Выход из плена

<Чон Джехён, ты заслужил десерт на ужин> Сычен спрыгивает с кухонного стола и спускает по плечу рукав одной из рубашек Чона. Из-под накрашенных ресниц омега строит глазки Джехёну и опирается ладонями на стол, прогибается в спине, скользя стопой правой ноги по левой голени. <Наверное, слишком горько принимать один лимон. Что насчёт меда, Джехён? > Сычен выпрямляется и тянется к навесному ящичку, достаёт оттуда баночку, откручивает крышку и опускает указательный палец в мед, подносит тот к щеке и рисует прямую. <Ну же, ты ведь такой сладкоежка, Джехён. Будь хорошим мальчиком> И Джехён слушается. Он не ощущает себя, не ощущает аромата своего омеги, не верит, что вот он, на его кухне — и потому двигаться так тяжело. Альфа протягивает руки и оглаживает плечики, спуская ткань ниже. Он целует скулу Сычена, слизывает сладкую дорожку. <Послушный мальчик. Ты заслужил большего> Омега черпает ещё мёда, мажет тот по своей смуглой коже живота, знакомо усмехается, наблюдая реакцию альфы. <Чон Джехён, эх, Чон Джехён, мы столько раз занимались сексом, почему медлишь сейчас? Неужели не заскучал по мне? > — Я так сильно скучаю по тебе, — Чон сцеловывает улыбку жениха, обнимает того ладонями за талию и ощущает колени вокруг своего пояса. Мужчина осторожно укладывает Дуна на столешницу, превращая робкий поцелуй в более горячий. В намерении спуститься и слизать медовую дорожку, губы Джехёна скользят по шее. Альфа выпрямляется на руках и рассматривает кожу на ключицах своего омеги, касается пальцами: — Тут не хватает шрама. <Какого шрама, Чон Джехён? > Сычен вскидывает брови и приподнимается на локтях, заглядывает в глаза жениха. — Когда ты умер. Вот тут… — Чон проводит ноготками указательного и среднего линию, которую помнит уродливым шрамом, -… был шрам. Омега меняется в лице. Он тут же садится на столе, поджимает под себя ногу и устраивает ладони на щеках Джехёна: <Что ты говоришь, Джехён? Что значит… «Умер»? Чон Джехён, тебе снился кошмар? > В самом деле, вот бы это был кошмар. Страшный сон. Да, просто кома, как в фильме. <Джехён-а, иди ко мне: я приласкаю тебя, я успокою тебя> Альфа накрывает тонкие пальцы жениха своими, смотрит в его карие глаза и натягивает на губы улыбку: — Правда? <Конечно, дурачок. Это был страшный сон. Самый настоящий кошмар. Как я могу бросить тебя, Чон Джехён, просто так взяв и умерев? > — Мне это снилось, Винни? <Чон Джехён, ты сходишь с ума? Я тут, рядом, живой! > Джехён отчаянно хочет верить в это — в то, что Сычен живой, что они ещё вместе, что последние месяцев шестнадцать — это ужасный сон. — Винни, какое сегодня число? Чон считает удары своего сердца, а потом находит на шее Дуна шрам. По золотой коже омеги стекает алая кровь: капля за каплей превращаются в поток. Мужчина слышит неестественный хруст ломающихся конечностей и жмурится, чтобы не видеть. Но так наоборот — сломанная рука подскакивает в воздухе, и плечи омеги дёргаются, со рта вылетает желчь. Его глаза закрываются и он падает спиной назад. Джехён жмурится сильнее, накрывает лицо ладонями и кричит, чтобы самому не слышать, как надрывно хрипит Сычен, когда поверх падает стальная конструкция. А потом в голове альфы одна картинка сменяется другой. Это цифры у левого кроссовка поверх засохшей крови; это одежда 'г-на Дуна' в отделе расследования, разорванная и ржаво-черная — кровь, кровь, кровь. Не хватает кислорода. Серые камни породы сменяются могильными плитами. Мертвый Сычен стоит на своём месте и грустно улыбается. … <> Джехён задыхается, хватается за горло и скатывается с кровати. Мужчина царапает свою шею и сдирает кожу на плече об жёсткий ковер. Он ещё не проснулся, или проснулся, но пребывает в кошмаре наяву, боясь сейчас лишиться жизни и больше не видеть страшных снов. <Джехён, это всего лишь сон! > — Джехён-ши? — Джемин приоткрывает дверь в комнату альфы. <Чон Джехён, очнись! Открой глаза и сделай глубокий вдох! > — Джехён-ши? На