухая тоска по одному конкретному человеку.