Love grave

       В голове не укладывается: Чонгук был рождён ещё до катастрофы, до неё же на нём ставили ужасные опыты и погрузили в криогенную капсулу, благодаря технологиям которой остановились процессы жизнедеятельности и старения, позволив тому сохраниться в том же физическом состоянии, в котором он и был. Но если всё так, то для чего это? Зачем нужно было «замораживать», считай, такой удачный результат экспериментов? Или всё же в этих надписях и цифрах ошибка? Но если нет, то как тогда Чон очнулся, отключившись от капсулы?.. Из череды охвативших в волнении мыслей Чимина вырывает лязг опрокинутого металла сбоку и нарастающая паника сбитого с толку мужчины. — Это же полный бред, такого не может быть, — продолжает Чонгук, судорожно дыша и мечась из стороны в сторону, то хватаясь за голову, то случайно роняя вещи в помещении. — Блять, да как так?! — Успокойся, Чонгук, возьми себя в руки, — пытается говорить спокойно капитан, но голос-то еле слышно дрожит. — Как мне быть спокойным, если мне блядских пятьдесят…?! Нет, почти восемьдесят лет?! — чуть ли не кричит тот, пока головная боль становится только сильнее, разрывая черепную коробку и, казалось, распространяясь по всему телу. — Это звучит бредово даже с учётом всех технологий… — Какое последнее яркое воспоминание ты помнишь? — кое-что осознав, Чимин вдруг подлетает к нему, взяв его крепко за плечи, желая унять его панику и утешить, прекрасно понимая, что это защитная реакция на осознание действительности. Это страх. Страх того, что человек не помнит самого себя, даже сомневаясь, человек ли он вообще, втайне надеясь найти своих родных и хоть как-то вернуться к прежней жизни, а теперь его ткнули носом в то, что его прошлое буквально в далёком прошлом. Он очнулся тогда совершенно один, напуганный и растерянный, причём так далеко от этого места, видимо, в бреду или в том состоянии, затмевающем рассудок, добравшись в Ханшай, а затем и в другой город, где окончательно пришёл в себя. И сейчас Чонгук такой же растерянный и напуганный, узнавая правду, но на этот раз рядом с ним кто-то есть. Тот, кто смотрит на него с такой теплотой и обеспокоенностью, кто желает защитить и помочь, успокоить, кто заставляет верить в завтрашний день и в то, что в нём осталась человечность. Чон гулко сглатывает, не отрываясь от его красивых глаз, едва заметно подрагивая, хаотично прокручивая в лабиринте запутанного разума клубок воспоминаний. «Братик самый сильный!» — Моя… моя младшая сестра, — наконец делая глубокий вдох, уже спокойнее проговаривает он, продолжая смотреть на сосредоточенное лицо капитана. — Повсюду снег, мы дурачимся на нём, я… в солдатской форме, мои друзья в такой же, а в доме ждут родители… Это был праздник, да, кажется, Рождество, мы собрались все вместе в тот зимний день… С каждым его словом сердце Чимина опускается ниже и бьётся тише. Желудок противно скручивает, а тошнота подступает к горлу, пока в ногах чувствуется слабость. Грудную клетку сперва сдавливает чувство, леденящее душу, препятствуя дыханию, а после её пронзает боль. Боль за Чонгука, за то, что последнее, что он помнит, такое светлое и счастливое мгновение со своими близкими, которое было будто не так давно, словно можно протянуть руку и коснуться образов любимых людей и того хорошего мира, той невероятной жизни. Но жестокая правда разбивает всё это вдребезги, отталкивая его руку с презренным до них уже не дотянуться». Расстояние в пятьдесят лет не преодолеть. Последствия ужасной катастрофы не обернуть вспять. — Чонгук, — болезненно хрипит капитан, ломая брови, видя отражение своего жалостливого лица в его потемневших больших глазах, и мягко обхватывает его лицо руками, приближая к себе. — Чонгук, мне так жаль. Мне очень жаль… — Нет… чёрт, нет, Чимин, — уже понимает тот, пока внутри всё леденеет в ужасе, словно его вновь погружают в страшный лёд, забирая всю его жизнь