Love grave

       — Чонгук… — только и получается выдавить из себя хрип через маску на лице, капитан даже не может двинуться, чтобы поднять голову и посмотреть на него. — Потерпи, я сейчас вытащу тебя отсюда, — тихо проговаривает мужчина, на спину и плечи которого пришлись сильные удары падающих обломков, расколовшихся и упавших возле них двоих. Он откидывает более крупные в стороны, мелкие отодвигает от боков капитана, чтобы они не зажимали его и было удобнее взяться за него. Но стоит чуть-чуть отстраниться, как Чимин всё же поднимает голову, сталкиваясь своим помутневшим взглядом с его, и вдруг берёт его щёки в свои ладони. Оба замирают в охватившем их тела оцепенении от трепета и волнения внутри, от того, как сжимаются и бьются быстрее их сердца, а глаза друг друга становятся всё более бездонными, они готовы вот-вот пропасть и потеряться в них. Они скучали друг по другу. Им не хватало друг друга, и только сейчас Чимин набирается смелости признаться в этом самому себе. И столько несказанных слов наружу вырывается, лезет невпопад, хаотичным потоком прокручиваясь в голове и оседая на кончике языка. — Идиот, — судорожно выдыхает лишь это, — будешь так подставлять голову под падающие стены, то совсем без мозгов останешься… Чонгук молчит краткое мгновение, за которое ещё раз осознаёт, как сильно скучал. А после начинает смеяться с его слов, вызывая этим у Чимина дрожь по всему телу и приятное чувство в грудной клетке. Чёрт возьми, как же сильно всё-таки Пак пропал. — Не переживай, капитан, у меня прочная голова, — ухмыляется мужчина, вновь вкладывая в это обращение что-то особенное, то, что есть только в его голосе, когда он называет Чимина «капитаном». Но при этом всё равно на его лице мелькает мрачная тень и ухмылка не такая искренняя, а взгляд омрачается заметно проскользнувшей болью. Чимин не знает, почему так, но догадывается: это всё его последний ответ на вопрос Чона перед тем, как тот ушёл. Ложь, что душила их двоих во время разлуки. Так хочется закричать, что он соврал, что ему не всё равно, что он не хотел, чтобы Чон уходил — в глотке же словно гвозди, раздирающие стенки. Ничего не получается произнести, даже вздох даётся с болезненной тяжестью. В то время как Чонгук уже осторожно подхватывает его на руки, вынося из-за полуразрушенного прохода, удивлённым взглядом окинув огромную мёртвую тушу биста. — Пусти, я сам могу идти, — сипит Пак, мысленно ударяя себя за то, что только эти слова льются рекой, а не те, которые должны. — У тебя повреждена нога, так что не дёргайся, — твёрдо отвечает, ещё крепче прижимая его к себе. — Спасибо, что вернулся, — наконец-то получается прошептать и расслабиться, прильнув головой к чужой груди. — Спасибо, что всегда возвращаешься… Чонгук ощутимо напрягается, а под рёбрами его сильно сдавливает, но после это чувство перетекает в приятное тепло и облегчение от хоть каких-то ответных чувств и слов, похожих на те, что он желал услышать. — Мне больше некуда возвращаться, кроме как к тебе, — также тихо говорит и Чон, стараясь идти быстро, но при этом аккуратно, чтобы не трясти раненого. И Чимин не успевает вдоволь насладиться его ответом, оказавшимся удивительно приятным, как вдруг территорию в округе пронзает мерзкий нечеловеческий рёв и на них с разных сторон налетают бисты. Среагировав в тот же миг, Чон перехватывает капитана в одну руку, взяв его под бёдрами, усадив его на изгиб локтя, а второй выхватывает бластер. — Держись крепче! — кричит он, открывая огонь по заверещавшим тварям, пока за его плечи цепляются мёртвой хваткой. Одного напавшего мужчина вовсе мощно бьёт ногой и буквально втаптывает в землю, проламывая череп подошвой. Он срывается на бег, понимая, что Пак сражаться не в состоянии, а самому одной рукой будет сложно защитить его, если существ прибавится или они будут больше этих. Чуть было не вылетает из-за поворота, но нос вовремя чует запах крови, и мужчина резко тормозит, второй рукой придерживая крепко держащегося за него Чимина, и прислоняется к стене. Аккуратно выглядывает из-за угла, увидев собравшихся в кучу бистов, поедающих людей, вернее, что от них осталось. — Я всё ещё могу биться, ты ведь не можешь держать меня всё время, — шёпотом произносит Пак, норовя было соскользнуть вниз, как его слегка встряхивают, ещё удобнее устраивая на своей руке. — Тихо, я же сказал тебе: не дёргайся, — раздражённо цокает тот, сжимая челюсти. — А держать тебя очень даже могу столько, сколько нужно. Чимин не был хрупкого телосложения, сам обладает увесистыми мышцами и немалой силой, и находиться в таком положении не столько вводит в ступор и вызывает