Love grave

      Тёмный переулок на окраине вольного города, совсем близко к границе, к городской стене с барьером под электрическим напряжением, тронь который — и сразу не жилец. От него исходит неприятное потрескивание, что хорошо слышно из-за могильной тишины: люди не решаются подбираться так близко к границам города, и сам район уже наполовину нежилой, наполняют его бродяги да те, кому некуда больше идти. Потому-то здесь и собралась часть элитного отряда особого назначения, чтобы уберечь себя от внимания лишних глаз и ушей. А с ними и тот самый спасённый из плена парень, которого узнала Роуз — это был Чон Хосок, личный агент Ким Намджуна и главный его информатор. В центре стоит прибор связи с голограммой задумавшегося Высшего, пока кто-то скучающе дремлет, кто-то придаётся раздумьям, нервно дёргает ногой или ходит туда-сюда. Из того, что им сейчас известно: кто-то уже открыто препятствует им, настроившись враждебно. И этот неизвестный явно намерен найти лабораторию, только вот наверняка с совсем иной целью, не той благородной, которую преследует отряд. — Это какой-то больной фанатик: как он собирается контролировать бистов? — выразительно изгибая бровь, складывает руки на груди Крис, ему это показалось фальшивым запугиванием. — Я же сказал, что задал ему тот же вопрос, — тихо проговаривает хмурый и задумчивый капитан. — На что получил ответ об их «создании»… — Бред, не может быть, чтобы этих тварей создали, — хрипит Юнги, сидя на каком-то ящике, то и дело бросая косые взгляды на избитого Чимина. — Просто как? Это ведь мутация в гене, модификация генных клеток после катастрофы — бистов миллионы, а ещё больше убитых ими людей. У Пака запястья перебинтованы и на лице кровоподтёки, досталось ему куда больше, чем Мину, которого чуть не забрали с собой противники. Но при всём этом капитан Пак не теряет своей лидерской мощной ауры, той самой, величественной, заставляющей довериться ему в его должности и не усомниться в его силе и профессионализме. Удивительно, как же гармонично дополняет его самого, его образ сидящий на корточках рядом с ним мужчина, ещё больше увеличивая властность и неоспоримое лидерство того. Эта картина действительно со стороны может вызывать тихий восторг, смешанный с чувством страха: опасный дикий пёс покорно сидит у ног своего хозяина, будто готовый любому глотку разодрать по его приказу. — Но и утверждать, что тот лгал или ляпнул невпопад, мы не можем, — отвечает Пак, почёсывая переносицу. — Если бистов на самом деле создали искусственно… — подаёт голос, в котором ощущается явная тревожность, тихий до этого Намджун. — Нет, у меня есть одна страшная догадка, но даже говорить её вслух кажется мне опрометчивым. Я должен кое-что проверить, вынужден отключиться. Хосоку опасно оставаться одному в Ханшае, забирайте его с собой и завтра выдвигайтесь в путь, но будьте осторожны. И Высший покидает канал связи, оставляя всех в молчании и бесконечных мыслях. Чонгук, признаться, сам задумывается над ситуацией и полученной информацией, не ожидая, что подобная миссия не просто заинтересует его, но и заставит напрячься. Всё складывается весьма запутанно и будоражаще опасно. Конечно, он сразу понял, о какой догадке Намджун говорил: до катастрофы кто-то "играл" с генным кодом, проводил эксперименты и смог уже что-то создать или почти достичь в этом успеха, но произошло то, что произошло — вместе с выбросом опасных химикатов вылетели и частицы, которые модифицировали искусственно, и они повлияли на человеческий ген в таком катастрофичном масштабе. И, судя по полученным данным, они и отправляются, видимо, в ту самую лабораторию, в которой, предположительно, создали нечто, повлекшее за собой истребление человечества. — Раз этот мужик пытался узнать местоположение этой лаборатории, это значит, что там действительно есть что-то важное, — делает вывод Чон, с чем все остальные молча соглашаются. — Отправляемся в шесть утра, путь не близкий, опасный, придётся пробираться через каменные джунгли заброшенного города, отдохните как следует, — серьёзным тоном произносит Чимин, решая дать больше