от него. — Да, — твёрдо проговаривает мужчина. — Снег после катастрофы никогда больше не идёт. Никакие праздники, тем более Рождество, не празднуют. Это правда, Чонгук: ты родился и жил в то время, задолго до катастрофы. Принять ужасающую истину оказывается тяжело и болезненно — она разъедающим, токсичным ядом пробирается под самую кожу, въедаясь в вены, чтобы распространиться по всему телу. Все те фрагменты согревающих воспоминаний, таких светлых, невинных, счастливых, теперь уже вонзаются острыми стрелами, каждый раз впиваясь наконечниками в содрогающуюся сердечную мышцу. Чонгук глаза закрывает, кулаки сжимает, и хочется просто сбежать на мгновение от этого принятия, желательно в руках и глазах Чимина, не знающего совершенно, что делать в такой ситуации, какие слова подобрать, чтобы утешить, поддержать. Как вдруг мужчина резко дёргается, сквозь пелену горечи, скорби и растерянности, а также через разрывающуюся от голосов голову и будто пробивающихся воспоминаний, уловив чужое движение сбоку, действуя инстинктивно. Но всё равно молниеносная пуля пронзает его плечо. Пак тут же поднимает автомат, напрягаясь всем телом и направляя оружие в сторону раздавшегося выстрела. И из темноты помещения в слабый красный свет медленно выходит Мин Юнги, держа пистолет направленным на рыкнувшего Чона. — Опусти оружие, Юнги, — строгой сталью отчеканивает капитан, делая шаг, чтобы закрыть мужчину собой, не боясь направлять дуло на своего бойца, чтобы защитить Чонгука. Но на мгновение застывает в удивлении, быстро оглядев его: Мин бледнее обычного, на лице высечена маска из смеси боли и гнева, один зрячий глаз наполнен слёзной яростью, а губы искривлены в оскале. Всё его тело натянуто, словно струна, казалось, одно неверное движение и палец его, лежащий на курке, без промедлений надавит сильнее, невзирая на стоящую преграду в виде Чимина. — Я сказал: опу… — повторяет было более жёстко, как вдруг язык немеет, в глотку словно вливают раскалённую лаву. Глаза, медленно округляющиеся, обращаются на окровавленную вещь в подрагивающей руке Юнги. Это была чёрная бандана Тэхёна: та самая, которую Пак когда-то подарил ему и сам же завязал на нём, убрав чёлку от лица, перед тем как он отправился на своё последнее задание. — С той стороны этой грёбанной комнаты лежат два истерзанных тела Лэма и Ноумана, а это я нашёл уже здесь, — натянутым и сипящим голосом, готовым вот-вот сорваться на крик, Юнги отвечает на вопрос в темнеющих глазах, назвав имена членов элитного отряда под руководством Кима. — Лэм документировал всю миссию, и последней записью было то, как они наткнулись на помещение с криогенными капсулами и «людьми» в них. Тэхён хотел помочь достать их оттуда, а в следующий момент раздались крики... и всё. Бедное, сотню раз бедное сердце в очередной раз за короткое время обливается холодной кровью, пробуждая желание вовсе вырвать его из-под рёбер, ведь оно приносит только боль и страдания. В очередной раз перед глазами плывёт и ноги подкашиваются. Каждый осознаёт, что Юнги имеет в виду, и без лишних объяснений, но тот всё равно выкрикивает это в слепой ярости: — Эта тварь убила Тэхёна! Он срывается вперёд, отталкивает со своего пути Чимина, словно тот лёгкая безвольная марионетка, и вновь стреляет уже в бок захрипевшего Чона, ударяя кулаком ему по челюсти и заваливая на пол. У Пака в ушах звенит, всё кажется ужасным кошмаром, от которого хочется проснуться в мягкой, тёплой постели той маленькой квартиры на окраине и ласковых объятиях… Кого? Неужели он, будучи таким отвратительным человеком, не достойным даже на краткий миг быть счастливым и испытывать чувства, так и не смог отпустить Тэхёна, обманывая самого себя и Чонгука? Или он просто чувствует душащую вину в этой ситуации из-за того, что мысль должно было завершить именно имя Чонгука, что на самом деле только в его горячих руках он желал очнуться от