Держать твою руку

— Где ты был? — выпаливает Хоб прежде, чем успевает одуматься.       Он устал, слегка навеселе и абсолютно опьянён осознанием того, что его приятель с шестисотлетним стажем тоже наслаждается его обществом. Вероятно, следовало тактичнее сформулировать вопрос, но Хоб действительно полагает, что заслуживает объяснения отсутствия друга.       Однако практически сразу он сожалеет о временами просто ужасной длине своего языка. Не столько из-за невежливости вопроса, сколько из-за того, что как только слова слетают с его губ, Сон вздрагивает и на всегда невозмутимом лице появляется болезненная гримаса. Всего на пару мгновений, прежде чем спрятаться за привычным холодным безразличием, но этого Хобу оказывается достаточно, чтобы почувствовать себя полнейшим мерзавцем.       Они не стали сразу расставаться после встречи в «Новой гостинице». Сон решил, что его обязанности в Грёзе могут подождать ещё пару часов, и они неторопливо отправились обратно в квартиру Хоба, словно у них было все время мира. Хотя, почему «словно»? Они ведь действительно оба бессмертны, а что для бессмертных парочка лишних минут?       Теперь, распив на двоих полторы бутылки вина, они вальяжно восседали на противоположных концах дивана. Сон привалился к мягкому подлокотнику, неловко вытянув длинные ноги на подушках. И Хоб ловит себя на мысли, что не будет против, если он закинет лодыжки ему на колени, но потом вспоминает: излишняя тактильность — это не про Сон.       Хоб справедливо полагал, что он хорошо знает своего друга… Может, не настолько, как ему бы хотелось, но он уже научился различать оттенки не самых выразительных эмоций Сна. Правда, для этого Хобу пришлось ненароком прогнать его во время их последней встречи, однако он действительно надеялся, что этого не повториться.       Непроницаемый взгляд, задумчивое выражение лица и холодное безразличие, буквально волнами исходящее от Сна, — всё это, как теперь знает Хоб, лишь фасад. Всё это игра, и, судя по выражению лица Сна и тому, как он сгорбился, притянув колени к груди, пропуск их последней встречи не был продиктован мелочной обидой.       Что-то действительно серьёзное заставило его изменить вековой договорённости.       Сон не был наивным идиотом и ожидал подобный вопрос, но легче от этого не стало. Боль от воспоминаний всё не притуплялась, царапая его изнутри, умоляя выпустить себя наружу.       — Я не хотел заставлять тебя ждать, Хоб Гэдлинг. Знай, я бы ни за что не пропустил нашу встречу по доброй воле, — неожиданно Сон ловит себя на том, что на глазах наворачиваются слёзы при мыслях о Джессами. У неё был выбор, и она без лишних раздумий бросилась ему на подмогу. За что и поплатилась жизнью.       — Что случилось?       Он чувствует на себе взгляд Хоба, но в нем нет ни осуждения, ни жалости, поэтому, несмотря на то что все инстинкты велят ему бежать прочь, он этого не делает. Ведь он понимает, что здесь ему ничего не угрожает. С Хобом он в безопасности.       И Сон рассказывает о потере своего любимого ворона, вынужденной беспомощности, когда Родерик Бёрджесс держал его, как опасного зверя, в сфере без еды, воды и воздуха. Он путается в хронологии событий, нервно теребя пальцами ткань брюк, пока Хоб не накидывает ему на плечи плед, переводя фокус внимания на грубую шерстяную ткань.       Хоб ошеломлённо слушает, как его друг открывается перед ним; слезы свободно текут по щекам, а грудь тяжело вздымается, когда Сон глотает воздух, которого он, по-видимому, так долго был лишён.       Недавно распитое вино бурлит в его желудке при мысли об невыносимом бессилии, в котором друг провёл целое столетие, и ему отчаянно нужно знать, что случилось с так называемым Магом. Он должен знать, что Сон отомстил. Он должен знать, что Родерик Бёрджесс никогда не узнает покоя.       