недовольство, сколько смущает и заставляет испытывать неловкость. Он далеко не принцесса, чтобы носить его на руках, но эти руки кажутся действительно самыми сильными и надёжными — им хочется довериться, в них чувствует в безопасности. Чон разворачивается и, напрягшись, перепрыгивает через какие-то развалины, спеша скорее обогнуть участок с голодными существами и продолжить бежать в сторону лифтов, чтобы подняться на Средний уровень. Только ему кажется, что совсем скоро они доберутся до нужного места без препятствий, как грохочет очередной взрыв совсем рядом — их откидывает взрывной волной, буквально отлепляя сгруппировавшегося Чимина от испугавшегося за него Чонгука, раскидывая их в разные стороны. Боль в ноге ощущается так остро и сильно, что у капитана словно искры из глаз, а всё тело будто пронзает длинным острым шпилем от самой пятки до макушки. Давится хрипом, сдерживая себя, чтобы не закричать от этой боли, и ничего не видит перед собой — дым от начинающегося пожара и пыль застилает обзор. Лишь до ушей доносится крик Чона с его именем и противные звуки верещащих бистов. — Чонгук, — кряхтит он, сжимая кулаки и, сделав усилия, перебарывая будто ломающееся тело и боль, встаёт, пошатываясь, делая голос громче и сильнее: — Чонгук! Он видит через пыльную завесу силуэт, сражающийся голыми руками с нападающими на него тварями — это выглядит жутко, на секунду вгоняя в оцепенение, заставляя по спине потечь каплю холодного пота. И, ковыляя, он отчаянно направляется к нему, доставая дополнительный пистолет из кобуры на ноге. Приблизившись, он выстреливает в нескольких бистов, помогая Чону, попросту оторвавшему голову одному, справится с ними. Чимин тотчас замирает, видя, как на оголённых руках Чона неестественно быстро затягиваются царапины от когтей и зубов, а после переводит глаза на выглядящего виноватым и расстроенным мужчину, чьи пальцы сжимаются в кулаки. А капитан испускает вздох и медленно, волоча ногу, двигается к нему, отчитывающим тоном начиная: — Почему ты не стрелял? У тебя есть оружие, не лезь на рожон и не подвергай себя такой опасности… — Потому что ты был здесь, — сипит Чон, его взгляд, отведённый в сторону, искрится недовольством, грустью и виной, на шее пульсирует вена. — Я не мог бездумно стрелять по сторонам в этом смоге, потому что не видел, где ты. И поэтому он выбрал вариант отбиваться голыми руками, чтобы не задеть Чимина. У того внутри всё стягивается в узел: в какой уже раз за всё время этот мужчина защищает его, не жалея себя? Значит, это должен делать и сам капитан. И Пак, хромая, становится ещё ближе к нему, поднимая руку, чтобы опустить её на голову удивленного Чонгука и погладить его по волосам. — Тебе не противен тот факт, что я не человек? — стараясь скрыть своё удивление, шепчет тот, возвращая к нему взгляд. — Тебе не страшно? — Ты человек, — со всей твёрдостью и уверенностью чеканит Чимин, не забывая про строгость в голосе. — И не смей говорить обратное. Разве я когда-то боялся тебя? — добавляет с изогнутой бровью. — Не зазнавайся, Чон, и не забывай, что я один знаю, как с тобой справляться и держать тебя на коротком поводке: так что нет, мне нечего бояться. Так же неожиданно, как положил ладонь, так и убирает её с головы мужчины, больше не позволяя поднять себя, но принимает его поддержку. На одной ноге сложно ковылять в темпе, а чужая рука очень крепко держит за талию, давая отличную опору. Они пробираются через едкий дым и поднятый в воздух песок, слыша голоса людей, заметив, как бойцы тушат вспыхнувшее пламя. И стоит им приблизиться, как в одно мгновение их окружают с направленными на Чона прицелами бластеров, крича, чтобы он освободил капитана и сдавался. — Отставить, опустить оружие! — громко рявкает Чимин, вставая перед мужчиной, закрывая его собой. — Какого чёрта вы делаете? — Капитан Пак, — выходит вперёд бледный лейтенант, командующий одним отделением бойцов, — этот монстр… он… он руками разрывал бистов, перегрызал им глотки… — Он человек, — сурово проговаривает Пак, делая взгляд жёстче, выше поднимая подбородок, задавливая своим авторитетом не знающего, что делать, сослуживца, который, к тому же, ниже его по званию. — И он является членом моего отряда и находится под моим командованием. Так что немедленно опустите оружие и прекратите нести показавшийся вам из-за дыма бред. Или вам напомнить, кто именно стоит перед вами, лейтенант Чхве? — Н-никак нет, капитан Пак! — вздрогнув, тот становится смирно, а после в уважении кланяется, а его люди все, как один, опускают бластеры. — Прошу прощения! — Идём, — строго бросает через плечо мужчине, который окатил