Love grave

      Чимин чувствует глухую боль, переходящую от позвоночника к груди, от сильного удара и понимает, что медленно теряет сознание, видя над собой злого беса в лице Чонгука, появившегося и вспылившего так неожиданно, что не то что не было возможности среагировать — даже сообразить причину такого его поведения было некогда. Он беспомощно пытается одной рукой отодвинуть цепкие пальцы от своей шеи, а другой тянется к карману брюк. Нащупывает небольшой пульт и нажимает на кнопку, после чего тело Чона пробивает мощным разрядом электричества от наручей на его запястьях. И этого хватает, чтобы тот ослабил хватку, а Чимин тут же ударяет коленом ему в грудь, спихивая с себя, закашливается и переворачивается на бок. Он усиливает заряд тока и активирует наручники, в момент сковывающие руки мужчины, а также на его лице вновь образуется плотный намордник. — Чёрт, идиотская псина, что на тебя нашло? — в недоумении хрипит Пак, поднимаясь на ноги, держась за горло и тяжело дыша, но при этом повышая тон властного голоса: — Успокойся и возьми себя в руки! Снова остатки твоих мозгов переклинивает? — Нахера вы тогда с собой меня взяли, если вы и так собирались меня убить? — пугающе сужает глаза тот, выпрямляясь, когда ток прекращает прошивать его тело, тем самым уняв его эмоции. — Или вы что-то узнали обо мне, что стало веской причиной избавиться от меня — почему тогда сам не взялся за это лично? — Что ты несёшь, ты вообще в своём уме? — недовольно хмурится Чимин, вдруг напрягаясь. — Это не мы… И обрывается на половине фразы, ведь в следующую секунду кидается к нему, толкая назад и падая по инерции на него же сверху, а место, где Чонгук только что стоял, рассекают два острых кинжала. Капитан выхватывает пистолет и стреляет туда, откуда они были запущены, а после опрокидывает стол, спасающий их двоих от новых атак. — Это не мы собирались убить тебя, — быстро договаривает он, выглядывая из-за укрытия и стреляя. — До господина Кима дошла информация о том, что кто-то нацелился убить тебя. — Что? — опешив, Чон несколько раз моргает, глядя на него округлёнными глазами. — Да кому я сдался вообще!? — Ты не просто так сидел в тюрьме — страдаешь потерей в том числе и кратковременной памяти? Забыл уже, скольких Высших ты убил? Мог нажить парочку врагов… И вдруг на них нападают с двух сторон андроиды, идентичные тому, с которым сражался Чон. Если бы не скованные руки, он бы быстрее управился с противником, но приходится лишь уворачиваться от быстрых атак и наносить удары ногами или локтями. Краем глаза он замечает, как изящно и ловко Чимин справляется со своим оппонентом, даже стреляет в него несколько раз в упор, но роботу это не наносит никакого вреда. Тогда капитан цепляет на него некий маленький прибор и швыряет через столы, после подбегает к Чонгуку, хватает его за шкирку, оттягивая в сторону, и умудряется оставить ту же самую вещицу и на его противнике, который от его удара ногой по челюсти отлетает от них. — На выход, живо! — рявкает капитан, и они выскакивают из помещения, в котором раздаётся два приглушённых взрыва. Они не задерживаются рядом с этим местом и поспешно ступают дальше по коридору, останавливаясь лишь у комнаты, выделенной им, где Пак обнаруживает андроида с выкрученной головой. Теперь он сопоставляет это нападение, последние слова, сказанные Намджуном перед тем, как он отключился, и злость Чонгука от своей неверной догадки – всё становится ясно. — Какого хера, — тот опускает голову, прислоняется спиной к стене и прикрывает глаза. — Я окончательно запутался. — Поверь, если бы господин Ким решил избавиться от тебя, то я сделал бы это своими руками, — Чимин нажимает на браслет на запястье, открывая панель управления. — Да я понял, что проебался, — ругается мужчина, встряхнув отросшими волосами, которые были собраны в короткий хвостик на затылке, но во время боя резинка порвалась, и теперь пряди беспорядочно лезут в глаза. — И… кхм, чёрт, я не хотел нападать на тебя: я плохо контролирую эмоции, не знаю, что на меня нашло, блять, я не могу сдерживать злость, когда она появляется… — Я заметил, — довольно спокойно выдыхает тот, лишь слегка сведя брови к переносице. — Я ещё поработаю над твоей дрессировкой, а данные слова приму за извинения. Чон ничего не отвечает, но чувствует облегчение от этого, с благодарностью, в которой сам себе не признается, смотрит на сосредоточенного капитана, невольно залюбовавшись его сильной фигурой, а также удивительно