падает коленями на ковёр и переворачивает старшего на спину, отдирает одну ладонь от шеи, вторую, постоянно зовёт по имени: — Джехён! Дже!!! Джехён!!! <Чон Джехён! Приди в себя и не вздумай умирать! Не будь слабаком! Чон Джехён, как ты смеешь меня ослушаться?!!! > Сычен хватает Джехёна за плечи и сильно трясёт, а потом выливает на голову воду. Чон делает резкий вдох и широко раскрывает глаза. Над ним стоит Джемин. Его колени трясутся, как и руки, крепко держащие чайник. Глаза у мальчишки взволнованно горят. Омежка отставляет чайник и садится напротив альфы, шепчет: — Это был страшный сон, Джехён-ши. Вы… Я так испугался. Джехён протирает лицо ладонями, тянет руки к младшему, и На послушно льнёт к горячему, но мокрому телу. Чон крепко обнимает подопечного, пережидая последствия истерики. — Мне снился кошмар. Будто Сычен ещё жив. А потом он резко умер. Он ломался прямо на моих глазах, истекал кровью. Стоял призраком над своей могилой. А потом будил. Он помог мне потом. Это страшно. Мне так страшно. Боже, Джемин-а, помоги мне. Расскажи что-нибудь. Джемин обхватывает торс старшего. Гладит по голове и спине. Проблемы взрослых, это… Жутко. Страшные сны, картинки прошлого, горячо любимые люди, которые ушли тем, или иным образом из жизни, но не из памяти. Мальчишка сухо сглатывает: в голове пусто, вспоминается брошенный в том гетто аппа, его вечно новые проблемы и временные бойфренды, адекватный сосед напротив, обременённый пятью детьми и ленивым супругом. — Джемин-а, расскажи про школу. Что-нибудь глупое про школу, — Чон поднимает их с пола, укладывает на постели так, что Джемин обнимает его руками и одной ногой. Омежка пропускает пару вдохов. Слишком близко и горячо. На альфе из одежды только семейки, а в его голове творится хаос. И руки у Чона сильные, дыхание сбитое: все никак не приходит в норму. На неловко устраивается удобнее, пытается вспомнить что-то смешное, или долгое и тупое, что могло бы точно отвлечь. А потом размеренно рассказывает, глотая порой слоги в шепоте: — На этой неделе мы с Донхеком собирались пойти в клуб после уроков. Я бы успел до восьми, чтобы ты не волновался. Но началось все с того, что нас оставили на физкультуру. Я не против учителя Бена. Но хотел уже сбежать вместе с Хеком. Вот тут нас и поймал классный. И он после физкультуры оставил нас на дополнительный по истории. И что ты думаешь? Хек уснул. Так что да, вот так мы и сбежали. Точнее, не сбежали. — Ещё, — так кажется, что Джехён дрожит, как маленький ребенок, а Джемин — его аппа, заботливо отвлекающий от кошмара. — Что ещё можно рассказать? А, я познакомился с парнем Донхека. Его зовут Минхен, он учится на врача. Такой альфа, пресный, правильный, симпотный… — 'Симпотный'? — усмехается Чон и поднимает голову на подопечного, — Ну и слово же ты нашёл. Это типа, когда парень красивый, но уже кем-то занятый, да? — На отводит взгляд и легонько кивает, — Хах, знаю вас, омег! Всегда так. Мой Сычен порой заглядывался на других парней, ещё так спокойно обсуждал их со мной, а когда я возмущался, то он повторял, что это меня мотивирует быть лучше. Наверное, в чем-то он был прав, — мужчина трётся лбом о плечо омежки и замирает так на долгие минуты. <Расскажи ему, как мы познакомились> Сычен садится на край кровати и скрещивает руки на груди — его любимая история. — Мы познакомились в универе. Ну как… На экскурсии в Китае. Я заблудился, а он нашёл меня. Взял за руку, выудил откуда-то красный флажок и довёл до куратора. Я едва не упустил его. Если бы одногруппник не поспорил со мной, то я бы ни за что не побежал за ним. Сычен в ту пору казался мне не очень красивым. Уши большие, ножки тонкие, весь такой смуглый и улыбался по-дурацки. А потом мы стали общаться теснее. Он поцеловал меня, заявил, что мы встречаемся, и он серьёзен. А там всё. Началась наша жизнь. Друзья шутили, что мы как неразлучники. Знаешь, что однажды было? — Расскажи, Джехён-ши. <А, когда