По следу «Пантеры»

      Утром Ивушкин проводил Анну домой и вернулся в лагерь. Владимир Петрович, который уже пришел из деревни, пока не давал распоряжений по немцу, и Ивушкин маялся мучительным томлением. И чего его беречь, мысленно спрашивал себя он, порешать бы все разом! Когда он приходил проведать немца, то замечал его несколько оживленный вид и относительно ясные глаза; Ивушкин не понимал такой перемены, однако задумываться об этом не стал.       Ягер не представлял, сколько еще проживет, но был уверен, что умрет именно здесь. Этот русский рано или поздно добьет меня, думалось ему и поерзал от боли в запястьях. Даже от незаметного движения, веревки сильнее впивались в кожу, и его запястья кровоточили; к избиением этих русских он привык, и хоть они были частым, все же терпимыми по сравнению с болью в руках. Вода, принесенной той русской, придало ему сил и несмотря на презрение к этой нации, Ягер все же мысленно поблагодарил ее.       К полудню половина, а то и все — как показалось Ягеру — из этих русских пришли поглазеть на него и затеяли спор: каждый старался перекричать другого и, в итоге ни к чему не придя, они разошлись, и возгласы в лагере стихли. Верно, их здесь нет, подумал он и облегченно выдохнул. Однако вскоре Ягер вновь услышал немногочисленные голоса в лагере, а потом их крики и выстрелы. Он прислушался и разобрал некоторые обрывки немецкой речи и один громкий взрыв. Ягер хотел закричать, но его одолевали приступы кашля и удушья. Он услышал приближающиеся шаги и перед ним возник смутный образ солдата.       — Герр оберштурмбаннфюрер! — закричал солдат и ринулся к нему.       Он развязал Ягера и помог подняться. Отведя его к лагерю, где еще оставались остальные, солдат позвал Геппнера. Он ленивой походкой подошел к ним, окидывая Ягера равнодушным взглядом.       — Где Ваши солдаты, Ягер?       Солдат помог ему присесть на рядом лежащее бревно и тут же ретировался. Ягер тяжело выдохнул и взглянул на Геппнера.       — Вероятно, погибли, герр штандартенфюрер…       — Погибли?!       — Мы наткнулись на шайку бандитов. — вновь закашлявшись, он тяжело дышал и с трудом продолжал, — Партизаны, как Вы сами видите.       Геппнер зло посмотрел на него и что-то зарычал себе под нос.       — Хотите сказать, что вас, офицеров Рейха, одолела шайка крестьян?! И Вы не смогли уберечь свою команду?       — Их было больше, — Ягер огляделся, — это не все. Здесь и половины нет.       Геппнер фыркнул.       — Что ж, тогда немедленно устроить зачистку деревни! За каждого убитого немецкого солдата по десять трупов этих унтерменш!       Ягер тяжело приподнялся, чувствуя головокружение.       — Вы хотите крови, герр штандартенфюрер? Русские только узнали о вторжении Германии, а уже сумели объединиться в партизанское движение, а что будет, когда они осознают реальную угрозу?       — Вы что, Ягер, прониклись сочувствием к этим унтерменшам?       — Я воевал с ними и уже знаю, что русские умеют ненавидеть. Они пойдут до конца.       — И Третий Рейх тоже.