времени своему отряду на сон. Те одобрительно кивают и спешат вернуться в свои временные жилища: Крис и Роуз забирают с собой Хосока, прощаясь с остальными, а девушка любезно отдаёт Чону с загоревшимися глазами пачку с несколькими сигаретами. — Капитан, что у нас сегодня на ужин? — чуть ли не урчит тот, закурив и подняв голову, хитро глядя на него снизу вверх. — У меня рис с курицей, а у тебя — не знаю, — спокойно отвечает тот, не удостоив его взглядом. — Ну, капитан, ну проявите ко мне хоть капельку сострадания и доброты! — Тебе не кажется, что слишком уж огромные «капельки» я и так к тебе проявляю? — выразительно изгибает бровь Чимин, не контролируя поползшие вверх в ухмылке уголки губ. Одно тихое слово, брошенное с ощутимым презрением, даже ненавистью и злобой, в момент меняет всю атмосферу, заставляя Пака замереть в охватившем его холоде, а Чона переместить свои тёмные глаза на источник этого слова. И было понятно, кому предназначалось «отвратительный» из уст Юнги, который осуждающим взглядом буравит капитана. — Тебе есть что сказать? — стараясь быть как можно сдержанней, спрашивает Пак. — Видимо, точно не поблагодарить за спасение. — Мне незачем благодарить тебя, ведь это для капитана само собой разумеющееся, — холодно бросает мужчина. — Ты просто отвратительный. И, без объяснений, резко разворачивается и уходит. А Чимин при этом кулаки сжимает, жестом указывая поднимающемуся с корточек Чону оставаться на месте. Он быстро догоняет Юнги уже за углом старого обшарпанного здания, хватая его за плечо. — Хватит, — хмуро процеживает, пока другой вырывается, отпрянув от него брезгливо. — Хватит вести себя так. — А как мне вести себя? Играть с тобой в товарищей? Поощрять тебя и восхищаться тобой? — в его голосе разъедающий яд. — Ты лживая эгоистичная сволочь, строил из себя такого страдальца после того, как не стало Тэхёна, а теперь уже таскаешься постоянно с этим преступником. — Что…? — ошарашенно замирает Чимин, сердце болезненно сдавливает при упоминании этого имени, но быстро берёт себя в руки и уже твёрдо произносит: — При чём здесь он и Чон? — При том, что ты смазливая сука, что лишь пользовалась чувствами Тэхёна к себе, а сейчас и перед преступником задом вертишь… Капитан Пак всегда старается быть спокойным и сдержанным, быть выше своих эмоций, сильнее своих чувств — иначе, проявляя слабость, он не справится ни с собой, ни с этим миром. Но сейчас он позволяет слепой ярости захлестнуть себя. Глаза застилает гневной пеленой — и хорошо поставленный удар мигом достигает челюсти пошатнувшегося Мина. — Ублюдок! Все те возводимые внутренние барьеры рушатся в одно мгновение, все те сдерживающие цепи разрываются, отключенные эмоции проявляют себя, обнажая нутро Чимина. Его такое слабое, жалкое, уродливое для него нутро — в этом весь он. И созданный образ рассыпается, давая ему самому понять, что ему не скрыть этого, не скрыть себя, как бы он не пытался, как бы не старался обжигать бесчувственным холодом — он сам себя сжёг в этом холоде. Пак в гневе бьёт не успевающего реагировать Юнги ногой в живот, и они оба вступают в схватку, каждый раз блокируя новые удары друг друга. Но через какое-то мгновение их двоих оттягивают в разные стороны: раскрасневшегося Мина держат по бокам не успевшие далеко отойти Крис и Роуз, а рычащего Чимина хватает за руки Чонгук, заводя их за спину. — Сукин ты сын, как ты смеешь говорить такое?! — вырывается капитан, продолжая издавать гортанное рычание. — Я, блять, никогда не пользовался Тэхёном, никогда! Я убью тебя, если ты ещё раз скажешь подобное! Высунь уже голову из задницы и пойми, что надо двигаться дальше: его не вернуть, уже ничего не исправить, как и того факта, что он был со мной… Юнги раскрывает рот, задыхаясь от нехватки воздуха и давясь вставшими поперёк глотки словами, которые он так и не может произнести — они душат, выворачивают наизнанку и вынуждают сжать челюсти. Он грубо отпихивает от себя взволнованных членов отряда, в последний раз прожигая в часто дышащем Паке дыру своим тяжёлым ненавистным взглядом, и уходит прочь. — Капитан?.. — осторожно