этого дурного сна? Так жалко пытается себя одурачить, ведь даже желание очнуться в той квартирке, в том месте, предназначенном только для него и Чонгука, всё говорит само за себя. Конечно, он испытывает вину перед собой за свои сомнения, перед Тэхёном, перед Юнги, перед самим Чоном, чёрт возьми. От сильного толчка Чимин врезается спиной как раз в ту капсулу, в которой находился Чон, и ему до тошноты становится плохо. Из глаз будто искры сыплются, их тут же режут ненавистные слёзы, хочется извергнуться скудным содержимым желудка прямо здесь и забиться в угол. Чтобы не думать о том, что, возможно, здесь произошло, прямо в этом месте. Растерянный, напуганный, скорее всего пребывающий в жутком состоянии неконтролируемой агрессии Чонгук очнулся с жаждой убийства, что насильно привили ему, буквально создав его таким, заставляя переносить ту ужасную боль раз за разом, а Тэхён оказался здесь в это время, сам же пробудив его. Это ведь не жалкие оправдания? Чимин не может оправдывать его… или может? Эта другая жестокая истина, которую нужно принять сегодня. Раздирающая душу правда заставляет желать лжи и ждать, что обман застелет глаза, а жгучая боль от этого заменится сладкой истомой. Но реальность такая, как есть, она — неприкосновенный постулат. Капитан сильно жмурится, будучи без сил от эмоционального давления, обрушившегося на него за раз, падает с ослабленных ног, слыша рядом гневные крики Юнги и звуки ожесточённой рукопашной схватки. Он должен что-то предпринять. Сделать хоть что-нибудь, оставаясь рассудительным и хладнокровным капитаном отряда особого назначения, а не закрываться от правды и дрожать от урагана различных эмоций, как маленький слабый мальчик, что спрятан глубоко внутри. Он сам становится жалким комком чувств и эмоций: страх, непринятие, сомнения, вина, растерянность, злость. Мозг концентрируется на последнем, и его прошибает насквозь этим ощущением, пробираясь в каждую клеточку тела. Чимин злится на самого себя: почему позволил себе чувствовать себя безмятежно счастливым, позволил себе понадеяться на светлое будущее, которого просто нет, позволил упиваться чувствами собственными и быть любимым кем-то? И эта злость пропиталась болью. Пак злится на Мин Юнги, ведь какого чёрта он разрушил весь его только складывающийся хрупкий мир, который и так успел треснуть от новости о прошлом дорогого сердцу мужчины, как посмел явиться с такими обвинениями, построенными на догадках, и добивать его? Эта злоба равняется с гневом и чувством несправедливости. Ещё одна злость в нём полыхает, как страстное пламя, сжигая всё на своём пути, сжигая кости до порошка, она граничит с безумием из-за чувства сильнейшей привязанности и… проклятой любви. Почему это должен быть именно Чонгук? Почему Чимин злится на него за свои же чувства и за то, что тот не контролировал себя, да и вовсе не был самим собой? Слишком резко и неожиданно, так, что голова идёт кругом и в глазах темнеет, капитан подрывается с места, не ощущая своего тела. Он буквально отрывает преисполнившегося ненависти Юнги от мрачного и будто сдавшегося Чонгука, медленно раскалывающегося изнутри, теряющего остатки себя. Он практически не сопротивляется, позволяя себя бить, но с каждым ударом его взгляд становится пустым и неясным, а на окровавленном лице застыла звериная гримаса, пока вены его точно пульсируют, надуваясь. Чимин препятствует попытке Мина выхватить оружие, ногой выбивая его из рук, одновременно с тем направляя на него пистолет, а на тяжело дышащего и громко хрипящего Чона — острие катаны. — Ну ты и сука, — выплёвывает сгусток крови помятый мощными кулаками Юнги, впиваясь полными презрения глазами в старающегося оставаться в здравом рассудке капитана. — Так и знал: Тэхён был для тебя как должное, приятно было, что такой человек бегал за тобой и из кожи вон лез, чтобы понравиться тебе? Что, этот чёртов ублюдок трахает