Милосердие

      Саймон видит Дэвида с ножом в руке, бормочущего о том, что хорошо иметь друзей как в высоких кругах, так и в местах похуже. А потом Дэвид, словно ниндзя, посреди ночи взламывает кабинет Джонси. Он проникает внутрь, встает за дверью и ждет. Когда рассветает, появляется Джонси, бросает свой портфель на стол и забывает посмотреть по сторонам. Как только Дэвид привлекает его внимание, лезвие со свистом рассекает воздух, а Джонси падает на колени, зажимая кровоточащую рану на шее. Дэвид шевелит губами, но Саймон не может понять, что он говорит. Возможно, какую-нибудь клишированную фразу типа "увидимся в аду". Судя по количеству просмотренных им фильмов, он наверняка знал очень много таких фраз.       Он роняет нож, когда на шум прибегает медбрат. Он впервые видит этого парня, а тот набрасывается на него в тот самый момент, когда Дэвид собирался перерезать себе горло.       Саймон наблюдает, как Дэвида забирает полиция, и он сознается во всех преступлениях. Его осуждают, и последнее, что видит Саймон, – как Дэвида привязывают к стулу. Но этот стул отличается от его собственного.       Саймон отрывается от бумаг на своих коленях и поднимает глаза на сидящего рядом.       ― Я не знал, что ты рисуешь.       Ты улыбаешься комплименту.       ― Я бы сказал, просто мараю бумагу каракулями. В детстве я читал много комиксов, но это моя первая попытка создать свой.       Саймон листает страницы, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть некоторые сцены.       ― Отлично получилось.       ― Спасибо. Саймон, просто скажи, если ты этого хочешь, и я так и сделаю.       Его взгляд становится усталым.       ― Дэвид... Это совсем не то, чего я хочу. Дерьмо. Я не хочу твоей смерти, ясно? Это все, что я могу тебе ответить.       ― На самом деле такой финал был в основном символическим. Не думаю, что получу стул, скорее всего, меня просто запрут на какое-то время.       ― И все равно... не надо. Не делай этого. Не убивай Джонси. Почему ты так желаешь ему смерти?       ― Знаешь, мне достаточно того, как он обращается с тобой. Но не только поэтому. Он болен. Не думаю, что ты захочешь знать...       ― Да говори уже! ― ну, всего ты ему точно не расскажешь.       ― У него... есть твои фотографии. Целая куча.       ― Что? Какие фотографии?       Ты неохотно достаешь из тайника свою копию и показываешь ему. Остается надеяться, что он не заметит, насколько потрепана бумага, и не начнет интересоваться, зачем ты хранишь такое фото.       Саймон разглядывает свою фотографию, и ты почти хнычешь, когда бумага безнадежно мнется под его сердитыми пальцами.       ― Кажется, я видел его пару раз за этим занятием. Блядь. Я просто хочу избить его до потери сознания. Но... Ты не думаешь, что убивать было бы слишком?       ― Саймон, он не должен узнать, что ты в курсе. Не должен, хорошо? Он извращенец. Не... ненормальный человек.       Некоторое время Саймон наблюдает за твоим лицом.       ― Есть что-то еще, я прав?       ― Нет, нет. Просто так я решаю свои проблемы.       ― Убийством? Кажется, ты говорил, что никогда не убивал, за исключением того, что в теории могло случиться тогда в твоей спальне.       ― Просто раньше я не встречал таких, как он, ― кроме того чувака, которому досталось от тебя и твоих ножей, хотя ты практически уверен, что он выжил. Плохие пенни всегда вернутся. А вот его яйца, наверное, нет.       Тебе не нравится врать Саймону, но еще больше ты не хочешь говорить ему о том, что раскопал. Разумеется, не получится ограждать его от этого вечно. Если все пойдет по плану, то это дерьмо и так попадет в новости. И, хотя телевизоры в Святом Милосердии настроены только на воспроизведение фильмов, кто-то из посторонних, или даже из персонала обязательно что-то ему скажет.       Он снова изучает фото, а ты задаешься вопросом, собирается ли он вообще возвращать его тебе.       ― Где ты взял карандаш, чтобы нарисовать комикс?       ― У Гленна. Мне, наверное, нужно поскорее его вернуть, иначе у нас обоих могут быть неприятности.       Брови Саймона переползают на лоб, глядя на тебя уже оттуда, и ты вдруг понимаешь, как сильно тебе этого не хватало.       ― О? Тот уборщик, у которого на тебя стоит?       Что? Он знает? ...Неловко.       ― Когда он приходит за мусором, всегда спрашивает о тебе. Его не волнует, что я никогда не отвечаю, он каждый раз это делает, — он говорит... почти ревниво.       ― Я просто попросил, и он отдал мне его. Он хороший парень.       ― Как скажешь, ― хотя нет, не почти.       ― Саймон... Ну что? Что мне сделать?       ― Черт. Я не знаю, Дэвид. Какой вообще смысл сейчас об этом думать? Ты все равно скоро уедешь.       ― Ты считаешь, я не вернусь? ― кажется, это первый раз, когда его слова по-настоящему злят тебя.       ― А зачем? ― ладно, а теперь ты в ярости.       ― Серьезно, Саймон? Ты действительно задаешь мне такой вопрос?       ― А если я скажу, что больше не смогу быть с тобой?       У тебя сердце сбивается с ритма, но ты не подаешь виду.       ― Я все равно приду. Если только ты правда не захочешь меня больше видеть.       ― Я... Я не знаю. Мне нужно подумать. Слушай, не надо идти в полицию, хорошо?       ― Почему? Разве ты не хочешь, чтобы я заплатил?       ― Да не знаю я, чего хочу! Дерьмо. Какой же отстой.       ― Прости. Если ты не хочешь, чтобы я это делал, я не стану. Но скажи мне, если передумаешь.       ― Дэвид... ― он вздыхает как глубоко уставший человек. ― Что... Что бы сделал ты? Если бы мы поменялись местами. Ты бы простил меня?       Его слова с размаху бьют в солнечное сплетение.       Потому что первым делом инстинкты кричат тебе ответить "нет".

***

      Саймон оставляет фотографию на твоей кровати. В местах, где он ее сжимал, появилось несколько разрывов, и ты проводишь по ним пальцем.       Ты до сих пор размышляешь над его вопросом. Смог бы ты простить человека, который сделал с тобой то, что ты сделал с Саймоном?       Нет. Если только этим человеком не оказался бы сам Саймон.