спрашивает Роуз, неловко переводя на него взгляд, а после и на отрицательно мотнувшего головой Чонгука за его спиной, всё ещё крепко держащего его за руки. Тот одними губами произносит: "Уходите, я сам". И Крис лишь слегка дотрагивается до плеча девушки, безмолвно зовя за собой, понимая, что больше здесь делать нечего, и они быстро растворяются в темноте ночи. Сознание Чимина постепенно проясняется, возвращая ему способность вновь контролировать себя, и когда вместе с тем выравнивается его дыхание и сердцебиение, Чон отпускает его, отходя на шаг и внимательно глядя на него. — Чёрт, — тихо хрипит Пак себе под нос, ладонью проводя по волосам, зачёсывая их назад. Как же стыдно и от самого себя тошно: он не просто дал себе слабину, но и позволил остальным это увидеть, показать себя с такой жалкой стороны и стать свидетелями ситуации, касавшейся только троих людей. Понурив плечи и опустив голову, Чимин также спешит вернуться во временное укрытие, зная, что Чон без лишних слов последует за ним.       Признаться, капитан думал, что мужчина не оставит его без пары колких фраз или хотя бы будет спрашивать о случившемся, но он со скучающим видом ушёл на балкон докуривать сигарету, которую ему пришлось выбросить во время драки. Чимин не хотел пить приобретённое Чоном спиртное, но, казалось, ему просто необходимо сглотнуть вязкий ком противных чувств и опустошить голову, потому делает сразу пару больших глотков, а после идет в ванную и умывает лицо холодной водой, глядя на себя в зеркало, оперевшись о раковину. «Жалкий». Да, он действительно так жалок, что хочется рвать и метать. Плакать и кричать, биться головой, напиться, раствориться, забыться. Собственное отражение не узнаёт: на него смотрит не капитан Пак, а чёртов слабак Чимин, позволивший эмоциям взять над собой верх. Разбитый и слабый, он осматривает своё лицо и вновь хлещет на себя холодной водой, сделав еще пару глотков алкоголя, а после медленно плетётся на балкон, становясь рядом с курящим мужчиной. В какой именно момент Чимин начал чувствовать себя спокойно, находясь рядом с ним? Наверное, всё началось в шахтах: тогда он понял, что может обуздать нрав Чонгука, его характер, даже его силу и вспышки агрессии. Осознание собственной власти над кем-то действительно заставляет чувствовать себя уверенней и спокойней. А после того разговора, тех рассуждений и откровений в ночи под градусом алкоголя Пак и вовсе чувствует доверие к нему. — Будешь? — спрашивает Чон, протягивая ему сигарету, которую, не задумываясь, берут и закуривают, а после мужчина вдруг продолжает непринуждённо: — Так значит, Юнги был безответно влюблён в Тэхёна, а тот выбрал тебя, и с тех пор он ненавидит тебя. — Ты догадливый, — горько хмыкает Чимин, опуская взгляд и делая затяжку. — Просто наблюдательный и умею анализировать, — пожимает плечами, ведь это казалось очевидным, и сейчас его охватывает любопытство. — И что… разве тебе не противно? — этот неожиданный и настороженный вопрос заставляет Чона вскинуть брови и посмотреть на него. — Что мне должно быть противно? — Отношения между двумя мужчинами, — неуверенно проговаривает Чимин, и другой в ещё большем удивлении полностью поворачивается к нему. Чонгук впервые видит капитана таким: растерянным, неуверенным, робким, будто вздрогнувшим от своих же слов. И как же мужчине не понравилась собственная реакция на это. Ведь грудную клетку сжало, по коже прошлись мурашки, а внутри возникло желание защитить и успокоить... Чонгук не чувствует неприязни к капитану, даже уважает его, но при этом всё равно у него всегда в голове прокручиваются возможные будущие события, среди которых всегда есть сцены его побега, при котором придётся сражаться с Паком или вовсе убить его. А теперь же он стоит на расстоянии вытянутой руки от него и, чёрт возьми, чувствует влечение, дурманящее разум, и желание коснуться. Но он лишь хмыкает, разворачивается спиной к ограждению балкона, держа сигарету между пальцев и выдыхая дым вверх. — И? Мужчина, женщина, разумный андроид — какая разница? Люди сами загоняют себя дурацкими предрассудками, чувства неподвластны