красивым, таким утончённым профилем, которому нужно бы прекрасной картиной висеть на стенах художественных галерей. Как бы глупо это ни было, но Чонгук который раз ловит себя на мысли, что Чимин похож на редчайшую работу какого-нибудь великого мастера. А после его взгляд соскальзывает на его шею, и становится вдруг так противно от себя же, что хочется отвернуться, и внутри неприятно грызёт что-то неопознанное, что для него в новинку. Это что-то зовётся «виной» и «сожалением». На мужской изящной шее остался синий след от его пальцев. Хочется сказать что-то ещё, да язык колом встал, провалившись в глотку, и он не понимает, что должен говорить после подобного, после того, как повёл себя. Чимин же, казалось, даже не думает про это, бесстрастно почесав участок у кадыка, и принимает вызов от Высшего, появившегося изображением голограммы перед ним. — Меня резко прервали, не смог оставаться на связи, — раздаётся низкий, глубокий голос взрослого мужчины, который вдруг застывает, опустив взгляд чуть ниже и вскинув брови, заметив синяки на шее. — Капитан Пак, что с вами произошло? — На нас напали, как вы и сказали: Чонгука кто-то взял на мушку, — не вдаваясь в подробности, отвечает тот. — И этот кто-то очень влиятелен, ведь нападавшие были боевыми машинами, я таких ещё не встречал: либо совершенно новая, либо засекреченная модель. — На мушке не только преступник Чон, но и все вы, — предупреждает Намджун задумчиво, не успев договорить это в прошлый раз, сложив руки на груди и одной придерживая подбородок. — Не могу сказать наверняка, стоит ли за этим Ли Кван, но вам нужно как можно скорее и незаметнее уйти оттуда и залечь пока на дно в Ханшае: кто-то очень не хочет, чтобы отряд особого назначения добрался до нашей конечной цели. — А этот «кто-то» не может быть одним из Высших? — предполагает Чонгук после того, как они с капитаном переглянулись. — Вероятнее всего так и есть, — вздыхает мужчина. — Но зачем препятствовать нашей миссии, цель которой — спасение людей? — у Пака в голове не укладывается услышанное. — Потому что для многих больших людей остальные люди — лишь мелкие мошки, что спасай, что губи — им нет разницы. Им нет до них дела, если это не касается их самих: их статуса, власти, богатства. Каждый преследует свою цель, некоторые могут следовать к одной цели, но разными путями — мы не можем знать, чего добиваются или чего боятся те, кто стоит за этим, так что будьте начеку.       Быстро связавшись со всеми из отряда по каналу их личной связи, Чимин вкратце объясняет ситуацию, веля ждать его команды, что делать дальше, пока они с Чоном спешат покинуть здание через задний выход. Когда они пробираются на людную улицу, смешиваясь с толпой, мимолётным движением пальцев по своему браслету Пак освобождает того от наручников: титановая цепь расщепляется, перетекая на запястья и застывая теперь в форме тёмных наручей. То же самое происходит и с намордником, когда он преобразовывается в маленькие приборы на ушах. — Ты слишком выделяешься, — объясняет капитан через плечо, внезапно заворачивая к торговцу тканями. Чонгук же, не ожидавший этого, даже шаг замедляет, косо поглядывая на него и на его шею, ощущая неприятное скручивание в груди, и тут же нагоняет его, когда они вновь сливаются с людьми на торговой улице. Он послушно берёт протянутую ему тёмную мантию с капюшоном, накидывая на плечи и голову, повторяя за Паком. И очень вовремя — из-за поворота показываются двое «кибер-ниндзя», как про себя назвал их Чон. А после, ускорив шаг и пройдя дальше, видят ещё троих, сканирующих толпу внимательными взглядами. На углу параллельных друг другу зданий — ещё несколько врагов. Чонгук, будучи прилично выше, перекидывает руку через плечи капитана, в этот момент кажущиеся изумительно хрупкими и острыми, склоняется к нему и притягивает его ближе к себе, тем самым создавая видимость непринуждённой близости и пряча их лица. — Не отстраняйся, пока не уйдём с улицы, — шепчет прямо ему на ухо, чуть ли не касаясь губами, и невольно тянет носом: дорожная пыль и пот не бьют по ноздрям, он слышит лишь приятный естественный запах капитана, отдающий теплом и порохом. — Мг, — лишь согласно мычит Чимин, напрягаясь до предела не то от подобных действий мужчины, не то от буквально сверлящих спину глаз наёмных убийц, пришедших за их головами. Но, почему-то, быстро привыкает к такому положению — рядом с ним, на удивление, спокойно. Даже невзирая на недавно произошедшее, Пак чувствует