Rostov by Night

Ноябрь 2001 года. Соколов Максим Евгеньевич. Максим пробудился внезапно: непреодолимая сила словно выдернула его из-под воды, зыбкая тишина сменилась назойливым гудением люминесцентных ламп. Тело больше не ныло от побоев, лишь в голове клубился туман, как после бурной ночи. Кожу холодила твёрдая кушетка. Он поглядел на облупившийся потолок и сел. Он оказался в просторном прохладном зале с кафельными стенами и полом. Справа и слева от него располагались столы с металлическими столешницами, в головном конце которых крепились краны со шлангами. На столах лежали обнажëнные синюшные тела с лиловыми пятнами на боках. Он опустил глаза и посмотрел на свои ноги и туловище. На нëм тоже отсутствовала одежда. Кожа стала мёртвенно-бледной. На ней не осталось и следа от мучений, что он пережил… когда? где? Из коридора донеслись шаги. В помещение вошëл высокий худощавый парень с взъерошенными льняными волосами. Старый застиранный халат был ему великоват, отчего он казался ещё тоще, чем есть. Он взглянул на Максима. Его большие зелëные глаза стали ещë больше. Он замер с пирожком у рта, и Максим уловил чудесный аромат жареного мяса с луком. Стенки пустого желудка липли друг к другу, но рот оставался удручающе сухим. Он глухо рыкнул и удивился звуку собственного голоса, сиплому и тихому. Не сводя с него глаз, парень бочком прошëл к столу. Нащупал какой-то документ и пробежал его глазами. — З-значит, ты наш неизвестный. В-вроде спокойный. Помнишь, как тебя зовут? — М-м-м, — только ответил Соколов — губы словно приварились друг к дружке. Он провëл по ним сухим языком и скривился. Всё ещё поглядывая с опаской, медработник прошёл к промышленному холодильнику с висячим замком и отпер его. Достал оттуда молочную бутылку с томатным соком и потихоньку приблизился к Максиму. — Глотни, легче с-станет, — предложил он и откупорил крышку. В нос ударил металлический запах. Вспыхнула необъяснимая и неудержимая жажда. Он выхватил бутылку и пригубил. Всего за три глотка он осушил её до дна и скривился. Вкус у этой дряни был просто омерзительный и напоминал больничную баланду, но она наполнила рот желанной влагой. Приятная истома растеклась по телу, оживила мускулы, вернула им упругость и гибкость. Он посмотрел на бордовые подтëки на стенках бутылки, снова поглядел на мертвецов вокруг и на парня в клеёнчатом нагруднике поверх пожелтевшего медицинского халата. Умом он понимал, что должен паниковать, но сердце предательски молчало, а в стиснутом тревогой горле не свистел воздух. Он выпустил бутылку из рук — медработник ловко подхватил еë — и взглянул на свои бледные ладони. Мысли не складывались. Они носились в голове, но он не мог ухватиться ни за одну. — Расскажешь, что с тобой стряслось? Т-ты понимаешь меня? Я Паша, работаю здесь. Тебе повезло, что сегодня моë дежурство. Я позвоню кое-кому, и за тобой приедут. Так как тебя зовут? — Максим. Соколов Максим Евгеньевич. Он сжал дрожащие кулаки и свесил ноги со стола. Павел накинул ему на бёдра застиранную бежевую простыню, чтобы прикрыть наготу. — Антон Павлович ищет меня… Я должен связаться с ним. — Нет, ты ни с кем связываться не будешь, друг. Ты сейчас не в той к-кондиции. — Я вампир, — сам себе сказал Максим. — Твою мать, я теперь вампир. Осколки наконец сложились. Перед ним возникло безобразное лицо чудовища, которое похитило его. Оно сделало его таким. Сделало одним из них. Максим схватился за голову и взвыл. — А ты как будто не удивлëн… Он убрал с лица длинные спутанные пряди волос и глубоко вдохнул по привычке. Воздух наполнил лёгкие с тихим треском, будто захрустел свежий снег. — Я работал на вампира, Антона Павловича. — Ты был гулем? Надо же! Мы с тобой, считай, братья. Э-э, были. Я всë выясню, Макс. Присядь вон там, ладно? Павел снял трубку стационарного телефона. Шорох медленно набираемого номера прерывался треском возвращающегося на место диска. Соколов спустился с секционного стола и придержал простыню, чтобы та не соскользнула. Затем прошёл по холодному кафелю до обшарпанного стула и сел на него. События роковой ночи оставались в тумане. В памяти с трудом всплыл момент нападения, но больше ничего. Он взял со стола записи вскрытия, к счастью, не