лучше?! — Закрой свою пасть, — трясясь от разрывающих изнутри эмоций, Чимин проговаривает пугающе холодным, почти ровным голосом. — Не то что, убьёшь меня? Убьёшь, защищая монстра, ничего не оставившего от тела Тэхёна?! — Заткнись! — рявкает тот, до скрежета стискивая зубы, пока в глазах наливаются жгучие слёзы от непонимания происходящего — он ни черта не знает и не понимает, что ему делать сейчас. — Ты не можешь утверждать наверняка, что всё было именно так. Как и он не может убить ни одного, ни, тем более, другого. Не может даже посмотреть на Чонгука, боясь, что от сердца окончательно ничего не останется, помимо жалкого окровавленного куска плоти. И не знает, чего боится больше: почувствовать ненависть к нему или, наоборот, не чувствовать её. Он не понимает, что должен испытывать сейчас, особенно к Чонгуку, но зато точно знает, что не позволит больше Юнги навредить ему. Как вдруг Чимин чувствует тяжесть на катане и быстро поворачивает голову, округляя глаза и мгновенно реагируя, напрягая руку. Чонгук стоит на коленях перед ним, склонив голову и обхватив ладонью острое лезвие, разрезающее шершавую кожу, и направляет конец катаны в свою грудь, пытаясь пронзить своё сердце, но сопротивление с другой стороны не позволяет этого сделать. — Прости… прости, я не помню, прости… — тихо, еле слышно, хрипит тот, ещё ниже опуская голову и прикладывая усилие, чтобы всё же совершить задуманное. А сердце Чимина будто бы уже пробило тысячью ударами катан. С резким рывком он вытаскивает лезвие из ладони Чона, ещё больше поранив, и убирает оружие за свою спину, чувствуя на себе гневный и ненавистный взгляд Юнги, сжавшего окровавленные кулаки. — Я предупреждаю, Пак, если ты… — начинает было с явной угрозой рычать тот, как шум в наушниках прерывает его. — Капитан Пак, капитан! — встревоженный голос Роуз хоть немного отрезвляет, на фоне слышатся выстрелы. — У нас гости. —Мать вашу, — сипит Чимин, сжимая рукоять пистолета. — Бисты? Но ответа не следует — вместо этого раздается взрыв где-то рядом, стены трясутся и все присутствующие пошатнулись, мгновенно напрягаясь, обостряя все рефлексы и органы чувств, готовые к нападению противников. Вот только в следующий же момент в это небольшое помещение закидывают шашку с усыпляющим газом, и первая же мысль была кинуться на выход, следом за уже вылетевшим туда Юнги, вот только Чимин замирает, в страхе обернувшись. Чонгук как сидел на коленях в смиренной позе, свесив голову, так и продолжает сидеть, не двинувшись с места. Быстро активировав маску на лице, капитан прижимает её плотнее к лицу, чувствуя, что всё равно газ просачивается через неё, кружа голову, и скорее подбегает к Чону. — Вставай, нужно уходить отсюда! — тот никак не реагирует, и Чимин хватает его за плечи, предпринимая тщетную попытку поднять его. — Чёрт возьми, Чонгук, вставай, прошу тебя!.. Чонгук ничего не слышит. Ничего больше не чувствует, самого себя не ощущает. Весть о том, что у него отняли всё, всю жизнь, его родных и прежний мир, вырвав пятьдесят лет, сильно ударили по нему, а после — осознание того, что, кажется, он лишил жизни некогда возлюбленного Чимина. Того, кто был дорог ему, кто был его опорой и смыслом… И Чонгук лишил этого того человека, кто стал для него всем миром, кто заполнил каждую клеточку тела, затмив собой всё. Сознание хаотично пытается возобновить хоть какой-то фрагмент из недалёкого прошлого, чтобы вспомнить, на самом ли деле он так поступил, но вместо этого разум раскалывается на мелкие осколки, в каждом из которых мелькает эпизод его прежней, такой далёкой жизни. Чонгук вспоминает своё некогда настоящее, что сейчас является давно забытым прошлым. Через пелену забвения до него еле-еле доходит встревоженный любимый голос и его прикосновения, а после глаза закрываются — голова, наполняющаяся калейдоскопом вернувшихся воспоминаний, пустеет, сознание погружается во тьму.