себя в безопасности рядом с Чонгуком, и понял это он еще в шахтах. Дыхание мужчины щекочет кожу лица, его вздымающаяся грудь касается его плеча, а рука, будто приобнимающая, обжигающе горячая. Чимин давно не ощущал физического контакта, не позволял даже хлопать себя по плечу или пожимать руку, ведь он ненавидит, когда его касаются без его разрешения, когда кто-то смотрит на него дольше положенного, даже когда кто-то просто стоит рядом. Он ненавидит даже мысли о чужих прикосновениях, если это не тот один единственный человек, который больше никогда не прикоснётся к нему. И чем больше Пак думает об этом, тем бледнее становится его лицо и его начинает мутить. Но при этом Чона не отталкивает, не отскакивает от него, сам себе противореча, и, как полагается бойцу, стойко выдерживает всё, притупляя мысли и эмоции. Стоит им свернуть с людной улицы в скромный закоулок с утилизирующими мусор баками, как Чимин быстро отстраняется, под скрывающей его тело мантией обхватывает себя руками, стараясь не думать о том, что он впервые с кем-то, помимо Тэхёна, чувствовал себя спокойно и безопасно на какое-то мгновение, пока не начал переживать, что находится в чужих полуобъятиях. Но он быстро собирается, незаметно встряхнув головой и сделав краткий вздох — он не может себе разрешить испытывать какие-либо эмоции и чувства, не может позволить себе думать и уходить в мысли о прошлом, утопая в боли и сожалениях. Он закалил себя, своё тело и сознание, выдрессировал себя и знает, что способен держать себя и всё вокруг себя под контролем. Пак возвращает былую строгость лицу и холодную серьёзность взгляду. То была минутная слабость, помутнение из-за подвешенного состояния из-за всего происходящего. — Следуй за мной, не отставай, — Чимин сухо бросает неподвижному, словно покорно ждущему дальнейших указаний мужчине, и оба срываются на бег. Низко пригнувшись, двигаясь быстро, изворотливо и ловко, лишь тёмные мантии развиваются от скорости, они перемещаются незаметными тенями по узким улочкам и переулкам, перепрыгивая через препятствия, словно перелетая их. Повсюду яркие вывески, баннеры с 3-D изображениями, где-то скрыто торгуют частями роботов, где-то открыто предлагают услуги борделя, можно услышать застоявшийся запах сажи и бензина или же яркий аромат специй. Чимин активировал прибор, образующий перед глазами цифровую карту местности и указывающий ему путь. Куда — не знает ни он сам, ни Чонгук, не задающий никаких вопросов, поспевая за капитаном. Всё потому, что эту точку геолокации ему отправила Роуз, как только он сообщил о складывшейся ситуации. И как только две ловкие тени, сливающиеся со стенами зданий, пересекают довольно многолюдную улицу и оказываются на месте, не останавливаясь и так же скрываясь, навстречу движется девушка в капюшоне, очень ловко и незаметно чужому глазу передаёт в пальцы Чимина карточку. Они буквально проплывают мимо друг друга, даже не обмениваются взглядами, продолжая двигаться каждый в свою сторону. И в следующий же момент перед глазами Пака на прозрачном цифровом табло появляется новая цель на карте.       На пути каждый замечает рыщущих везде андроидов, посланных ликвидировать элитный отряд из боевого подразделения столицы, но на их светящиеся неоном глаза они не попались. Совсем скоро они добираются до ничем не примечательного здания, старого и обшарпанного, в не совсем благоприятном районе, и Чимин следует инструкциям из сообщения девушки. Переданная ею карта оказывается ключом от квартиры, их временного убежища, где им нужно переждать какое-то время до следующих указаний Ким Намджуна. Так же поступают и остальные члены отряда, скрывшись кто где, понимая всё без подробных объяснений. — Я устал как собака за последние дни, — страдальчески стонет Чонгук, сразу плюхаясь на стул, когда они входят в маленькое жильё. — Почему «как», — бесстрастно выпаливает Пак, принимаясь внимательно осматривать помещение, проверяя на наличие любых приборов слежения, а также обстановку на улице и куда выглядывают окна. — Ха-ха, смешно, — саркастично и совсем не весело ворчит тот, закатив глаза, — не цепляйся к словам. — Не цепляйся ко мне. — Я не могу не цепляться к тебе хотя бы потому, что ты единственный человек со мной в этой коробке метр на метр, — Чон деловито складывает руки на груди. — И вообще, что нам делать дальше? — Ждать, — хмуро отвечает капитан, которого тоже не прельщала ни ситуация в целом, ни эта маленькая тёмная квартира, ни уж тем более компания Чона. Снова. Чонгук, как и предполагалось, издаёт неразборчивые недовольные звуки, но Чимин отчётливо слышит среди них «голодный». И у самого желудок давно молча переваривает себя, а состояние усталости и голода накатывает с такой силой, что он даже пошатывается, чувствуя головокружение. — Сиди здесь, я схожу за едой, — проговаривает он, накидывая на голову капюшон, который только успел снять, грозно добавляя: — Не смей никуда влезать. — И выпивку прихвати, я буду самым тихим и послушным, — обводит пальцем вокруг головы в форме ангельского нимба, и на этот раз черёд Пака закатывать глаза.       