человеку: они управляют им, а не наоборот. — И это ужасная ошибка, — вздыхает Чимин, прикрыв глаза, вновь делая голос бесстрастным. — Чувства делают людей жалкими, слабыми, глупыми. Из-за них совершаются ошибки, из-за них человек страдает и слабеет. — Но при этом ты был счастлив с Тэхёном, разве нет? — выразительно изгибает бровь тот, чуть склоняя набок голову, замечая, как дрожит рука капитана, приближающая сигарету к губам. — Не это ли делает нас людьми — ошибки ради глотка счастья? Или страдания после эйфории чувств — человеку нужен человек, будь то ради счастья или боли. Всё равно эти два чувства очень опасно граничат между собой. Чимин молчит, не может ничего ответить, поражённый словами, которые и не думал услышать от этого мужчины. Его пробило током, пригвоздил к земле ещё самый первый вопрос, заставивший испытать череду эмоций: от кольнувшей боли, сменившейся мучительно сладостной теплотой, до вспышки злости. В то время как Чон внимательно смотрит на него, будто изучающе, слегка прищурившись, продолжая любопытствовать: — Так что же, этот мужчина сделал тебя счастливым на момент, когда вы были вместе? И ты всё ещё любишь его…? — Заткнись, — внезапно резко и грубо обрывает Пак, больше не выдерживая, метнув на него предупреждающий взгляд, сжимая кулаки. — Заткнись и не смей больше говорить подобного, ты не имеешь никакого права спрашивать такое. — Тебе всё ещё больно или просто неприятно вспоминать? — не унимается тот, сам не зная, чего добиваясь. — Неужели так и не можешь отпустить? Это была любовь или привязанность? — Ты… — вместе с рыком Пак вдруг хватает мужчину за горло и припечатывает к стене балкона. — Закрой свою собачью пасть! — Оу, капитан, вот и упала маска твоего холодного спокойствия и безэмоциональности, — расплывается в наглой улыбочке Чонгук, нисколько не думая сопротивляться, ему, казалось, это было в удовольствие. — Таким ты нравишься мне больше: можешь сжать пальцы сильнее. От его подначиваний у Чимина кровь закипает, и пальцы действительно ещё больше сжимаются на шее Чонгука, который лишь шире улыбается, издавая не то судорожный вздох, не то… стон. — Не сдерживайся, капитан, — будто вызывающе шепчет мужчина, опуская свою ладонь поверх его, вынуждая ещё больше обхватить собственное горло. — Ты ведь хочешь сорваться, хочешь выпустить пар, эмоции, чувства, хочешь взорваться и освободиться от всего скопившегося внутри… Его сильно бьют головой о стену так, что, казалось, у любого другого посыпались бы искры из глаз и разбился бы затылок. Но Чонгук не "любой другой": в его глазах вспыхивает неизвестный огонь, а на губах застывает всё та же неоднозначная улыбка. Ему нравится это. Так чертовски нравится, что сам не ожидает этого, с вызовом и необузданным желанием глядя прямо в наливающиеся кровью глаза напротив. Чимин разгорячен так сильно, что перестаёт контролировать себя, перестаёт думать, ощущать самого себя: внутри ураган сменяющихся друг за другом эмоций, которые сдерживать уже невыносимо. Ему больно, он в гневной ярости, его накрывает тоскливой мукой и необузданным жаром, ему плохо и хорошо, его выворачивает наизнанку. И он не понимает, как справится с этим состоянием, продолжая сжимать шею мужчины, чья ладонь накрывает его руку, и хочется не то задушить его, не то положить эту его руку на собственную шею и быть задушенным самому, не то сломать эту конечность. Вот только ничего из этого не успевает случиться, ведь Чонгук слишком неожиданно, слишком резко притягивает Чимина к себе и сталкивается своими губами с его. Сразу так грубо и требовательно сминает их, проникая языком между ними с вызовом, дразня и при этом заставляя вступить в эту борьбу вместе с ним. У капитана глаза расширяются, сердцебиение на мгновение замирает и после в разы учащается, когда до него доходит происходящее. В голову ударяют не только те жалкие глотки крепкого алкоголя, выпитые ранее, но и вся та буря чувств и эмоций, охватившая его, в желании, наконец, выплеснуться наружу. И стягивающийся узел внизу живота подсказывает отличный способ выбросить всё это из себя, сорваться, отвлечься, утонуть