***

      Геппнер отправил Ягера в госпиталь с большим удовольствием, особенно когда заметил его пламенный взгляд. Его доводы не убедили Геппнера, лишь больше разозлили, и он убедился, что Ягеру нечего делать не только на командирских должностях, но и в Третьем Рейхе; по мнению Геппнера, Ягер был слабаком и белоручкой, ведь происходил из знатной и богатой семьи, в которой никто не утруждал себя какими-либо заботами, за исключением выбора наряда на очередной раут. Видимо, богатый сынок захотел покататься на танке, усмехался мысленно он, не веря в достижения Ягера.       Геппнер и его солдаты ворвались в Неелово с неистовой яростью, ведь цель стояла одна: отомстить за своих собратьев и утопить в крови эту деревню. Солдаты поджигали дома, расстреливали бегущих женщин и детей, избивали местных мужиков, вздумавших оказать сопротивление, выламывали окна, забрасывая в дома, минометные снаряды. Всеобщий ужас и паника развеселили Геппнера, и он приказал выискивать привлекательных девушек для него. Вламываясь в дома, солдаты стреляли в стариков, оставляя в живых женщин и те, как ни сопротивлялись, сдавались под натиском пятерых солдат. Кто из женщин с криками выбегал на улицу, тех либо стреляли, либо подбирали другие солдаты. Стремительный огонь «пожирал» дома и сараи; испуганные лошади выбегали из конюшен и были подстрелены, стога сена горели, отчего густой смог огромным облаком возвысился над деревней. Ворвавшись в один из домов, солдат увидел Анну в своем простеньком платье и крикнул остальным.       — Эй! Тут еще одна! Хорошенькая…       На возглас солдата пришел Геппнер и, оценив ее довольно улыбнулся.       — Отлично, солдат!       — Пожалуйста… — заплакала она, медленно отходя в сторону.       — Аня! — закричал Николай Александрович, стараясь прорваться в дом.       Геппнер повернулся в его сторону и, достав пистолет, выстрелил ему голову. Николай Александрович обмяк в руках солдат и те, завидев кивок Геппнера, потащили бездыханное тело к костру. Анна закричала, пытаясь броситься к нему, но ее удержал Геппнер и со всей силы ударил ее. Анна упала, чувствуя кровь на губе и услышала звук расстегивающейся ширинки. Геппнер ударил ее головой об пол, и Анна хоть и не потеряла сознания, однако сопротивляться не могла. Он задрал юбку платья, спустил свои брюки и резко вошел в нее, отчего она болезненно захрипела. Геппнер начал жесткие толчки; Анна, крича от боли, ненавистно глядела на него и, заметив это, Геппнер вновь ударил ее, и она потеряла сознание.

***

      Анна очнулась и почувствовала резкую головную боль и острое жжение в лоне. В глазах все двоилось, и она аккуратно приподнялась на локтях, оглядывая себя: порванное платье, обнаженная грудь, синяки на руках и бедрах, запекшаяся кровь из носа. Проведя рукой по своей промежности, Анна увидела кровь. Медленно поднимаясь, она, еле вышагивая, вышла из дома, наблюдая за объятые ужасом людьми, немцами, которые затаскивали женщин в большую машину и все еще полыхающим костром. Анна, не страшась никого, подошла к нему, внимательно вглядываясь в пламя.       — Прости, папа, — прошептала она, не чувствуя слез на щеках, — я не смогла защитить тебя. Прости меня…       Анна медленно опустилась на землю перед костром и только сейчас ощутила колющую боль в сердце; горькие слезы смешались с кровью на ее лице и ей захотелось взвыть.       — Прости, — дрожащим голосом почти простонала Анна, — папа!       Ей казалось, словно ее горло стягивают тиски, и она не могла дышать. Силы в мгновение покинули ее.       — Я не знаю как, — тяжело вздохнув, продолжала она, — но я найду его и убью. Даю слово, отец.       Анна долго простояла у костра, пока к ней не подошел один немец.       — Эй, чего стоишь? Иди в машину! — он грубо схватил ее за локоть и повел в сторону.       Она, похожая на приведение, подчинилась, еле волоча ноги. Запихнув ее в грузовик к другим женщинам, немец несколько раз стукнул по нему, и он тронулся. Женщины в грузовике о чем-то перешептывались, Анна почти не обращала внимания, пока ее не позвала женщина, сидевшая рядом с ней.       — Что? — Анна лениво повернула голову и вновь почувствовала боль.       — Вы знаете, куда нас везут? — запинаясь от дрожи, спросила она.       — Нет.       — Да в концлагерь везут! — отозвалась другая, — По разговорам услышала название — Дулаг 100.