убийственным взглядом проглотившего язык лейтенанта, смиренно ступая за своим капитаном. Когда они отходят на некоторое расстояние от них, Чон ребячески хихикает в контраст своему грозному виду: — Вау, ты его просто размазал! Взял и указал ему его место — обожаю, когда ты такой строгий и властный, совсем как в наши самые первые встречи: я уже сам был готов встать перед тобой на колени и начать тебе отсас… — А ты всё такой же невыносимый болтун с наклонностями извращенца, — успокоившись, размеренно вздыхает Чимин, понимая, как же чертовски скучал, как ему не хватало Чона рядом. — Как будто мы и не разлучались. И он слишком поздно осознаёт, что вслух проговаривает последним предложением свои мысли и ощущения. Его резко притягивают к себе и скрывают от любых посторонних глаз за углом здания, обнимая так крепко, отчаянно вцепившись в него руками, лицом зарываясь в шею. Пак не может шелохнуться и сделать вздох, пытаясь понять, что чувствует сейчас, но не может сконцентрироваться из-за собственного сердцебиения. — А для меня словно вечность прошла, — хрипит Чонгук, опаляя горячим дыханием тонкую кожу. — Ты не представляешь, насколько приручил этого пса и каким верным себе сделал его. И я не мог не вернуться, даже если ты не хотел этого. Болезненным ознобом покрывается нутро от этих слов и такого тона, заставляя Чимина глаза распахнуть. Ведь он тосковал по нему, ему было одиноко и холодно без этого мужчины, он хотел этого, хотел его возвращения. И вместо слов, неожиданно, запускает пальцы в длинные волосы на его затылке, сжимая их, чтобы чуть отодвинуть от себя и накрывает его губы своими. Сминает их сильно, сразу же толкаясь языком глубже, точно пытается доказать всё то, что не может произнести. Чонгук, сперва опешив, с той же отдачей отвечает, обхватывая его талию руками, вжимая в себя в безмолвной нужде. Поцелуй этот несдержан в их страсти, сводит тела в мучительно-сладостной истоме. Они почти валятся с ног, но Чон находит опору и опирается о ящики позади себя, пока Чимин надавливает на него, вплотную прижимаясь и тая в горячих руках, исследующих его изгибы. Языки сталкиваются раз за разом будто в борьбе за главенство, а губы в жадности не могут насытиться. — Кхм-кхм, — тихо раздаётся в наушнике Пака, который даже не слышит это от напавшего на него порыва страсти, а после в девичьем голосе проскальзывают весёлые нотки: — Капитан, моргните, если этот преступник пожирает вас — он у меня на прицеле. Тот вздрагивает в тесных объятиях недоумевающего мужчины, с пошлым чмоком резко прерывая их затянувшийся поцелуй, и буквально отскакивает в сторону. Покрасневший, растрёпанный, с помутневшим от возбуждения взглядом и распухшими, зацелованными губами Чимин касается уха с прибором связи, стараясь смотреть куда угодно, только не на Чонгука: решает сделать вид, что ищет, с какой крыши на них смотрит снайперша через прицел винтовки. — Мне очень жаль, что я прервала столь приятное воссоединение, — всё ещё будто посмеиваясь и совсем не раскаиваясь, проговаривает Роуз, — но никто не мог связаться с вами, господин Ким тоже, все волновались, и я отправилась на ваши поиски. — Понял, спасибо, Роуз, — хрипло отвечает Пак, чувствуя, что тело будто ещё подрагивает от тех невероятных ощущений. — А можно спросить, кто сверху…? — беззаботно, совсем бесстыдно спрашивает девушка, заставляя капитана подавиться воздухом и сначала вмиг побледнеть, а после так же быстро покраснеть. — Нельзя, — взяв себя в руки, строго бросает и отключается, тут же выходя на связь с Высшим, не тратя время. — Слушаю, господин Ким. — Всё в порядке? Я слышал о ситуации в Низине. — Да, мы разобрались, барьер уже чинят, лишь несколько бистов разбежалось, — всё это Чимин, в силу своего профессионализма, услышал, когда они проходили мимо отряда бойцов защиты. — Пока в городе все встревожены и внимание отвлечено на совсем другое, собирайте отряд и уезжайте. Я приготовил для вас самолёт. — Принято, — кивает он и прерывает связь, наконец поднимая прояснившийся взгляд на Чона. Больше нет смысла убегать от него, от себя, от своих чувств. Он уже один раз оттолкнул его и чуть не потерял себя во мраке одиночества. И Чимин окончательно убеждается с дрогнувшим сердцем: он хочет, чтобы Чон был рядом. Смотрит внимательно в его тёмные глаза, пытаясь разобрать то, что видит в них. Однако там лишь собственное отражение и необъятная глубина, глядя в которую тонешь больше и больше, в ней захлёбываешься, но спасаться желания нет — просто продолжаешь тонуть, чтобы полностью раствориться в этих красивых, томных глазах. Пак медленно протягивает ему руку со словами, говоря решительным и ровным голосом: — Ты нужен мне, Чонгук. Пойдёшь ли ты со мной? Мгновение молчания, кажущегося таким долгим, заставляет мужчину непроизвольно вспомнить холодную спину и удаляющиеся шаги, когда он был уверен в том, что Чон выберет его, останется с ним, как это было раньше. И прямо сейчас эта уверенность покрывается опасными трещинами на грани краха, поселяя сомнения и затаённый страх. Вот только взгляд напротив теплеет, чужая ладонь крепко сжимает протянутую. — До самого конца, капитан. Я всегда буду идти с тобой, — уверенно произносит Чонгук, наслаждаясь этим прикосновением, облегчающим каждому их невыносимые внутренние терзания.       