в иных ощущениях и эмоциях. Однако злость превышает всё, заставляя Чимина напрячься и с силой оттолкнуть от себя мужчину, больно ударив его коленом в живот. Но не ожидал, что это лишь ещё больше возбудит Чонгука, ухмыльнувшегося и схватившего его за запястье и талию, резко прокрутившись. И теперь он сам его прижимает всем своим телом к стене, вновь вгрызаясь в пухлые губы до крови. Жалкое сопротивление заканчивается, когда Пак млеет от подобной грубости и ощущения горячего тела, что вжимает в себя, упираясь твёрдым возбуждением ему в пах, где слишком предательски становится жарко и тесно. Отголосок здравого смысла, бьющийся в истерике в сознании, вопит Чимину нажать на кнопку электрошока, пустив разряды по телу мужчины, и отбросить его от себя, нацепив на него намордник и наручники. И он понимает, что это необходимо сделать, что Чон преступник со скверным характером, что тот даже не нравится ему и никак не может нравиться, что они не должны этим заниматься… но чёрт возьми, почему же Пак ничего не может сделать? Почему позволяет так страстно сминать свои губы, так жадно трогать его тело и так властно вжимать в стену? Почему это так сильно заводит, заставляя рассудок отключиться и полностью отдаться во власть ощущениям? Чимин гортанно рычит, предпринимает жалкую попытку оттолкнуть мужчину, который нагло и чертовски сексуально ухмыляется в его губы, продолжая языком толкаться в его рот, и скользит ладонями на его ягодицы. Чон без колебаний сжимает их и рывком подхватывает того, поднимая выше, вынуждая обхватить свою талию ногами. — Ах, капитан, — с вызывающей мольбой хрипит он, так сладостно растягивая обращение и отстраняясь от пылающих искусанных губ, вызывая дрожь по обмякшему телу Пака, — я ведь сказал в нашу вторую встречу, что мне понравилось быть между твоих ног. — Ты идиот, — кратко и всё ещё злостно бросает тот, не слыша себя из-за собственного сердцебиения, пытаясь выровнять дыхание, сжимая кулаки на мужских плечах. — Отпусти меня и прекрати это немедленно, долбанная псина… — Чимин, Чимин, — смакуя имя, ещё крепче сжимая дрогнувшее тело в своих сильных руках, Чон продолжает вжимать его в стену на весу, — ты говоришь такое, но при этом дрожишь от возбуждения. Разве ты не хочешь выплеснуть всё из себя, расслабиться, сорваться…? Он склоняется к шее капитана, проводит языком по кадыку и мажет губами чуть ниже, всасывая тонкую и чувствительную кожу, после прикусывая, заставляя того непроизвольно запрокинуть назад голову и схватиться за чужие предплечья. Пак не может ничего с собой сделать, не может контролировать собственное тело, отзывающееся на близость мужчины, чего таить, безумно сексуального, возбуждающего, красивого. И уже больше не может ни сдерживаться, ни слушаться вопящего рассудка. — Зачем ты это делаешь? — хрипит низко, будто в последних попытках убедить себя в чём-то. — А я думал, что ты достаточно взрослый, чтобы знать, для чего люди это делают, — выразительно изгибает бровь Чон, хитро прищурившись, заглядывая ему в глаза, так смело, бесстыже, и прямо произносит: — Я, блять, просто хочу тебя. Я так хочу тебя, что не могу больше придерживаться роли глупого и послушного щеночка. Мне тоже нужно выплеснуть всё скопившееся внутри, отвлечься и получить разрядку — я не машина, не робот, а такой же живой человек, как и ты. И я знаю, что тебе это тоже необходимо. Так что, капитан, как насчёт заключить ещё один уговор и помочь друг другу? В его взгляде томное, пленяющее возбуждение, его руки крепко и властно сжимают тающее от подобного тело, и Чимин с сожалением понимает, что всё его нутро отзывается на слова мужчины взаимным ноющим желанием. И, словно подтверждая их, тот делает имитацию толчка. Плевать. На всё плевать в этот момент, когда Пака захлёстывает волна возбуждения. Он, наконец, срывает оковы, позволяя себе откинуть все мысли и чувства, отдаться настоящему, своим ощущениям в данный момент, без прошлого и будущего, не думая ни о чём. И он сам впивается в чужие губы с поцелуем, полным жадной страсти, и до крови кусает их, когда попытаются ухмыльнуться. Чонгук не