Честно, капитан был готов прострелить ноги Чонгуку, когда он вернулся и никого не обнаружил в квартире. В голове крутятся всевозможные ругательства, а пакет с продуктами оказывается грубо брошенным на стол. — Ух, а я не прочь бы оказаться на его месте, — вдруг слышится весёлое хмыканье, и Чимин резко оборачивается. Первое, что бросается в глаза — это оголённый накачанный торс, блестящий от капель воды, стекающих с зачёсанных назад отросших волос. Крепкое тело с рельефом мышц, и на нём красивые, разнообразные татуировки в азиатском стиле, приковывающие взгляд: можно разглядеть тигра, дракона, демонические маски из древней религии, ещё какие-то иероглифы. Некоторые рисунки перекрывают старые шрамы, а местами тату испорчены разрезанной и вновь зажившей кожей. Понимая, что он рассматривает нагое, пускай и очень сексуальное тело мужчины в одном лишь полотенце, обмотанном на бёдрах, слишком долго, уж точно больше дозволенного, капитан поднимает глаза на его лицо. Эта чёртова улыбочка на его губах, в уголке одной из которых стальное кольцо, раздражает. Как и его тёмные глаза с игривым огоньком. Бесит. — Нравится? — заманчиво выгибая бровь, Чонгук становится в проходе и преграждает путь собиравшемуся обойти его Паку. — Прекрати паясничать и оденься, — тому не составляет труда одним ударом согнуть его пополам и спихнуть с дороги, попав по нужной точке, слыша его возмущённое кряхтение. — Кстати, капитан, — окликает Чон и кидает ему какую-то баночку. — Для твоей шеи. Мне… жаль, что так вышло. — Где ты уже успел украсть её? — вскинув брови от удивления, что тот не просто удосужился произнести такие слова, но и в качестве извинений предусмотрительно раздобыл хорошее заживляющее средство. — Я не крал: просто одолжил без возврата. — Ты украл её, — вздыхает Чимин, но отчего-то ему кажется это довольно забавным, даже в какой-то степени милым. — Нет! — возмущённо продолжает стоять на своём Чонгук. — Она стояла без присмотра, вот я и быстренько взял. — Украл, — не уступает и Пак, приподнимая уголки губ, заставляя мужчину в изумлении застыть, раскрыв рот. — Спасибо. Он открывает вкусно пахнущую мазь и густо натирает шею с синяками, чувствуя, как она приятно охлаждает кожу. А Чонгук чувствует, как ему становится легче от этого, самому приятно видеть такую лёгкую тень улыбки на обычно всегда напряжённом и хмуром лице, которое теперь словно преображается в умиротворении. Это очень странно видеть, но ощущается так хорошо — Чон тоже расслабляется и не заостряет внимания на этом, возвращаясь в ванную, чтобы накинуть на себя уже постиранную и высушенную одежду.       Видеть такого Чимина очень необычно и восхищает больше, чем его профессионализм. Чонгуку даже почти не хочется язвить, а просто с интересом наблюдать за тем, как тот спокойно готовит, умело обращаясь с ножом, нарезает овощи и мясо, обжаривая после с лапшой. — Ва-а-у, — восторженно протягивает, слыша чудесный аромат еды, которую подают ему без какой-либо неприязни, и даже не нужно пробовать, чтобы понять, что вышло вкусно, — из тебя вышла бы прекрасная жёнушка. — Заткнись и ешь молча, — обыденно проговаривает Пак, садясь напротив, лишь немного скептически глядя на то, как мужчина открывает бутылку крепкого алкоголя. — Будешь? — встав за вторым стаканом, спрашивает Чон, а в мыслях уже гадая, каков же этот мужчина, когда выпьет, и понимает, что очень хочет это увидеть своими глазами. — Нет, нужно всегда быть начеку и не терять бдительности, — ожидаемо отнекивается тот, но Чонгук не так прост. — Да брось, — обворожительно улыбается, обескураживая, уже ставя перед ним полный стакан, — нас не найдут в этой дыре, сегодня точно можно отдохнуть. Ну же, капитан, расслабься, — голос становится тише и убедительней, а то, как он произносит это обращение, не похоже на то, как это делают другие. В голосе слышатся лёгкий флирт