своего — до него дело не дошло. Буквы расплывались перед глазами, мысли копошились без толку. Он представлял, сколько дерьма придётся разгребать из-за случившегося, сколько головной боли предстоит терпеть. Слова разбегались. Он не прочитал ни строчки и отложил документ в сторону. Павел разговаривал шепотом. Его собеседником оказалась женщина с незнакомым холодным и лишённым эмоций голосом. Он обращался к ней Юнна Петровна, но это имя ни о чём не говорило Максиму. Он напряг слух и услышал их диалог так, будто стоял рядом и участвовал в нём: — Значит, ты уверен, что он, как ты утверждаешь, новообращённый? Странный случай, но я вынуждена признать, что он также и крайне любопытный. Рассуждать о нём, правда, сейчас бессмысленно. Если он действительно был гулем Антона Павловича, я это, конечно, обязательно выясню. Будь добр, придержи его до тех пор пока, стало быть, я не решу этот вопрос. — П-придержу, — ответил парень и покосился на Соколова. Тот глядел угрюмо, но ни убегать, ни буянить не собирался. И всё же Паша держался от него на расстоянии. Вскоре ему перезвонили. Он передал телефон Максиму. — Слушаю, — отозвался он устало. — Это действительно ты, — раздался равнодушный тон Антона Павловича. Он цокнул языком и завершил вызов. Максим отнял трубку от уха и посмотрел на неё с тупым недоумением. Спустя ещё несколько минут позвонили снова. Говорила молодая девушка. Она обещала забрать его через полчаса, а до тех пор ему следовало слушаться Павла и не делать глупостей. Он и не делал. Вообще ничего не делал. Стало вдруг совершенно безразлично, что его теперь ожидает. Паша будто почувствовал перемену в его настроении. Он захлопотал, стал подбадривать, посулил, что всё наладится. Подыскал одежду вместо тех обносков, в которых нашли Максима. Барсетка, сотовый, пистолет — ничего из этого при нём не оказалось. Он надел хлопковые больничные штаны, поношенную футболку и старую брезентовую куртку, пропахшую дешёвым табаком; обулся в резиновые шлёпанцы, заляпанные кровью и чем-то ещё, о чём и думать не хотелось. Когда за ним приехала машина, Павел проводил его к воротам больницы. У въезда стояла белая «нива», рядом ждала невысокая худенькая девушка в джинсах клёш и потёртой куртке из кожи кенгуру. Она окинула Максима надменным взглядом и кивком указала на машину. Он простился с Пашей и сел в салон на пассажирское место рядом с водителем. Девушка завела машину и сказала пристегнуть ремень безопасности. Он повернул к ней голову и процедил сквозь зубы: — Что мертво — умереть не может. — Повторишь это гаишникам и скорой, если вылетишь в лобовое? — ответила она таким же едким тоном. Соколов сердито пожевал губами и пристегнулся. Девушка посмотрела в зеркало заднего вида и поправила коротко стриженные светлые волосы, затем представилась: — Радзивилл Кристина Михайловна. Слушайся меня и держи язык за зубами. Сейчас мы поедем к воеводе. По дороге я тебе всë объясню. Хорошо, Макс? — Максим Евгеньевич, — поправил он. — Мне шестьдесят лет, девочка. Кристина наклонилась вперёд и посмотрела ему в глаза. У неë был пронзительный, но очень утомлëнный взгляд, какой редко встретишь у её сверстников. Он уже успел догадаться, что она куда старше, чем выглядит, но признавать оплошность не хотел. — Я родилась в восемнадцатом веке, щенок. Разницу посчитаешь сам. Это во-первых. А во-вторых, Соколов Максим Евгеньевич убит две недели назад. Его тело вынесло на правом берегу у вокзала. Опознать не удалось, но у покойника оказались твои документы. — Я похож на утопленника? — Ты похож на того, чьи проблемы поручили разгребать мне. Так что прикуси язык, пожалуйста. Она вырулила на узкую дорогу перед больницей и поехала вдоль Темерника до проспекта, а оттуда прямиком в центр. По пути они рассказала, что Антон Павлович приходится ей сиром, а она в свою очередь когда-нибудь стала бы сиром Максима. Но так как кто-то другой обратил его, он оказался в незавидном положении. У сородичей не принято давать становление без разрешения воеводы. Закон требовал привести новообращённого к нему, чтобы решить его судьбу. Максу такое развитие ситуации не нравилось, но Кристина уверяла, что всё не так плохо, как кажется. Тон её голоса выдавал сомнения. Ещё