***

" — Капитан, — с нежным восторгом шепчет мужчина, водя носом по рельефной мужской груди, скользя ниже. Чимин никак не мог понять, почему именно это обращение от Чонгука вызывает мурашки и замирание сердца — видимо, всё дело в чувстве, которое вкладывает он в свой голос. В нём переплетены настоящие уважение, восхищение и нежность с контрастом страсти. — М? — Каким было бы твоё откровение перед концом света? — он продолжает целовать его грудь, опаляя дыханием твёрдые соски и целуя их, неспешно спускаясь к солнечному сплетению, доходя до выделяющихся мышц верхнего пресса. — Что, если закат этого мира на горизонте, то каким было бы обнажение твоей души? — «Закат мира на горизонте» — звучит как название отличного романа с трагичным концом, — усмехается Пак, дыша размеренно и ощущая тепло от горячих прикосновений губ на своём теле, позволяя себе расслабиться в блаженстве и отдаться им. — Точно, с каким-нибудь влюблённым идиотом в главной роли, который с прекрасным наваждением, что мерещится ему, танцует в мире, погружённом в хаос, медленно скатывающимся в небытие, — улыбается ему и Чонгук, оставив поцелуй у пупка дрогнувшего от этого мужчины, возвращаясь обратно к его лицу. — Твоя романтичная натура всё ещё вводит меня в ступор, — честно признаётся тот, вздохнув. — И почему наваждением? — Потому что ты и этот момент слишком прекрасны, чтобы быть реальными, — так же честно отвечает Чонгук, делая голос тише и заставляя сердце Чимина биться громче. — А вообще, ты первый мне сказал, что Апокалипсис — это довольно романтично с точки зрения литературного жанра, и ещё то, что танцевать, зная, что этот танец на одной могиле, тоже романтично, — Чон не может оторвать глаз от сияющих напротив, таких красивых, с благородным лисьим разрезом, и не может поверить, что видит в них это сияние и ответные чувства. — И всё же: твой ответ на мой вопрос? — Я отвечу на него, когда придёт время, — его руки обводят сильные плечи и смыкаются в замок за мощной шеей, притягивая его ближе к себе, касаясь своим носом его. — Надеюсь, не после конца света, а то было бы весьма проблематично и неудобно, — заумно хмыкает Чонгук, получая коленом в пах и кривясь. — Ауч. Ну ладно, я заметил, что тебе нравится меня бить, мне тоже нравится, люблю разнообразие в постели. И да, я очень терпеливый, но упрямый, всё равно не отстану от тебя и дождусь, потому что знаешь что? Моё откровение ты тоже не узнаешь, пока я не услышу твоё, и ещё… — Какой же ты болтливый, — Чимин тянет его ещё ближе, сталкиваясь с ним губами, меж которых тут же проталкивает язык, сливаясь с ним в чувственном поцелуе. "       Мужчина знает, почему именно это воспоминание всплыло в голове — нужно было тогда дать ему ответ. В тот момент, в их момент, такой особенный в своей простоте и безмятежности, когда только они были друг у друга, а весь мир ждал, пока они насытятся друг другом, отдавшись чувствам. Сожаление о невысказанных словах сдавливает грудную клетку, пока Чимин медленно приходит в себя. — Капитан, ты как? — он запоздало понимает, что не один: его распихивает обеспокоенный Крис, присев рядом, а за его спиной стоит девушка с винтовкой. — Что произошло…? — хрипит он, жмурясь от боли в висках, и прежде чем парень открывает рот, вздрагивает, судорожно разворачиваясь и крутя головой, глаза округляя и выпаливая: — Чонгук… Чонгук? Где он? — Мы думали, ты нам скажешь, где он, — ломает брови Роуз, подходя ближе. — На нас напали люди, похоже, из боевого подразделения, но на них были плащи и эмблемы закрыты. А стреляли вхолостую, не желая нас убить, скорее запугать и отогнать. — Верно, мы даже удивились и не знали, как стрелять в ответ, — хмурится парень, помогая Чимину встать. — Они прогнали нас подальше, и мы заблудились в этих лабиринтах, и только благодаря GPS Хосока удалось найти тебя. Ты был уже один, Чонгука нигде не было. Неприятное чувство тревоги скручивает всё нутро, вынуждая сознание создавать всевозможные догадки произошедшего, наравне с мелькнувшей перед глазами картиной