и насмешливость, но в то же время скрытое уважение и почтение. Каждый раз Чон умудряется внести новые краски в слово «капитан», которое адресовано Чимину, так, что для того это всегда загадка и приходится думать над значением очередного тона и скрытого смысла в нём, чтобы понять Чонгука. У Чимина совершенно нет сил противиться сейчас и отказываться от того, что действительно может помочь ему снять всё напряжение, сковавшее не только тело, но и сознание. И он без лишних слов принимает стакан, залпом его опустошая под удивлённый взгляд, и закашливается от крепкой горькости, характерно кривясь. — Что это за дрянь? — Откуда я знаю, ты ведь купил, — одобрительно хмыкает Чон, повторяя за ним, распробовав на вкус, и после издаёт довольный звук, оценив хороший алкоголь и наливая им ещё. — То, что надо, после тяжёлого… жизни. Скажи, как давно ты в боевом подразделении? — С десяти лет, — нехотя, но отвечает тот, про себя подмечая, что ужин получился весьма неплох, а по телу уже приятной негой растекается жар алкоголя и сытости еды. — Ого, а все попадают туда в таком возрасте? — Кому как «повезёт». Мне — не особо, — добавляет Чимин, пережёвывая мясо. — У таких, как я, рождённых в Низине, нет выбора — детей пачками забирают четыре раза в год, иногда чаще, если случается много потерь. На Среднем уровне проходит отбор, своего рода тест, который обязан пройти каждый в шестнадцать лет. — М-м, а как насчёт Вершины? — Чонгук тоже с особым удовольствием трапезничает, не забывая отпивать спиртное, с интересом слушая капитана, желая больше узнать об этом мире. — А ты как думаешь? — ведёт бровью тот, поднимая на него глаза. — Жители Вершины неприкосновенны, могут пойти лишь добровольно, но плата за это, в основном, отречение семьи и служение в подразделении до конца жизни без возможности вернуться обратно, в роскошь и богатство. На это пойдёт либо полоумный, либо человек с сильными принципами, непреклонной волей и стойкостью духа. Такой человек, как Тэ… Чимин чуть ли не давится воздухом, будто теперь невидимые пальцы схватили за горло, перекрывая дыхание. Сердце сжимается — он совсем не собирался не то что говорить о нём, но даже думать не хотел в этот вечер, наоборот, желая унести мысли и эмоции далеко от этого имени. — Как Кристофер, — выпивая алкоголь, договаривает тот, делая вид, что прокашливается. В то время как Чонгук незаметно прищуривается, но решает сейчас ничего не спрашивать, видя, что не время, что язык у Пака недостаточно развязан для темы об этом загадочном капитане Ким Тэхёне. Это он оставит на «десерт». — Да ладно? — охает мужчина, притворяясь, будто не слышал заминку. — Крисик с Вершины? А я-то думаю, чего рожа у него всегда такая высокомерная и смотрит на меня, будто я ничего из себя не представляю. — Серьёзно? — криво ухмыляется другой. — А ты что, неужели что-то из себя представляешь? Только если клоуна. — А вот это оскорбительно, — с такой же ухмылкой проговаривает Чон, не сводя с него хитрых глаз. — Хотя мне льстит, что ты считаешь меня смешным. Капитан, — и снова это заигрывающее мурчание в голосе, от которого, почему-то, Чимину не по себе, — разве ты не проявляешь ко мне хоть чуточку симпатии? — С чего бы? — выразительно изгибает бровь тот, расслабленно откидываясь на спинку стула. — Я же обаяшка, — расплываясь в милой улыбке, Чонгук хлопает ресницами, делая невинный взгляд, что никак не вяжется с его действительно брутальным и, чего таить, сексуальным внешним видом. — Ты идиот, — вздыхает Чимин, но вновь находит его забавным, отчего слегка приподнимает уголки губ. — И ходячая катастрофа. Как только ты появился, сразу всё начало идти наперекосяк. — Вот не надо на меня скидывать дерьмо этого вашего сраного мира, о котором я всё ещё мало что знаю, но, по крайней мере, теперь многое понимаю, — задумывается мужчина, опустошив стакан и обновляя им двоим. — Мечта об идеальном мире научно-технологического прогресса, где жизни людей должны были быть совершенны, где не должно было быть места голоду и бедности, обвалилась по причине халатности и застеленных утопической пеленой сознаний. Утопия канула в антиутопию. — Верно, — согласно кивает другой, слушая его с нарастающим увлечением и желанием подключиться к монологу. — Апокалипсис в своём истинном проявлении. Довольно романтично c точки зрения литературы. — Хах, ты так считаешь? — после хриплого смеха, спрашивает Чонгук. — Дословный перевод слова «апокалипсис» означает «откровение», и тут вопрос: почему же кончина человечества является откровением? — капитан выжидающе смотрит, и мужчина, невольно подвиснув, понимает, что вопрос не риторический. — Ну-у-у, ведь в самом конце, обычно, всплывает вся правда и всё становится понятным? — предполагает он, пожимая плечами. — Наверное, мировая катастрофа стала откровением о безалаберности людей, открыв им глаза на то, что они же сами и натворили. — Да, — с каким-то удовлетворением кивает Чимин. — Откровение — это конец старых заблуждений, в которых жили люди в иллюзии красивого, идеального мира, и начало новых истин: некрасивых, грязных, жестоких, несправедливых. Апокалипсис пусть и является концом света, но из этого конца зародился новый мир, перевернувшийся с ног на голову, из утопии в антиутопию. — И что же в этом романтичного, м? — с лёгкой ухмылкой любопытствует Чон, опирая подбородок о руку, неотрывно глядя на него. — Хотя знаешь, это действительно романтично: в творящемся хаосе, после конца света, когда человечество на грани истребления, двум людям сидеть в маленькой квартирке, расслабленно пить алкоголь и тихо философствовать. — Романтично вместе танцевать в этом хаосе, зная, что этот танец на одной могиле, а то, что ты сказал, просто попойка двух почти незнакомых людей, — и всё же Чимин улыбается. Это было красивое и невесомое движение пухлых губ, но так сильно преобразившее серое и хмурое лицо, заставляя Чона впервые испытать какое-то зарождающееся волнение в груди, от которого тоже хочется улыбаться. — Тогда как насчёт узнать друг друга и потанцевать, капитан Пак? — его голос непроизвольно становится тише, будто он предлагает нечто опасное, таинственное, вызывающее, а тёмные глаза заманчиво блестят во мраке комнаты, освещённой одной несчастной тусклой лампочкой. — Нет, даже не пытайся, — категоричное, но не строгое, будто даже мягкое, но, конечно, оно такое из-за спиртного в крови. — А что до романтизма апокалипсиса… — будто меняя тему, переключается Чимин, делая ещё глоток из стакана. — Ведь даже в гнилом мире, утопающем в лживых убеждениях, бесчестности и даже бесчеловечности, есть личности, противостоящие всему этому. Те, в ком теплится надежда на исправление и спасение мира, на искупление ошибок прошлого — они противостоят несправедливым устоям своими ценностями и взглядами, сильным характером и несгибаемой волей. — Да, это довольно романтично, — соглашаясь с его словами, Чон уходит в свои мысли, ещё раз прокручивая его слова в голове, уставившись на бутылку на столе, в которой осталось около половины.       Чимина так приятно размаривает алкоголь и эта, на удивление, интересная и невозмутимая беседа с оказавшимся весьма смышлёным компаньоном. Он не думал, что этот ребячливый, самодовольный и вечно заигрывающий мужчина может быть таким — этим вечером они оба открывают друг друга с иных, новых для них сторон. Как бы то ни было, несмотря на загадочную и нечеловеческую силу и способности Чонгука, на его приступы и вспышки агрессии, бесконтрольность его эмоций, рядом с ним Паку спокойно. То ли потому, что он знает, как его усмирить, и уверен в том, что он действительно способен утихомирить зверя внутри Чона, то ли потому, что прямо сейчас он просто очень расслаблен и у него нет сил быть напряжённым, оставаться начеку или подозревать его в чём-то. Этим вечером он на самом деле позволяет себе отпустить всё, скинуть с плеч непосильный груз капитана элитного отряда, снять с себя ношу закапывающих воспоминаний и потока ненужных мыслей. Но что самое главное — сбросить маску. Маску бесчувственного сильного человека, режущего холодом и строгостью, от которого исходит лишь стальная, несгибаемая уверенность. Ужин доеден, бутылка крепкого алкоголя, похожего на отличный выдержанный коньяк, приближается к опустошению, разум бы улетучился, если бы не темы разговоров. Они обсуждают систему нынешнего мирового строя и его правление, Высших, боевое подразделение, вольный город. И Чонгук ближе подбирается к сути. Всё оказывается на поверхности: власть. Высшие вцепились в неё, утопая в море отчаяния и ужаса. Разглядели во власти, в подчинении себе людей спасение. Они быстро скоординировались, создали Совет и уняли творящиеся беспорядки. Они смогли остановить бурлящую лаву всепоглощающей паники, бесчинства и волнения, перерастающие в безнаказанные преступления, что творили люди в страхе и непонимании происходящего в мире. Страх преследовал их, вёл их и управлял ими, и тогда Высшие пришли ему на замену. Сперва