Помимо расшифровки информации из лаборатории, удалось обнаружить место, откуда был передан последний сигнал от капитана Кима. И свой следующий путь элитный отряд вновь должен держать через вольный город. — Вот Ханшай, — проговаривает Чимин, когда они делают остановку, раскрыв голограмму карты, указывая на точки, обозначенные на ней, — здесь лаборатория, в которой мы были в прошлой миссии. А на этот раз нам нужно сюда. — Пустые земли, — констатирует факт Кристофер, нахмурившись, глядя на точку на северо-западе от города. — Это неизученные территории, никто не возвращался оттуда. — Значит, мы будем первыми, — хмыкает Чонгук, стоявший за спиной капитана. — Или что, Крисик, очко сжимается? — Напомни-ка, что ты снова здесь делаешь и почему ты не за решёткой? — выгибает бровь тот, но никогда не признается, что так же привык к нему, к его колкому языку и благодарен ему за спасение Роуз. — Он же щеночек капитана, — как раз подаёт голос со смешинками та, — поэтому осторожнее: покусает либо он сам, либо его хозяин. Крис глаза закатывает, а Чон весело подмигивает хихикнувшей Роуз, прислоняя палец к губам с тихим «т-ш-ш». — В любом случае, — успешно всех игнорируя, продолжает Пак, — это задание будет ещё опаснее и сложнее предыдущего. Теперь против нас и другие люди со своими андроидами и… — У вас есть я, — самодовольно хмыкает Чонгук, перебивая, за что больно получает локтем в живот, сгибаясь пополам позади него. — … и мы должны быть начеку ещё больше, — заканчивает капитан серьёзно. — Сделаем же всё, что в наших силах, чтобы добиться успеха, чтобы отыскать то, что способно спасти человечество, и вернёмся обратно живыми. Отряд одобрительно кивает, воодушевляясь и загораясь, готовые ринуться в бой, чем бы он не кончился.       В Ханшай они пробираются через задний выезд для охраны города благодаря Хосоку, жившему здесь несколько лет на службе у Ким Намджуна, оставаясь незамеченными, слившись с местными, лишь стоило им накинуть поверх специальной униформы потрёпанные куртки и плащи. Капитан принимает решение снова разделиться и залечь на дно на этот остаток дня и ночь, отдохнуть, взять с собой ещё провизии и припасов, а на рассвете выдвигаться в путь. — Расскажешь, что вам удалось узнать в той лаборатории? — тихо спрашивает Чонгук, когда они остаются наедине, идя через узкие улочки на окраине. — Потом, — почему-то сердце Пака неприятно сжимается от мысли, что ему придётся рассказать мужчине о всех тех ужасах, что с ним же, вероятно, и делали. — Здесь у всех стен есть уши. Лучше скажи, чем ты занимался эти две недели? Где ты был? — О, я занимался саморазвитием, — гордо проговаривает тот, аж вздёрнув подбородок, за что получает на себе очень скептический взгляд с выгнутой бровью. — Ты-то? Что, слово это выучил и его значение? — Очень смешно, — фырчит на его издевательства. — Вот скажи, ты знаешь, что такое эсхатология? — Книжки по философии читал, что ли? — не может сдержать улыбку Чимин, глядя на его забавный вид. — Я думал, ты даже читать не умеешь, а только картинки рассматривать. — Я польщён, — наигранно охает Чон, от его улыбки чувствуя растекающееся по телу тепло. — Издевайся сколько хочешь, и всё-таки? — Да, я знаю, что это за учение: мы с тобой как-то беседовали об этом, — задумывается капитан, вспомнив тот вечер в удивительном на тот момент комфорте, пьяном забвении и философских беседах об Апокалипсисе. — Чёрт, а я хотел блеснуть перед тобой интеллектом и заумными словами, — обиженно дуется Чонгук, на что другой усмехается, продолжая улыбаться. — Вообще, мы говорили с тобой тогда о том, что конец человека является откровением: он обнажает душу и мысли, всё скрытое вначале становится явным в конце. Эсхатология изучает завершение человеческого существования. Будущее этого мира и человека возможно только на пути полного разрушения, лишь после исчезновения предыдущего несовершенного бытия возможно создание нового мира. — Значит, мы зря стараемся? — улыбка сходит