успевает удобнее подхватить его под бёдрами, потому что Чимин ловко изворачивается, хватает того за волосы. Он спрыгивает на землю и опять сам прижимает его к стене, не переставая вгрызаться в его губы, ведя своеобразную борьбу сталкивающихся языков. Он тянет его за волосы и ведёт в квартиру, толкает в грудь, заставляя упасть на кровать, и только залезает сверху, как мужчина резко меняет их положение, вжимая его лицом в постель и обхватывая за талию. От такой позы Чимин случайно прогибается в пояснице и выставляет вверх задницу, в которую Чон с хищной ухмылкой толкается пахом, склоняясь к его уху. — Полегче, капитан, в постели я не позволю тебе командовать… — Это мы ещё посмотрим, — с полустоном хрипит тот, опьянённый возбуждением, тут же предпринимая попытку ударить его локтем в висок, но тот, предвидев это, задерживает его руку. И Пак тогда, не растерявшись, затылком бьёт его по носу, вырываясь из захвата, обхватывает его сильными ногами и в излюбленном приёме переворачивает его на спину, властно целуя, наспех расстёгивая пуговицу его штанов и ширинку. — Не смей болтать, иначе я заткну тебя намордником, — строго и предупреждающе произносит он, безжалостно сдавливая в ладони через нижнее бельё внушительных размеров твёрдый половой орган застонавшего мужчины. — Дай хоть растянуть тебя, — горячо бросает тот, опуская руки на ягодицы и сжимая их в призыве. — Растягивай. И отсасывай. У Чонгука глаза загораются от этого приказного тона, этого властного взгляда и вида капитана, который сам ложится и снимает штаны, потянув того за майку. Срывает с его губ глубокий, мокрый поцелуй, а после бесцеремонно опускает вниз, прижимая его лицо к своему стоящему члену, из которого уже сочится предэякулят. Мужчина обдаёт его своим горячим дыханием, проводит по всей длине губами, что смыкаются на головке, отчего Чимин предательски вскрикивает, закрывая рот рукой. — Хах, какой же ты чувствительный, Чимин, — издевательски воркует Чонгук, посасывая головку и глядя при этом прямо на раскрасневшегося Пака, в мыслях уже представляя, как будет втрахивать его в матрас и выбивать из него звонкие стоны, но пока позволит ему командовать собой, пока будет послушным для него. Ему нравится эта игра. Это возбуждает ещё больше, вынуждая с вожделением вобрать горячую плоть и активно двигать головой вверх-вниз. Пальцы Чимина болезненно впиваются в его волосы, давно сорвав с них резинку, высвобождая отросшие пряди, за которые крепко держит и буквально насаживает влажный рот на себя. Чонгуку нравится быть покорным для этого мужчины: не то его просто восхищает сила, харизма и ум капитана, не то это уважение к его персоне, не то просто ощущение быть во власти этого человека так будоражит кровь. Рот заполнен твёрдым членом, толкающимся то в щёки, то в стенки горла, и на мгновение лишь пустеет, когда Чон отстраняется, чтобы смазать слюнями и сочащейся предсеменной жидкостью свои пальцы, что оказываются в узкой дырочке, мгновенно сжавшейся. — Ты так жадно сжимаешь мои пальцы: что будет, когда в тебе окажется мой член? — он изгибает бровь, но и ухмыльнуться не успевает, как его голову властно опускают вниз, толкаясь своей плотью ему в рот. — Блять, соси молча, — сухо и грубо огрызается Чимин, у которого голова кругом от получаемых ощущений. Он уже очень давно не испытывал подобного, и пока ещё мысли рассеянны, сознание затуманено, а им руководит только животный инстинкт и эмоции, он не думает о последствиях, не думает о том, с кем именно занимается этим. Ему просто так хорошо, что глаза закатывает и то и дело испускает тихие стоны, от нетерпения двигая тазом навстречу опускающейся и поднимающейся голове, заглатывающей его член. Между тем Чонгук активно растягивает податливые стеночки мышц одной рукой, другой надрачивая себе, не в силах больше терпеть мучения от колом стоящего органа. Вместе со стонами ускоряются и движения двух рук, а также ещё активнее он принимается водить губами по напряжённой плоти, чувствуя приближение разрядки. Мгновение — Чимин содрогается в сладостном спазме накрывшего его удовольствия и с протяжным стоном кончает