как герои, как надежда на будущее и выживание, а после установили законы и наказания за нарушения порядка, тем самым нагоняя новые страхи. А люди в страхе — пластилин. И Высшие это прекрасно знают, продолжая лепить из него города с системой разделения классов для «сохранения порядков и спокойствия среди человечества». Но на самом деле — для сохранения собственной власти, питающейся страхом. — … а многие люди просто боятся свободы, что есть в вольном городе, — неспешно проговаривает Чимин, больше опираясь корпусом о стол. — Высшие же боятся, что этот страх может пропасть, и тогда они потеряют свою власть, свой авторитет, своё всё. Они не хотят равных прав для всех людей, их пугает мысль о своевольности народа и возникновении городов, подобных Ханшаю. — Кто же тогда руководит этим городом? — Чонгук за это время нагло и бессовестно придвинул к нему свой стул, сидя с ним настолько близко, что они почти соприкасаются ногами и руками. — Народный парламент, — чуть ли не прыскает со смеху капитан, опасно пошатнувшись, заставляя другого вытянуться в лице от этого. — Конечно, не без участия Высших: они просто не могут не всунуть свой нос в дела чужих городов, желая даже здесь чувствовать себя авторитетом. — Можно было догадаться, — кивает тот, подливая ещё горькости, ставшей уже сладостью, с грустью подмечая, что осталось лишь на два стакана. Чимин действительно благодарен ему — это даже выражается во взгляде, сбивающим с толку. Но ему хорошо сейчас, голова легка и пуста, язык сам собой развязывается для разговоров на различные темы, в глазах смута и иногда вещи перед ним плывут, но лицо совсем рядом остаётся чётким. Оно такое… необычное. Притягивающее к себе. Пак не осознаёт, что творит, будучи безрассудным под алкоголем, задумчиво хмурясь и очень даже мило, по мнению Чона, поджимая губы, он вдруг берёт лицо застывшего мужчины в свои ладони. И начинает рассматривать: пристально, сосредоточенно, касаясь пальцами красивой смуглой кожи, серьги-штанги на его брови, а после опускается к колечку на проколотой губе. Чонгук понимает, что не дышит. Внутри всё сдавливает от непривычных ощущений, и он ловит себя на пугающей мысли, что к ним очень быстро и легко можно привыкнуть. Как вдруг Чимин бесцеремонно раскрывает его рот, приподнимая верхнюю губу, с видом научного деятеля разглядывая его зубы, даже трогая заострённые клыки. — Эм… капитан? — смешно шепелявя из-за неудобно раскрытого рта и чужих пальцев на зубах, удивлённо спрашивает тот. — Да что же ты такое? — всё с тем же выражением лица, которое выдаёт его опьяненное состояние стеклянными глазами и лёгким румянцем на щеках, Пак продолжает трогать лицо мужчины, его волосы, уши, переходя к шее, нащупывая дёрнувшийся кадык и принимаясь теперь щупать его накачанные руки, при этом всём приговаривая: — Никаких внешних признаков мутации… никакой деформации… выступают вены, есть волоски, даже кожа человеческая… — Может, это потому, что я человек? — с усмешкой в голосе и кривой ухмылкой на губах язвит Чонгук, склоняя набок голову. — Ты самый нечеловечный человек, которого я знаю, — будто бы дуясь, выдыхает Чимин, в последний раз возвращаясь к его лицу, пальцами расширив один его глаз, пристально глядя в него, разочарованно бурча себе: — И глаза человеческие. — Можешь потрогать и проверить ещё кое-что, — внезапно в этих самых глазах загорается игривый огонёк. — Что? — Пак присасывается к стакану, допивая всё содержимое и икая, уже не кривясь от крепости алкоголя, глядя на мужчину затуманенно, спрашивая почти невинно, не догадываясь поразмыслить над значением его слов, хотя уже прекрасно знает про его бесстыдство. Чонгук берёт его запястье, сжимая несильно и прислоняя к своей крепкой груди, вынуждая Чимина замереть, а опьянённый разум начинать мыслить. Рука капитана под руководством чужой скользит по ощутимым кубикам пресса, который тот видел ранее своими глазами, а после ниже до пупка. Когда горящая ладонь оказывается в опасной близости от паха мужчины, куда её будто намереваются положить, до Чимина доходит. Доходит так, что он, кажется, трезвеет. Он вмиг напрягается всем телом, брови взмывают вверх, а рука сжимается в кулак, который бьёт прямо в солнечное сплетение, отчего Чон делает хриплый болезненный стон, смешивающийся с ребяческим смехом, и сгибается пополам. — Какой же ты невыносимый, бесстыжий, нахальный, распущенный, похабный засранец! — возмущённо пыхтит Пак, чувствуя, как кровь приливает к щекам: не то от