с лица мужчины, голос звучит тише, когда он начинает размышлять. — Я тоже иногда задумывался над этим: может, стоит сдаться и просто принять человечеству свою участь, позволив Апокалипсису полностью свершиться и уничтожить всё и вся? Чонгук останавливается, задерживая и Пака за локоть, разворачивая к себе. Его ладонь медленно скользит ниже к запястью и аккуратно, точно осторожничая, обхватывает его ладонь, переплетаясь пальцами. Следит за реакцией Чимина, за выражением его лица, как проскальзывает там растерянность и неловкость, как появляется еле заметное смущение, отражающееся лёгким румянцем на щеках и блеском в глазах. — Капитан, — обращается с уважением и мягкостью, сильнее сжимая его ладонь, — ничего никогда не бывает зря. Все учения, вся философия этого мира абстрактны. Если бы было суждено, человечество сдалось бы и вымерло пятьдесят лет назад, встретив свой конец, свой Армагеддон. Но не случилось. Люди выбрали жизнь, путь борьбы за себя и выживание. И борьба эта будет продолжаться до тех пор, пока жив хоть один человек, пока в нём остаётся сильный, волевой дух. — А как же создание нового бытия и будущего, возможного только после полного разрушения? — шепчет Чимин, пока внутренности от его слов стягиваются к позвоночнику, а по коже мурашки бегут. — Разве этот мир и человечество и так уже не разрушилось достаточно? — риторически спрашивает тот, ведь каждый знает ответ. — В задницу эсхатологию. — В задницу. Пак приподнимает уголки губ, хмыкая и кивая, в мыслях рассуждая насчёт слов мужчины, продолжает двигаться дальше, но уже держа за руку Чонгука. Конец знаменует новое начало — так было всегда, это можно отнести ко всему. Даже сейчас к их переплетённым пальцам. Та самая маленькая квартирка в глуши вольного города, самая обычная и тёмная, но хранящая в себе тепло воспоминаний. Чон сразу же плюхается на кровать лицом вниз, развалившись на ней, уже и позабыв о том, какая она маленькая. От мыслей, что на этот раз Чимин не выпихнет его на пол, он улыбается и посмеивается. — Что? — это не остаётся незамеченным. — Просто думаю о том, что ты прекрасно смотришься в обычной обстановке без униформы и оружия, без капитанской серьёзности на лице, будучи просто Чимином, со сковородкой в руке, — медленно произносит он, наблюдая за готовящим для них еду мужчиной с заметно искрящимся взглядом. — И что в этом такого? — бурчит тот, пытаясь скрыть тот факт, что эти слова вызвали волну тепла внутри и смущения. — Это что-то особенное, домашнее, — вздыхает Чон, переворачиваясь на бок. — Чем бы ты занимался в нормальном мире? Не будь катастрофы, бистов, боевого подразделения? Чимин застывает, прекращая нарезать овощи. В сознании точно белое полотно, противно режущее глаза своей яркой пустотой: ему нечего ответить на этот вопрос. Он никогда не задумывался над подобным, иногда только размышлял над тем, какой была бы жизнь, будь мир иным, но в этих размышлениях не было вольности представлять самого себя там. Сердце отчего-то болезненно колет, но в то же время оно трепещет от столь сладкого волнения услышать подобный вопрос, от осознания, что Чонгуку на самом деле интересны подобные вещи. — Я… я не знаю, — растерянно, но честно признаётся Пак, продолжая готовку. — А ты? — Наверное, я всё равно был бы военным, — пожимает плечами другой, прокручивая в голове обрывки далёких воспоминаний, где он служил в армии и уже тогда использовал оружие. — Или учителем философии! — Чего? — прыскает со смеху Чимин, окидывая его скептическим взглядом, не представляя его в строгом костюме, стоящим перед студентами и рассуждающим о теизме или аксиологии с серьёзным выражением лица. — Ещё парочку книг прочту и могу сам свои писать, — ухмыляется он, наслаждаясь столь редким, оттого и безумно драгоценным смехом капитана. Тот лишь испускает ещё один смешок, бросив что-то про «размечтался». И уже после вкусного ужина они стоят близко друг к другу на балконе, глядя вдаль подкрадывающейся мрачной темноты, а Чон достаёт пачку с несколькими сигаретами, доставшуюся от Роуз. — Хотелось бы предложить тебе цветы, а не сигареты, — тихо проговаривает, помогая Чимину прикурить. — Ты сегодня уж больно слащав, — спокойно, на выдохе отвечает тот, а сам же не признается, насколько это приятно. — Плевать, хочу таким быть с тобой, — хмыкает Чон, делая затяжку. — Кто-то из нас должен быть безнадёжным романтиком в этом в хаосе мира, в котором нам суждено было встретиться с тобой. Капитан теперь приподнимает уголки губ, забавляясь его словами, чувствуя себя рядом с ним так правильно, так надёжно и хорошо. И он знал, что последующего разговора не избежать, когда