Сон замолкает, поднимая голову, чтобы увидеть, как Хоб медленно пододвигается ближе и осторожно кладёт руку ему на колено, нежно сжимая. Их взгляды встречаются — и ладонь моментом исчезает. Что-то внутри Сна сжимается, тихо оплакивая потерю контакта, но между тем он приятно удивляется тому, как свободно Хоб отдаёт себя другим. Это восхитительно, думает Сон, утешать другого, не думая о взаимности.       — Где он сейчас? — с едва сдерживаемой яростью уточняет Хоб. Он не спрашивает, страдал ли Родерик Бёрджесс. Это лишнее. Холодный огонь в глазах Сна лучше всяких красочных объяснений отвечает на этот вопрос.       — С ним всё кончено, — но это больше похоже на обещание, чем констатацию свершившегося факта.       Они ещё немного посидели в тишине, и пока Сон собирался с мыслями, Хоб медленно осознавал, что человек — обычный человек, — который поступил так с его другом, сполна расплатился за это. Но всё равно кажется, что этого недостаточно.       — Мне жаль, что это случилось. Ты не заслуживал подобного, — наконец говорит Хоб, и тихий, едва слышимый вздох Сна отдаёт заметным облегчением, словно он действительно винил себя в произошедшем.       Слова Хоба заставляют сердце Сна разрываться от любви к нему. Ему так хочется обнять его. Может, в благодарность, может, ради малодушного желания ощутить поддержку, может, для чего-то абсолютно иного. В любом случае он провёл прошедшее столетие в стеклянной тюрьме, так что, возможно, заслуживал немного утешения. И Хоб без колебаний даст ему это. Но… это станет пересечением границы, которую они молча установили для своей дружбы, поэтому он сдерживается.       Когда Хоб снова говорит, его голос тихий и мягкий, как плед, которым он укутал Сон.       — Я знаю, что ты, вероятно, винишь себя, но смерть Джессами не лежит на твоей совести.       У Хоба руки чешутся заключить Сон в объятия. Ему отчаянно хочется прижать его к груди, попутно бормоча, что всё будет хорошо, но он этого не делает. Однако уже в следующее мгновение он обнаруживает себя в объятиях Сна, тонкие руки крепко обвивают его талию, а копна спутанных, но удивительно мягких волос утыкается куда-то в шею.       Хоб без колебаний отвечает на жест внезапной привязанности, обвивая руками плечи друга и притягивая к себе.       — Спасибо, Хоб Гэдлинг, — бормочет Сон, голос слегка приглушён чужим плечом. Немного щекотно, но Хоба это абсолютно не волнует. Его друг здесь и позволяет прикасаться к себе так, как он мечтал годами.       Спустя маленькую вечность Хоб размыкает объятия, и Сон покорно, хотя и с неохотой отодвигается. Затем медленно моргает и, не сводя проницательного взгляда с Хоба, серьёзно произносит:       — Твоя доброта не будет забыта.       Ответом ему служит заливистый смех Хоба, заставивший Сон почувствовать себя абсолютно сбитым с толку и, честно говоря, немного оскорблённым. Должно быть, искреннее непонимание отразилось на его лице, потому что Хоб торопливо уточняет, продолжая посмеиваться:       — Для этого и нужны друзья, приятель.       Сон снова моргает, и пресловутые шестерёнки со скрипом встают на места в его голове, пока он придаётся секундным размышлениям. Хоб настолько свободно одаривает его таким необходимым сейчас утешением, и Сон чувствует практически физическую потребность воспользоваться этим. Разумеется, в сугубо платонических целях. Он ведь заслуживает ещё одни объятия, правда? В качестве компенсации грёбаной сотни лет в заточении.       Он медленно и безмолвно забирается обратно под локоть Хоба, который всё ещё покоится на спинке дивана, крутится, устраиваясь поудобнее, и наконец обнимает друга за талию.       Если Хоб и удивлён этому, то он этого ничем не показывает. Он лишь тихонько хмыкает и снова обнимает Сон, медленно рисуя круги на его спине. На этот раз он не отстраняется первым, да и вообще не разрывает кольцо рук. И если в конце концов Хоб засыпает, а Сон накрывает их обоих лежащим неподалёку пледом, что ж, никто об этом не узнает.