градуса после выпитого, не то от раздражения подобным поведением, не то от смущения, взявшегося непонятно откуда. — Это самый большой комплимент в мою сторону, который я слышал от тебя, — всё ещё глупо хихикая, Чонгук корпусом опускается больше к поверхности стола, глядя на забавного в таком состоянии Пака. — Ты так очарователен, когда смущаешься. — Я не… — давится воздухом от стыда тот, а в шальных глазах пляшут бесы. — Я не смущаюсь, идиот, я злюсь. Они молча смотрят друг на друга, а после вдруг начинают беззаботно смеяться, принимая подобное поведение мужчины за шутку и будучи расслабленными и развязными от алкоголя в крови, уже хорошенько давшим в голову, да и от, в целом, не такого уж и плохого вечера с интересными разговорами. Чимин не помнил, когда в последний раз был таким: когда спокойствие было безмятежным, а не натянутым, когда он смеялся искренне, пускай и негромко и немного, когда не чувствовал тяжести в груди. И парадоксально, но из-за этого же состояния на него нападает тоска, тянущая сердце к позвоночнику. Слишком резко он меняется в лице, рассеянный взгляд притупляется ещё больше и в нём, если приглядеться, можно заметить блеск влаги. — Давай допьём и будем спать, — тихо проговаривает Пак, прикрыв глаза. — Действительно выматывающие были дни. Чонгук лишь согласно кивает, до этого игнорировавший навалившуюся слабость. Бутылка уже пуста, когда они чокаются полными стаканами и выпивают спиртное, что помогло забыться и ощутить невесомость. Чимин встаёт, нелепо пошатываясь, совсем не чувствуя ватных ног, чуть не сшибает поднявшегося следом мужчину, удержавшего его за руки и придержавшего за талию. И оба выпрямляются, оказываясь друг напротив друга так близко, что можно было бы коснуться носами при одном неверном движении. Как же Паку в один момент становится жарко, душно, влажно, плохо. Очень плохо, потому что он чувствует напряжение между ними. И нет, не злости или раздражения — напряжение совсем иного, более интимного и страстного характера, заставляющее живот скрутиться в спазме, тело бросить в жар и ощутить собирающуюся вязкую слюну. А ведь чуть ли не с первой встречи между ними тлело это чувство, которое словно проверяет каждого на прочность и выдержку. И каждый готов был сорваться, отбросить всё и унять это напряжение, поддаться соблазняющей тяге и отдаться животным голодным желаниям. Вот только Чимин резко делает шаг назад от уже было склоняющемуся к нему мужчины, отворачивая голову и поджимая губы в тонкую полоску. Даже в таком ослабленном, опьянённом состоянии и нетрезвом уме, в котором мысли путаются и невозможно ясно мыслить, даже под тягой желания полностью забыться в физической близости и получить разрядку, он не может этого сделать. Это слишком грязно, низко, неправильно для него. Он не может так поступить, просто не может пересилить себя и закрыть глаза на только затягивающуюся рану. Ничего не говоря, Чимин плетётся к небольшой кровати в углу квартиры под завешенными окнами, несуразно плюхаясь на неё и тут же сворачиваясь в клубок лицом к стене. Чон стоит ещё некоторое время, перебарывая себя, своё такое же подвешенное состояние, что было на грани, его, наоборот, только алкоголь сдерживал от бесконтрольных эмоций, притупив их, действуя подобно морфину. Он также молча ступает следом и садится на пол у кровати, запрокинув назад голову, уместив её на краю. — Кто такой капитан Ким Тэхён? — тихо задаёт интересующий его вопрос, отражающийся эхом в стеклянном сознании неподвижно лежащего Пака. Чон уверен, что ответ на него он может получить только сейчас, в этой ситуации. — Он был бойцом и командующим подразделением особого назначения, — сам себя не слыша, будто говоря не своим голосом, на собственное удивление, спокойно отвечает тот. — Что с ним случилось? — «был» говорит само за себя, да и можно было догадаться, судя по тому, кто он, но всё равно это вырывается само по себе. — Погиб на задании, — хрипит Чимин, весь сжимаясь, обхватив себя руками, а плечи предательски подрагивают. — Кем он приходился тебе? Капитан ожидаемо молчит. Тишину четырёх стен разбавляет лишь его тяжёлое дыхание. Чонгук уже и не надеялся получить ответ или услышать хоть что-то от него, потому, закрыв глаза, позволяет себе расслабленно развалиться на полу, опираясь о низкую кровать, как вдруг чёткий слух улавливает еле слышный шёпот, будто не предназначавшийся никому постороннему, лишь самому себе: — Самым родным человеком, моей опорой, моим смыслом…