у него через какое-то время вновь спрашивают про то, что удалось расшифровать с карты памяти компьютера из лаборатории. Он выкладывает всё, как есть, прямым текстом, ничего не скрывая и не вуалируя — полностью доверяет Чонгуку и знает, что правда не испугает его, тем более что мужчина обрывочно помнил про опыты над собой. После, на краткое мгновение, наступает тишина. Не давящая, не тяжёлая, просто спокойная тишина принятия и осознания. Чимин внимательно смотрит на задумчивого мужчину, невольно подвигаясь ближе к нему, чувствуя слабовольное желание взять его за руку или обнять, но вместо этого сжимает кулаки. — Хах, — только и выдыхает Чон. — Так вот почему тот мужик сказал «у них получилось», глядя на меня: у них получилось создать монстра, которого они так хотели… Пак не понимает, почему же его так сильно задевает то, что кто-то или же сам Чонгук считает себя монстром? От этого его злость берёт, вспыхивает ярое желание доказать всем обратное, доказать, что этот мужчина на самом деле хороший и достоин большего. Тем более, когда он вспоминает те жуткие кадры с записей лаборатории, когда представляет, через что ему довелось пройти, когда думает о том, что Чона, вероятно, оторвали от семьи и всей его жизни, а может, у него вовсе был любимый или любимая, о ком он ничего не помнит — ему становится жаль его. Чимин сам ненавидит жалость, никому не нужную в этом мире, но сердце сдавливает в этом чувстве от подобных мыслей. Он резко разворачивается к нему, хватает за майку и прижимает к себе, чуть ли не носами соприкасаясь с ним, заглядывая в его округлившиеся глаза своими горящими уверенностью. — Я ведь сказал: никакой ты не монстр, а человек. Чонгук, ты человек, — намного мягче добавляет, перемещая ладони выше на его щёки. — Я не хочу, чтобы ты думал о том, что с тобой делали, не хочу, чтобы ты вспоминал ту боль и все те ужасы. И вообще, — вздыхает он, успокаиваясь и отпуская его, — всё равно они не преуспели, ведь сверхчеловек должен был обладать высоким уровнем интеллекта, а ты, как бы, не дотягиваешь, с одной-то прочитанной книгой по философии. Чонгук всё ещё стоит, застыв и не шевелясь, пока сердце тянет в приятном чувстве, а внутри становится так хорошо и приятно от слов капитана, от его столь желанного прикосновения и взгляда. Он так хочет быть ближе к нему, хочет полностью занять все его мысли, все его чувства, всего его. Желание быть кем-то больше, чем «щеночком капитана», заставляет всё внутри перекручиваться и стягиваться к позвоночнику, оседать горечью на кончике языка от всего невысказанного, а сердце трепещет каждый раз при проявлении заботы от Чимина в его сторону. И знает, что он готов быть даже просто верным псом, не рассчитывая ни на что взамен, быть поводом для его улыбки и счастья, оберегать, защищать, заботиться. А уже через мгновение просто заходится смехом. Это был искренний смех всех его окрепнувших чувств, облегчения и радости, бесконтрольно вырвавшийся наружу. И, будто окрылённый этим ощущением, обхватывает талию изумлённого мужчины одной рукой, другой взяв его ладонь в свою, кружа вокруг себя. — Капитан, потанцуем? — обворожительно улыбается Чонгук, не оставляя Чимину выбора, уже уводя его в танец. Пак собирался было сказать, что он не танцует, вообще-то, и прекратить это, вот только не может этого сделать. Видеть такого Чонгука приятно и радостно, будоражит кровь и согревает сердце, и Чимину становится так хорошо, что он не может сопротивляться. Позволяет вести себя немного неловкими движениями под какую-то незнакомую мелодию, что Чон напевает своим бархатным голосом. С плеч будто спадает невидимый груз, освобождая тело от тяжёлых оков, дышать становится легче, сознание отключается от мрачных мыслей, маска строгой серьёзности трещит и раскалывается. Чимин будто впервые чувствует себя живым. Его охватывает столь ценное чувство беззаботности в этот момент и простого счастья от этой, казалось бы, мелочи, но в этом мире — самой редкой и бесценной вещи. Он словно впервые чувствует, что значит жить, а не просто существовать и выживать. На губах расцветает нежная улыбка, подобная красоте и нежности цветущей сакуры, в глазах сияют звёзды, которых никогда не видно на ночном небе из-за купола верхнего уровня города или плотного смога — но Чонгук понимает, что ему не нужно никакое небо, чтобы дотянуться до луны и звёзд. Он держит их сейчас в своих руках, прижимая ближе к себе, глядя с необъятным восторгом, преданностью и сильным чувством. Маленький балкон умещает пару, кружащуюся в танце среди погибающего мира, погружённого в хаос. И им нет до него дела. Чонгук плавно уводит своего