она спрашивала, знает ли он, кто его обратил. Он не знал. Он едва помнил, что с ним происходило эти две недели. Нападение, поездка в багажнике, пытки — вот и всë, что мог поведать. — Странно всë это, — сказала Кристина задумчиво. — Зачем похищать тебя и удерживать в неволе? Зачем подбрасывать утопленнику твои документы? У Максима не было ответов на эти вопросы. Он и сам задавал их себе, но понимал, что дело вовсе не в нëм. А раз уж здесь замешаны вампиры, то и спрашивать надо с них. Теперь он тоже стал вампиром. Мысль эта снова поглотила всë его внимание. Как теперь быть? Что с этим делать? Он знал, что когда-нибудь Антон Павлович сделал бы его таким, но когда это случилось, то не принесло ожидаемой радости. Кристина утверждала, будто обратить его должна была она, но он видел еë впервые. Всë это тоже что-то значило, но он не знал, что именно. Его обманули и бросили — вот и всë, до чего он додумался. Наконец они подъехали к публичной библиотеке. Кристина припарковала автомобиль на стоянке рядом с серебристым «кайеном». Она указала на него, радостно заметив, что Антон Павлович уже на месте. Максим по этому поводу испытывал иные эмоции. Он поплёлся за ней к служебному входу, у которого стоял охранник. Он открыл им дверь и провёл через зал с зимним садом к книгохранилищу. Оттуда навстречу вышел Антон Павлович. Его появление всегда действовало на Максима по-особенному. Хотя они познакомились, когда ему уже исполнилось двадцать лет, он стал для Макса отцом, которого он не знал. Неотзывчивым и отстранённым, но всё же отцом. Он по-своему заботился о нём и помог выбраться из болота, в котором тот жил. А ещё он давал свою кровь в обмен на вечное служение. Служение... Он впервые осознал, что никогда не работал на Антона Павловича, а служил ему. Вспомнил, с каким надменным выражением лица Юдин позволял пить его кровь, а Максима трясло на каждой встрече, как какого-то наркомана. Он и был наркоманом. Почему же только сейчас он понял это? Снова и снова он шёл к покровителю за очередной порцией витэ — обещанием могущества и сверхъестественной стойкости. Однажды из-за покушения он оказался в больнице вне досягаемости Антона Павловича и не получил вовремя очередную дозу. Тогда он узнал о последствиях. Всего за две недели в интенсивной терапии он постарел на тринадцать лет. При первой же возможности он сбежал из больницы и приехал к хозяину, чтобы снова обрести утраченную молодость. Но это оказалось невозможным. С тех пор Максим исправно каждые пару месяцев наведывался к Антону Павловичу, не дожидаясь приглашения. Его подловили точно в тот момент, когда подходил очередной срок. Похититель следил за ним или это случайность? Щелчок пальцев вырвал его из размышлений. — Тебе хватает наглости пренебрегать мной? Ты хоть представляешь, какое унижение я испытал, выпрашивая твоё помилование? Ты хоть понимаешь, во что ты мне обошëлся? Презрение в голосе Антона Павловича тем больше обжигало, что говорил он с маской ледяного равнодушия на лице. Однако вместо привычного раболепия Максим чувствовал лишь ярость. — В чём я виноват? На меня напали. Что я мог сделать вампиру? Он мне рëбра на хер сломал одним ударом! Пытал меня! Убил меня! Я очухался час назад! В морге, блядь! — Закрой свой поганый рот в моём присутствии! — приказал Антон Павлович, и Максим замолк. Челюсти не разжимались, их свело железной скобой неволи. Из-за лимонных деревьев в зимнем саду показалась женщина в шерстяном платье прямого кроя. На узких плечах лежали крупные кудри каштановых волос. Её округлое белое лицо с острым подбородком исказило изумление. — Антоша, у вас всë в порядке? — спросила она. — В абсолютном, Анюта, — ответил он любезно и надел очки в тонкой тёмно-серой оправе под цвет холодных серых глаз. Он посмотрел на Максима с безразличием и обратился к Кристине: — Нет сомнений в том, что мой лучший кадр пополнил ряды безродных. Однако случай экстраординарный. Выясни, кто его обратил. Начни с Диониса — он воспользовался возникшим вакуумом и прибрал к рукам мои клубы. А этого, — он указал на Максима лëгким кивком, — бери на поруки. Если будут проблемы, сразу сообщай. Кто знает, чего он нахватался от своего сира. Антон Павлович поцеловал Кристину