***

      В госпитале Ягеру обработали раны и наложили некоторые повязки. Накормили его ближе к вечеру, когда прибыли солдаты с продовольствием, и от них Ягер узнал, что герр оберфюрер приказал передать ему командование пехотной дивизией, покуда танки не переправят через Литву. Ягер хоть и удивился, — поскольку не считал себя выдающимся стрелком — но обрадовался, что избавится от ненавистного Геппнера. По донесениям солдат, что воевали в тринадцатом полку в полосе Западного фронта, Ягер узнал о срыве их нескольких пехотных наступлений и, не дожидаясь приказа отправиться на фронт, потребовал схематично обрисовать ему карту. Солдаты, споря между собой в достоверности происходившего, рисовали карту, а Ягер попутно разрабатывал приблизительный план действий. По нарисованной карте он понял, что калининский фронт прочно удерживал оборону Алексина и Тулы, значит, основные силы сосредоточены именно там. А если их отвлечь, подумал Ягер, например, взрывами где-то в районе юго-западного фронта. Эта мысль казалась ему логичной, однако и риски были велики. Терзаемый сомнениями, Ягер разом решил для себя действовать, невзирая на возможные упреки оберфюрера и насмешки Геппнера; мысль о последнем раззадорило его и добавило смелости.       Из госпиталя ему удалось связаться с командиром Келлером пехотной дивизии «Викинг», который был ошеломлен предложенной идеей. Они долго спорили: Ягер убеждал его в успехе плана, Келлер постоянно отпирался или шутил о травмах головы Ягера, однако под упорством и давлением, Келлер наконец сдался. Ягер знал, что на юго-западе «Викинг» наступает медленно, экономя, и патроны, и солдат, ведь основное сопротивление встречалось именно на западном фронте. Ягер был необыкновенно вдохновлен потенциальным взятием Тулы, ведь, как рассуждал он, за ней Тверь, Коломна, Дмитров и Москва; эта мысль грела его честолюбие, особенно, когда он вспоминал о Геппнере.       Пехотная дивизия «Райх» во главе с Ягером выдвинулась на следующий день и к полудню прибыла сначала в Крюково, который, благодаря его стратегии, разгромили за несколько часов, а потом в Наро-Фоминск, которого ожидала та же участь. Следующий город был Алексин, и Ягер знал, что там и сосредоточено основное сопротивление, поэтому дивизия ненадолго затаилась, ожидая весточки от Келлера. Несколько дней они жили в засаде, пока от Келлера не прибыл солдат-посыльный; он доложил Ягеру, что юго-западный фронт начали обстреливать днем и ночью; Ягер послал своего солдата в близ Алексина и, вернувшись через пару дней, он доложил обстановку: русских стало меньше, возможно остались только партизаны. Ягер был доволен и приказал взять Алексин. Однако блицкриг не удался: половина калининского фронта и немногочисленные партизаны отчаянно сопротивлялись, и операция затянулась на несколько дней. «Райх» понесла потери, однако Ягер не сдавался и отдал приказ атаковать противника без промедления, и вскоре почувствовал ослабление калининского фронта. Хоть и сам, выбившийся из сил, потерявшись треть своих солдат Ягер, находясь на краю к поражению, все же вырвал победу у русских.       — С победой, господа! — крикнул он.       Уставшие солдаты отдали честь и вступили в Алексин вслед за Ягером. Внезапно он обернулся на грохот, всегда откликавшийся в его сердце, который будоражил и заставлял кровь бурлить в жилах. Ягер улыбнулся. Из лесной пущи выехал первый танк, а из его люка выглядывал немец в офицерской форме; завидев Ягера с пехотной дивизией, он восторженно крикнул:       — Клаус!       Непонимающий Ягер внимательно пригляделся к окликавшему его офицеру, а потом махнул ему рукой.       — Вольф?!       Вслед за «Пантерой» Вольфа двинулась целая танковая рота, и Ягер залюбовался.       — Ну что, Ягер, не привык по лесам бегать? — усмехаясь, спросил Вольф, когда близко подъехал к пехотной дивизии. — Теперь-то будет легче!       — Дальше Тула, а за ней немного до Москвы! — оповестил улыбающийся Ягер, — Весь западный фронт наш!       — Поумерь аппетиты, Ягер! Раз теперь у нас есть танки, герр оберфюрер назначил тебя командовать танковыми взводами на южном фронте.       Ягер разочарованно вздохнул и перекинул свою винтовку на другое плечо.       — Это приказ, солдат! — шутливо закричал Вольф.       — Есть!