капитана обратно в квартиру, ставшую для них не просто временным убежищем — именно в этих маленьких стенах хранятся их воспоминания, улыбки и смех, их чувства, не раскрытые до конца, держащие тайну сердец, их ощущения беззаботного счастья и безопасности. Он целует его мягко в танце, прерывая собственное исполнение лирической мелодии, двумя руками скользя вдоль выгнутой спины к пояснице, крепко обнимая. Чимин же сцепляет руки за его шеей, пальцами пропадая в отросших жёстких волосах, отвечая на поцелуй и сам углубляя язык, надавливая и пробираясь глубже в его рот. Их тела уже движутся не в танце, а изгибаются навстречу друг другу, прижимаются вплотную в желании быть как можно ближе. Воздуха катастрофически мало, но плевать — продолжают целоваться, словно дыша каждый губами другого. Жадно обводят ладонями тела друг друга, стягивают одежды, чтобы быть кожей к коже, чувствовать жар, распаляющий пожар внутри ещё больше. Они всё целуются в накрывшей их с головой страсти, пропадая, теряясь, не в силах насытиться не то сладостью, не то горечью губ, перейдя черту откровения. Их возбуждения трутся друг о друга, напоминая о себе приятной болью в паху и кружащейся головой, но они не могут остановиться. Только Чимин понимает отголоском своего строгого и расчётливого разума, что они так долго не выдержат, хватает его сильнее за шею и тянет за собой к кровати, всё ещё не отрываясь от его губ. Требовательно опускает мужчину вниз и садится сверху, на мгновение, что они отлепляются друг от друга, Пак хватает ртом воздух, а Чонгук сразу припадает к его шее, начиная терзать её, целовать, кусать и лизать, вызывая дрожь по телу капитана и его первые стоны. Затем жадные губы обводят ключицы, оставляя влажные дорожки, и добираются до затвердевшего соска. Смыкаются на нём, плотно сжимая, всасывая и отпуская, обдавая его горячим дыханием и проводя влажным языком. Чимин голову назад запрокидывает и протяжно стонет, глаза прикрывая от удовольствия, чувствуя растекающуюся истому по телу. — Растяни меня, Чонгук, — хрипит он с толикой власти в голосе, и мужчина с ликованием слушается. Он стягивает с него штаны и нижнее бельё, переворачивая на спину и приподнимая его ноги вверх, тут же впиваясь в упругое бедро. Пак вскрикивает от неожиданности, изгибаясь и сжав одеяло в пальцах, пока мужчина оставляет там след от зубов и смотрит на это радостно, довольно скалясь и облизываясь. — Ты точно непослушный... — говорит Чимин с придыханием, а у самого сердце бьётся быстро, ведь ему это всё так чертовски нравится. — Почему это? — выразительно изгибает бровь тот, безумно сексуально, сводяще с ума, ласкаясь щекой о его внутреннюю сторону бедра, улыбаясь при этом так хитро, коварно. — Я слушаюсь своего хозяина. Ещё раз целует выше, ближе к дёрнувшемуся твёрдому члену капитана, после пропадая между его ног, обхватывая губами тугую дырочку. — Что т-ты…?! — восклицает было Пак, но давится воздухом и вспыхивает красным от подобного, особенно когда юркий язык проталкивается глубже. Чонгук крепко держит его бёдра, начавшие двигаться, и продолжает толкаться и лизать сжимающиеся стеночки мышц, вызывая дрожь и жар по всему его телу. Он смачивает их слюной, пробирается языком ещё глубже и вместе с тем добавляет палец. Чувствует, как напрягается тело мужчины, как оно подрагивает и становится горячее. И, ухмыляясь, вдруг накрывает ладонью его член, принимаясь водить вверх-вниз, отчего Чимин и вовсе выгибается в пояснице, хватает его за руку в жалкой попытке остановить, а уже через мгновение со звонким стоном кончает в широкую ладонь и на свой живот. Чего Чон и добивался: забирает его сперму и смазывает пульсирующую дырочку, добавляя сразу несколько пальцев, хорошенько растягивая. — Блять, как же ты прекрасен, — он с восхищением горячо шепчет, со своего ракурса внизу вожделенно глядя на такого капитана, от которого он с ума сходит. Такого открытого и беззащитного, такого откровенного, обнажившего перед ним не только тело, но и душу. Его взгляд застилает желание, тело обволакивает приятная нега, губы приоткрыты, зацелованы, опухли ещё больше, а ноги широко расставлены и на торсе размазаны капли семени — Чонгук вот-вот кончит только от одного этого вида. — Всё, хватит, — в нетерпении сипит Чимин, притягивая мужчину обратно к себе. Он резким движением меняет положения их тел и сам подставляет чужой твёрдый член к себе, насаживаясь на всю длину с протяжным стоном. И почти сразу начинает двигаться, опираясь ладонями о крепкий мужской пресс, принимая его желанную плоть. Внутри горит огонь удовольствия, провоцируемый пошлыми звуками толчков тел и стонов