себе на живот. Мужчина несколько раз яростно проводит ладонью по своему члену и тоже изливается себе в руку и на бёдра обмякшего Пака. — А теперь иди сюда, капитан, — страстно хрипит Чонгук, хищно облизнувшись и сверкнув опасным огоньком в глазах, обхватывая его ноги и размазывая собственное семя по ним, притягивает вздрогнувшее тело к себе. И сразу же вставляет головку вновь налившегося теплой твёрдостью члена в пульсирующую дырочку, выбивая из него громкий стон. А второй Пак заглушает ладонями, когда в него толкаются в очередной раз еще глубже. — Не сдерживайся, — вновь повторяет Чон, сминая подтянутые ягодицы, а сам склоняется к его шее, оставляя яркую метку и спускается губами ниже к затвердевшему соску. — Я хочу слышать тебя, твои стоны… — А ты трахай лучше, — с вызовом рычит Чимин, впиваясь ногтями в его рельефные руки, оставляя красные следы. Эти слова срывают всевозможные сдерживающие цепи. Эти слова распаляют ещё больше, сводят с ума как одного, так и другого: Пак не думал, что сможет произнести такое этому мужчине, что будет таким открытым сейчас, уязвимым, жаждущим лишь ещё больше ощущений, чтобы забыться и скрыться от реального мира в этой эйфории. Чонгук резко переворачивает его к себе спиной, крепко держит за талию одной рукой, другой сжимает заднюю часть шеи, вдавливая его в постель и вгоняя член уже по основание. Чимин глаза закатывает от невероятного удовольствия, стоны его пропадают в постельном белье, а всё тело плавится под тяжестью и жаром другого сильного. Им чертовски хорошо. И чертовски плохо. Одновременно. Потому что в этот самый момент они выплёскивают все эмоции, всё выжимают из себя, избавляясь от накопленного внутри. То, с какой дикой, даже злостной страстью они делят постель, как Пак, сделав усилие из последних сил, буквально швыряет Чонгука на спину, сам седлая его и двигаясь в такт его быстрым толчкам, как болезненно сжимают тела друг друга, вгрызаются в губы до крови, больше похоже на борьбу. Борьбу с самими собой. У Чимина застывшие слёзы в глазах от получаемого оргазма и вылезшей наружу боли. Какой-то забитый в угол комок чувств всё ещё прорывается наружу, плача о человеке, который единственный касался его там, где сейчас лежат чужие руки, крича о том, что это неправильно, что так быть не должно и Чимин не может заниматься этим. Он ведь любил Тэхёна. Так сильно, что вместе с вестью о том, что тот больше не вернётся, пропала и часть его самого, а его сердце сначала разорвалось, а после склеилось на сгустках застывшей крови, покрывшись ледяной корочкой. И что бы он не делал, как бы не старался или позволял дальше копиться внутри удушающим эмоциям — Тэхёна уже не вернуть. А ему нужно жить дальше, бороться, идти вперёд — и какой бы не была болезненной эта правда, от неё не сбежать. И эти изуродованные самим мужчиной остатки чувств винят его же в том, что сейчас он испытывает удовольствие, что ему даже нравится то, что происходит, что он чувствует физическое влечение к Чонгуку. И это невыносимо. Невыносимо хорошо и плохо. Он опирается ладонями в рельефную мужскую грудь и насаживается на член ещё резче, громко выстанывая от шлепка по своей заднице и от того, как страстно её сминают, раздвигая половинки в стороны. У Чонгука голова идет кругом. Он словно в тумане, будто его тянут на дно тёмного океана, откуда всё глуше слышится сладкий голос капитана и всё туманнее видится его красивый силуэт. Дыра в сознании всё больше, она полностью поглощает получаемое удовольствие, что вскружило голову, и теперь его охватывает пустота. Разум похож на зеркальную поверхность, он трескается — в каждом ещё не рассыпавшемся осколке всплывают фрагменты. Какие-то ярче, другие более тусклые, некоторые вовсе черны. От калейдоскопа воспоминаний из стёртой памяти тяжело дышать, пульс учащается — Чонгук уже не видит и не слышит Чимина, он в растерянности. Там словно не он, словно это была совершенно другая жизнь, там яркое солнце и свежий ветер, там громкий смех его и его армейских товарищей, где они, сидя в униформе возле казармы, чокаются рюмками. Там самая острая боль в месте с