в лоб, затем сунул кисти рук в карманы брюк и прошëл на выход. Соколов всë ещë молчал. Его парализовало гневом и замешательством. Он глядел вслед бывшему хозяину и представлял, как откручивает ему голову голыми руками. Пока он не скрылся за дверью, образы становились всё более и более кровавыми. Кристина прикоснулась к Максиму, чтобы поймать его взгляд. Он оскалился, словно злобный пёс, она не отступила, но страх промелькнул в её глазах. Такая маленькая и безобидная рядом с ним, она вызвала в нём стыд за свою реакцию. — Можешь говорить, только не кричи, — сказала она, но Максим лишь скривил рот. — Куда тебя отвезти? — В жëлтый дом. — Остроумно. Напомни, где ты живёшь, заедем за вещами, а то видок у тебя такой, будто ты действительно из дурдома. Они покинули библиотеку и сели в машину. «Кайен» к тому моменту уже уехал, и Максим жалел, что упустил возможность набить Антону морду. Всю дорогу до дома он не проронил ни слова. Жил он в многоквартирном доме напротив площади Советов. Ключей от входной двери у него не было, но они не понадобились — кто-то побывал в квартире до них, и теперь незапертую дверь опечатала милиция. Всё перевернули вверх дном. Забрали деньги и оружие. Соколов поглядел на беспорядок, сел на диван в гостиной и уставился на открытый сейф, спрятанный за картиной. Картину забрали тоже. Не то что бы она дорого стоила или многое значила. Самое важное лежало за ней. Вещь, хранившая память о единственном человеке, которого он когда-либо любил. Он закрыл лицо ладонями и представил, что ему это снится. Кошмарный сон затянулся. Когда же он проснётся? — Собирай, что осталось, я отвезу тебя на другую квартиру. В этой нельзя оставаться. — Мне ничего уже не нужно. — Ты чего раскис? Из-за денег? Поверь, они не нужны тебе. А это что? Кристина присела на корточки и подняла с ковролина кольцо на цепочке. — Оно серебряное! — предупредил Максим и вскочил на ноги. Кристина одарила его ухмылкой. — Я думал… Дай его мне. — Теперь ты соберëшься? — спросила она, кладя кольцо на протянутую ладонь. — Да, — ответил Максим и надел цепочку на шею. Долго смотрел на тонкий серебряный ободок с искусным лиственным узором. — Да, — повторил он и направился в спальню. Он снял со шкафа дорожную кожаную сумку и побросал в неë сменную одежду, блок сигарет, термос и прочие необходимые вещи. Затем переоделся и собрал остальное: запасной мобильник устаревшей модели и зарядное устройство к нему, старые наручные часы, складной нож и бензиновую зажигалку. Наконец они спустились обратно к «ниве». Он сел в салон и достал из кармана пальто пачку сигарет. Стоило ему вытащить одну и поднести зажигалку, как Кристина ударила его по руке. — Не вздумай зажигать пламя, — предупредила она. Максим раздул ноздри и потянулся открыть дверь, чтобы покурить снаружи. — Ты не понимаешь! Мы боимся огня! — Это зажигалка, а не огнемëт, — ответил он и щëлкнул кремниевым колëсиком. Вспыхнул крохотный оранжевый язычок — Кристина отпрянула и вжалась в кресло. Он глянул на огонëк и ощутил, как что-то внутри него ощерилось. Оно подталкивало его бежать, но бежать было некуда, и эта мысль превратила салон автомобиля в кошмарную ловушку. Макс захлопнул крышку и вздрогнул. — Что это? Будто внутри меня кто-то есть… — Зверь. Мы те, кто мы есть, из-за Зверя. Она села ровно, завела мотор и положила ладони на руль. Поглядела на приборную доску, подбирая слова. Затем переключила передачу, выехала на дорогу и начала рассказ. Она рассказала, что душа каждого вампира после обращения отмечена злом, и зло это называют Зверем. Им руководят лишь инстинкты, и по какой-то причине с течением десятилетий, веков и — если повезёт — тысячелетий вампир всё больше отдаляется от человеческой природы и приближается к Зверю. Путь этот ведёт к безумию и потере контроля над собой, потому они стараются сохранять человеческие черты так долго, насколько возможно. И всё же Зверь силён. В моменты наибольшей ярости, страха или голода он способен завладеть телом вампира, и тогда горе всякому, кто окажется у него на пути. Солнце и огонь выжигают плоть вампиров, даже тлеющее пламя способно принести огромный вред, потому стоит сторониться любого источника пламени. Максим слушал и