в унисон, сжигает всё дотла. Сердце бешено колотится в груди, сбиваясь с ритма раз за разом, то не поспевая за вдалбливающимся в мягкие стеночки мышц членом, то, наоборот, обгоняя, стуча быстро-быстро. Чимин наслаждается происходящим, как ненасытный зверь, как будто уже завтра настанет конец света и это их последняя ночь, словно они вдвоём последние люди на этой чёртовой планете. Даже когда Чонгук с громким стоном кончает в дрогнувшее мужское тело и член случайно выскальзывает, Пак обратно возвращает его, снова принимая в себя, не желая отпускать, сжимая его сильнее в себе. И мужчина тогда принимает сидячее положение, чтобы всё ещё двигаться в нём и одновременно обнимать, сливаясь в чувственном поцелуе. Меж губ повисает тонкая ниточка слюны, они прикасаются носами, что трутся друг о друга при глубоких толчках, и смотрят в глаза друг друга. Такой интимный момент, наполненный доверием, чувствами и наслаждением, прерывает грёбанное сознание Чимина. Сам себя за это ненавидит, хочет мозг свой вытащить и прострелить его: зачем он вспоминает о нём в этот момент?.. Почему именно сейчас голову Чимина пронизывает воспоминание о том, как Тэхён целовал его и смотрел на него? Почему он позволил себе даже подумать об этом и увидеть на долю секунду его лицо в лице Чонгука? Он же не заменяет Тэхёна им. Это не так, это не замена, это не от чувства одиночества и не для того, чтобы заполнить пустоту. Чимин ведь не настолько отвратителен — этот мужчина перед ним очень многое значит для него, он не может без него и ведь сам уже это понял, принял это, принял то, что чувствует к нему нечто особенное… — Пожалуйста, — из охвативших сознание хаотичных мыслей, вот-вот готовых было довести до панической истерики, его вырывает тихий голос, наполненный такой сильной болью, что Пак приходит в себя, возвращаясь в реальность. — Прошу, Чимин, хотя бы сейчас не думай о нём: думай только обо мне. И только сейчас Чимин понимает, что по его щекам катятся слёзы, которые Чонгук с разрывающимся сердцем мягко вытирает и сцеловывает, хоть и знает, по кому они. Вот только к Паку приходит ужасное осознание, заставляющее живот противно скрутиться: Чонгук считает, что это слёзы скорби по Тэхёну, но это не они — это боль от собственных чувств к этому мужчине, разрывающих его, от вины перед ними двумя. Вина перед Тэхёном за то, что в такое тёмное время, так быстро после его гибели, позволил своему сердцу-предателю трепетать в счастье с кем-то другим. Ещё большая вина перед Чонгуком за то, что он не может отпустить другого человека и признаться в своих чувствах. И несколько скудных слезинок было от того, что он не хочет, чтобы у Чона даже проскальзывали подобные мысли о том, что он лишь замена или что Чимин использует его для заполнения своей пустоты. — Это не так, — шепчет капитан, вдруг резко обнимая вздрогнувшего мужчину, прижимаясь к нему отчаянно. — Чонгук, ты важен для меня, я не ищу в тебе его, не из-за него я сейчас так слаб, не по нему эти чёртовы слёзы. Я... Чонгук, я не хотел, чтобы ты уходил, и мне было не всё равно. Я хочу, чтобы ты остался со мной, пожалуйста, я так хочу, чтобы ты всегда бежал только ко мне, и что бы ни случилось, ты возвращался ко мне. Это были те самые слова, которые Чон до дрожи желал услышать. Так сильно желал, что сейчас не может поверить и застывает, затаив дыхание. Чимин берёт его лицо в свои ладони, возвращая себе уверенность в глазах, в которых теплится нежный росток чувств, в то время как в тёмных глазах напротив видит целые их цветущие поля. — Мне жаль, что я всё ещё не могу отпустить прошлое, в то время как ты даже не помнишь своего — это несправедливо, да. И я знаю, что это очень эгоистично с моей стороны, прости меня за это, Чонгук, но будь со мной и дождись, пока я борюсь сам с собой: я справлюсь, только дождись… — Капитан, я буду всегда повторять, что бежать могу лишь к тебе: мне больше некуда идти, — одновременно тяжело и легко вздыхает мужчина, ещё крепче обнимая его, сжимая в своих руках. — И я буду всегда твоим самым верным, преданным псом, который будет ждать столько, сколько потребуется. — Нет, — твёрдо говорит Чимин, сжимая челюсти и вновь возвращая в себя его плоть, разделяя последовавший краткий стон на двоих, всё ещё обнимая его за шею, — просто будь человеком, с которым я буду танцевать в этом мире, погружённом в хаос. Даже, если настанет конец света, если всё человечество ждёт погибель. — Если этот танец будет на нашей общей могиле, я готов разделить с тобой последний вздох. Они продолжают тонуть в чувственном поцелуе и слиянии разгорячённых тел, разделяя вздохи, стоны, сердцебиения.