последнего образа мужчины. Его вид, такой растоптанный и изможденный, будто встал поперёк горла и колом в сердце, при каждом вздохе принося жгучую боль. Чимин снова в растерянности. Снова не знает, что делать и что чувствовать. А как быть дальше? Как проверить, что всё случилось именно так, как предположил Юнги, или опровергнуть это, ведь тогда могло произойти всё, что угодно?.. Но пока что больше всего беспокоит сам Чонгук и его состояние. Почему-то капитан уверен, что он не сбежал. Просто не мог этого сделать, не мог сбежать от него — только не тогда, когда после их воссоединения мужчина так чувственно целовал и шептал откровенно о том, что у него есть только один Чимин и что только к нему он всегда будет возвращаться. Чонгук не мог оставить его, как бы сильно ни был напуган, растерян или винил себя, просто не мог этого сделать — в этом он уверен. — Нужно найти его, он наверняка где-то здесь, — хрипло проговаривает капитан, не узнавая собственный надломленный голос. — Капитан, ещё и Мин Юнги пропал, — добавляет Роуз, нахмурив брови. — Расположение этих двоих мы не смогли отследить. — Проклятье, — гортанно рычит Пак, сжимая челюсти, по спине течет холодный пот, заставляя все внутренности заледенеть от пугающих мыслей.

***

      Один единственный Фонарный столб остался тускло светить на этой аллее в столь поздний час, под ним на скамье сидит с благородно ровной осанкой мужчина в длинных одеяниях давным-давно ушедшей и забытой эпохи. Он наслаждается чтением книги, разгружая мозг и, в то же время, словно пытаясь отыскать на страницах несуществующие ответы на беспорядочно крутящиеся в голове вопросы. Ответственность давит на Намджуна невыносимым грузом, который он обязан выдержать на своих широких плечах. Он когда-то принял решение спасти как можно больше людей, спасти это человечество и сохранить погибающие моральные ценности, вернуть человеческую доброту, любовь, сострадание. Сделать этот мир лучше, чтобы в нём не было несправедливого разделения людей на классы, заставляя одних бороться за жизнь в вечном страхе, а другим позволять себе расточительное веселье. Слышится шорох ботинок, на землю падает тень, и взгляд Намджуна быстро отрывается от книги, а в следующее мгновение он отскакивает в сторону — удар кулака проходится мимо. Мужчина взмахивает подолом одеяния, снова и снова принимаясь уклоняться от нападающего на него бойца во всём тёмном, плаще и маске, закрывающей даже глаза. Высший уверенно блокирует удары, отлично владея боевыми приемами, умудряясь иногда использовать книгу в качестве щита, даже ударяя ей противника по голове, после вдарив ему ногой в живот. Вот только не успевает среагировать на дальнейшую хитрую атаку бойца, сделавшего подсечку и выкрутившего его руку, перекидывая через себя на землю, ударяя его о ее поверхность. — Не смейте лезть, куда не надо, — придавливая локтем шею, искажённым голосом с угрозой процеживает противник. — Отзывайте свой личный отряд и занимайтесь защитой города и людей — ошибки прошлого не исправить, будущего у человечества нет, только настоящее. — Не исправить, но можно их загладить и взять ответственность за последствия этих ошибок, — глухо сипит Намджун, сопротивляясь его натиску, дрожа от напряжения, пока сдерживает чужую силу. — Каждый человек решает и отвечает за своё будущее, и я решил, что оно будет светлее и лучше. Даже если ничего не получится, но я хотя бы попытаюсь! Сделав усилие и напрягшись всем телом, мужчине удаётся скинуть с себя врага, вдарив коленом по нему и отшвырнув в сторону. Тот, оказавшись на земле, сразу же подскакивает на ноги и разворачивается, а его успевают схватить лишь за плащ и сорвать ткань перед тем, как он растворяется в ночи. Но этого достаточно: Намджун узнаёт знаковую эмблему на плече бойца. Специальный отряд особого назначения Второго города. Как он и предполагал — здесь замешаны другие Высшие, которые, видимо, не заинтересованы в том, чтобы Ким Намджун со своими людьми вмешивались. Вот только уже слишком поздно, теперь их не остановить.