бесцельно крутил в руках зажигалку, затем положил её в карман пальто и вздохнул по привычке. С каждым часом он терпел всё больше лишений. Это угнетало его. Проехали памятник ноябрьской стачке. — Наверняка ты думаешь, что теперь ты король ночи, — сказала Кристина с ухмылкой и посмотрела на Максима, но ответа не дождалась. Тогда она поджала губы и, вернувшись к дороге, продолжила: — Ты и сам знаешь, что мы скрываемся от смертных. Никто не должен знать, кем ты стал — ни друзья, ни бывшие подчинённые. — У мертвецов нет друзей. Кристина снова глянула на него с укоризной. Затем она объяснила, что есть шесть традиций, нарушать которые нельзя. Сокрытие своей природы ото всех, кто не принадлежит их роду, считалось первой традицией. Согласно второй каждый вампир должен был уважать старейшин своего рода и слушаться их во всём. О третьей она упоминала раньше: обращать смертных позволено лишь с разрешения старейшин. Она добавила, что Максиму очень повезло, ведь воевода был милостив и дал Максиму испытательный срок. При этом она не преминула напомнить, что Антон Павлович поручился за него, а потому он должен быть безмерно благодарен ему за протекцию. — Чётвертая традиция — это ответственность, — продолжала Кристина. — Я в ответе за твои поступки, потому надеюсь на твою разумность. Мне не хочется встречать рассвет из-за тебя. Максим слушал вполуха. Его мало волновали законы кровососов. Его вообще ничего уже не волновало. Но Кристина не думала замолкать. К счастью, она опустила пятую традицию, посчитав её наименее важной на сегодняшний день. Но заострила внимание на шестой, которая запрещала убивать других вампиров. Тогда же она напомнила о том, что теперь Максим должен пить кровь, но не должен убивать тех, кем питается. — Ты, должно быть, думаешь: «Что если я случайно обращу кого-нибудь?», да? — Нет, — ответил Максим равнодушно. — Я понимаю, что тебе хреново, но ты обязан соблюдать законы, о которых я рассказываю. — Плевать мне на них. — Прекращай хандрить и выслушай меня, ладно? В общем, случайно ты вряд ли кого-то обратишь, так что не беспокойся об этом. — Не буду. Кристина вцепилась в руль и скривила миловидное личико. — При жизни ты был совсем другим. — Тебе откуда знать? — Я же говорила, что должна была стать твоим сиром. Я многое знаю о тебе. — Поздравляю, — отрезал Максим и отвернулся к окну. Они как раз въехали с проспекта во дворы многоквартирных домов, заключëнных в круг высоких облетевших тополей. Кристина заглушила мотор. Они покинули салон, зашли в один из центральных подъездов и поднялись на третий этаж. Предоставленная Максу квартира была маленькой и сильно затенённой. Окна её выходили на северо-запад и зашторивались плотными портьерами. Кристина оставила свой телефон для связи и обещала заехать вечером. Сейчас же Соколову следовало оставаться в квартире и ждать. Когда она ушла, он достал из-за пазухи кольцо и задумался. Он не сказал, что помнит кое-что ещё. Сон. Чудесный сон, в котором к нему пришла мама и дала новую цель: отомстить. Отомстить Антону. Отомстить тому, кто обратил его. Они уничтожили его жизнь, теперь он уничтожит их. Он прошёл в ванную, чтобы умыться. В зеркале над раковиной на него смотрел смертельно бледный запустивший себя мужчина. Он не узнал собственное отражение. Огладил влажной ладонью небрежно отросшую бороду, за которой всегда тщательно следил, запустил пальцы в спутавшиеся русые пряди длинных волос и закрыл глаза. Он больше не тот, кем был при жизни, и никогда уже не вернёт то, что у него отняли. Он взял из дома электрическую машинку. Достал её из сумки и поставил ограничитель на шесть миллиметров. Вернулся к зеркалу и сбрил полосу от лба до затылка, затем ещë одну и ещë, пока полностью не убрал всë. Теперь на него смотрел кто-то озлобленный и упрямый. Он снял ограничитель и хотел сбрить бороду, но затем бросил машинку в полную грязных волос раковину и сел на край ванны. Какой смысл приводить себя в порядок? Он чудовище. Он не заслуживает ни светлого, ни мрачного будущего. Единственное, что держит его на земле, это месть. Максим лëг в пустую ванну, обнял себя и закрыл глаза. Ему ничего не снилось в этот день. Он словно умер по-настоящему и обрëл покой в объятиях тьмы.