***

      Ягер знал Вольфа еще со школы, и хоть тогда они были лишь знакомыми, то когда поступили на службу стали друзьями. Вольф, как и Ягер, был страстно увлечен танками, однако предпочитал не лидирующую роль, а исполнительную — мехвода. Будучи новобранцами они неплохо управлялись и с «Пантерами», и с «Тиграми», особенно, когда были единым экипажем. Ягеру импонировали ответственность и преданность делу Вольфа и потому при выборе мехвода всегда отдавал предпочтение именно ему.       Ягер обрадовался, что наконец на своем месте — руководит танковым взводом в любимой «Пантере» с Вольфом. Он не заметил, как пролетел август, а затем и вся осень; взятие городов на юге слилось в единое и яркое воспоминание: русские яростно сопротивлялись и так было с каждым южным городом или деревней. Ему казалось, что сходит с ума; если так отчаянно сопротивляется деревня, то что будет, когда мы доберемся до Москвы, спрашивал себя он. Но при всем мужестве русских, они не могли остановить танковый взвод, который покорял всех на своем пути. И к началу декабря Ягер оказался в одной из деревень, название, которой не помнил; черт, запомнишь эти русские названия, подумалось ему. Однако от этой деревни чуть меньше ста километров до Москвы и это он помнил отчетливо.       — Будем первые в Москве, Вольф! — гордо объявил Ягер.       Вольф куда-то запропастился и спустя несколько минут появился с довольной улыбкой. Ягер глянул на него и ничего не понял.       — Слышал? Первые будем в Москве.       Вольф не ответил и задумался, улыбаясь. Ягер, нахмурившись, спросил:       — Что, уже радуешься нашей победе?       — А какое значение имени Николаус?       Ягер удивленно покосился на него и поежился от холода.       — Победоносный, а что?       — Да так, — продолжая улыбаться, ответил Вольф, — Когда прикажете выдвигаться?       Ягер задумался, вновь теребя в руках трубку.       — Ты с этой бородой похож на «Ивана». — отметил Вольф, — Когда ты ее сбреешь?       — Помолчи. — насупился Ягер и отвернулся, — Выдвигаемся через пятнадцать минут, понял, солдат?       — Есть, герр штандартенфюрер!       Глаза Ягера медленно округлились, и он повернулся к Вольфу.       — Помнишь новоприбывших танкистов из Восточного фронта? Они доложили, — пояснил он и вновь улыбнулся, добавив, — герр штандартенфюрер.       Ягер смущенно улыбнулся, потупив взгляд, однако быстро прогнал это выражение со своего лица, снова став серьезным.       — Слушай мой приказ, солдат, какое бы ни было у меня звание, для тебя я Клаус. Как понял, солдат?!       — Понял приказ! Ну так, как мы отпразднуем?       — Возьмем эту деревню, а потом Москву! Вот так и отпразднуем! Это приказ!

***

      Ягера принесли без сознания, всего в крови в военный немецкий госпиталь, что был недалеко от концлагеря Дулаг №136. Подбежавшие медсестры сняли с него офицерскую шинель, а затем китель, другие осматривали кровоточащие раны на лице и зажимали их бинтами.       — Слишком глубокие… — прошептала одна из медсестер, — надо зашивать. Анна! Анна, нужно зашить!       Из глубины госпиталя вышла запыхавшаяся Анна, вытирая рукой потный лоб.       — У меня еще двое раненных!       — Он штандартенфюрер! — крикнула медсестра, пока другие рядом суетились, — Он важнее!       Медсестры расступились, и Анна подошла ближе.       — Это для них он там важнее, — грубо буркнула она, — а перед смертью все равны.       Рассматривая окровавленную щеку Ягера, Анна задрала рукава белой гимнастерки и попросила стерильные марли и перекись водорода.