белыми стенами, где он бьётся в страшной агонии, прикованный ремешками к койке под большими лампами. Там как будто родные люди, мужчина и женщина в возрасте, говорящие слова гордости и восхищения, глядя на него с родительской любовью, там маленькая девочка, висящая на его спине, так похожая на него и зовущая его «братиком». Там снова та самая, уничтожающая изнутри боль, боль, боль… — Чонгук, Чонгук, — напряженный голос и ладони на щеках заставляют сознание проясниться, а из глубокой пустоты его окончательно возвращает глубокий поцелуй. Чон наконец возвращается в реальность, глаза распахивает и понимает, что по его щеке скатывалась слеза до того, как Чимин увёл его в поцелуй. Холод и забвение отступают, все ощущения вновь ясны и будоражат кровь, осколки воспоминаний откладываются в ящик памяти, откуда теперь Чонгук может их достать и попытаться вспомнить себя, своё прошлое, кажущееся каким-то искусственным. Но это всё потом, не сейчас, когда он очередной раз кончает, теперь уже внутрь дрожащего мужчины, целующего его с напором, требовательно и бесстыдно скача на его члене под пошлые хлюпанья и звуки мокрого поцелуя. Сейчас он хочет сосредоточиться только на этом, на настоящем. Чимин заметил, что Чонгук словно в себя начинает уходить и почти теряет сознание, ведь ясность в его глазах постепенно исчезает, как и сила в руках, покоящихся на талии. Он отрешён, даже, кажется, не понимает происходящего, и первая мысль у Чимина: «Неужели снова приступ?..». Однако после вдруг из тёмного глаза скатывается крупная слеза, заставляя капитана замереть и инстинктивно потянуться к нему. — Не думай ни о чём, — точно отдавая приказ, шепчет ему он, но, что удивительно, более мягко, продолжая двигать бёдрами. — Не отвлекайся, плевать на всё. У Чонгука вновь в глазах загорается дикий огонь страсти, с которой он подхватывает чужое подкачанное тело и подминает под своё, в очередной раз меняя их положение, кусая за плечо. Чимин чуть ли не вскрикивает от этого и того, что член проходится глубоко в нём по той самой чувствительной точке, заставляя выгнуться в спине и царапать спину партнеру. И снова они уходят в свои ощущения, снова в головах блаженная пустота и есть только чувство невероятного удовольствия. Чон вбивается в него грубо, глубоко, вытрахивая из него хрипы из-за осипшего голоса, то и дело оставляя отметки на его мягкой коже, в один момент и вовсе теряя самообладание, когда чувствует сомкнувшиеся пальцы на своей шее. Чёрт возьми, Чонгук кончает от удушения в хлюпающую дырочку мужчины, а губы его расплываются в удовлетворённой ухмылке. Чимин обхватывает его талию ногами и жадно трётся членом о его пресс, одну руку с шеи перемещая на волосы, сжимает их и требовательно оттягивает назад, смыкая губы на верхней части шеи, а после и зубы, оставляя следы. И оба уже ухмыляются с реакции каждого и от получаемых ощущений, снова начиная вести эту страстную, грубую, несдержанную борьбу тел и губ.       Конечно, они не думают о том, что будет дальше. Что будет после того, как они выжмут из себя все чувства и эмоции, когда выплеснут из себя всё то, что тяготило, что они сдерживали в себе. Что будет, как спадёт опьяняющая дымка, затмившая здравый смысл. Им стало легче, невыносимый груз спал с их плеч и сердец, разрешая вкусить удовольствие и свободу. Однако утром каждого охватывает новая тяжесть, ознаменовавшая то, что эта ночь была ошибкой. Для Чимина, стоящего двадцать минут под холодным душем, это была ошибка, потому что теперь он чувствует вину перед тем, кого всё ещё не может отпустить. А для Чонгука, не шевелящегося и следящего пустым, тусклым взглядом за одевающимся в свою униформу капитаном, это была ошибка, потому что теперь в нём посеяно зерно никому не нужных чувств, и сердце предательски сжимается. — Хватит валяться, — голос Чимина ещё сиплый после ночи, но как прежде строг, холоден и сдержан. — Одевайся, нам пора. Как и его лицо, и его глаза — весь вид его говорит о том, что он просто притворился, будто ничего не было. Будто это… Это на самом деле было непростительной ошибкой, у которой будут последствия.