на третьем году мы сильно поссорились и поехали в один и тот же паб, в котором помирились? > — Да. Просто мы поругались тогда из-за будущего. Я думал, что нужно встать на ноги, купить квартиру, а потом уже играть свадьбу и заводить детей. А Сычен, он, понимаешь, ему бы всё и сразу. О, в тот день мы впервые били тарелки. Сычен ушел первым, потом я. Нам было сколько тогда? <Двадцать пять, может двадцать шесть> — Двадцать шесть лет мне было. Ему по осени столько исполнилось. Так вот, — Джехён проводит языком по губам, случайно задевая кожу младшего, так что Джемин дёргается и пытается совладать с табуном мурашек. — Мы такие взрослые и крутые пошли в бар. Он всегда так делал, ловил парня, чтобы я ревновал. А я менял клуб, и он искал меня. Ну, дураками были. А в тот день я пришёл в другой район и нырнул в такой паб, ну прямо минус сто из десяти. Заказал себе мартини. Повернулся и увидел Сычена. Он сидит, нога на ногу, держит щёку ладонью и тянет из трубочки «секс на пляже». Я его спрашиваю: ' Не против меня? '. А он отвечает: < Помню. Я сказал: 'Чон Джехён, Чон Джехён, у нас свободная страна, а я хочу ограничиться тобой. Ведь ты — моя свобода. И как я могу быть против тебя, если ты, даже разругавшись со мной, всё равно рядом. Мой аппа не рядом. Мой лучший друг не приехал. А ты вот, протяни руку — и ты рядом. Такой добропорядочный. Знаешь что, Чон Джехён, я так сильно люблю тебя, что готов согласиться на твои условия. Не торопиться со свадьбой и детьми. Зато потом — сразу двух. Запомнил? Ты должен постараться, Чон Джехён, чтобы я согласился тебе на второго! Запомнил?! > — Я до сих пор слово в слово помню. — Джехён-ши, я плохо помню, что ел три дня назад на обед, а Вы, — смеётся Джемин, пропуская пальцы сквозь волосы альфы. Мужчина жмется теснее и глухо хохочет в подмышку На. Тот дёргается от щекотки, и за пару секунд вся ситуация превращается в игру. Джехён выкручивает руки и ноги подопечному, потирая пальцами то стопы, то лопатки, то места под ягодицами. Омежка легко крутится и подаётся в руках, продолжает заливисто смеяться, почти до истерики: даже в такой темноте видно его красное лицо. Альфа останавливается, нависая над мальчишкой, накрывает того своим телом, смеётся с задушенного выдоха и вдруг целует. Джехён целует Джемина в грудину, в выпирающую кость с громким «чмок» на всю комнату. И на этом действии всё веселье улетучивается. Омежка пугается и втягивает живот, альфа подскакивает с него и садится рядом. Какое-то время они молчат. <Знаешь, Чон Джехён, надо было в тот год тебе согласиться со мной> — Я жалею, что у нас не случилось детей. Прости, Джемин, — Чон накрывает лицо ладонями. Ему сложно пережить этот момент: мужчина одновременно и внутри ситуации, и смотрит снаружи. Имеет возможность взглянуть на себя со стороны своего жениха, который готов поддержать и строго осудить. Какой ему Сычен сейчас — совесть, или палач, или благословение в трудные минуты? — Это, это было просто от чувства… Я тебе как ребенок, да? — На садится рядом, прижимает коленки к груди. Ему в новинку такое. Джехён, как оказалось, очень тактильный человек. Как и Джемин, как оказалось. Но до этого они позволяли друг другу короткие объятия и мелкую помощь. Но никак не поцелуи ночью в кровати. — Это глупо, что людям до шестнадцати можно договариваться об одной игре, где 'дочки-матери', и, порезав палец одной стекляшкой — вы братья по крови, — Чон жестоко скалится, только подопечного этим не получилось спугнуть. На наоборот — падает ладонями на матрац и коротко чмокает небритую щёку альфы. Он резко отстраняется, и его крупно трясёт. Заметив это, Джехён забрасывает свою руку на острые плечи мальчишки, роняет его голову себе на грудь и снова целует, теперь уже в макушку. Просидев так какое-то время, он предлагает: — Останешься со мной на ночь? Ты — мой хороший сон, маленький волшебник, Джемин-а. Омежка не в силах отказать этим глазам, горячим рукам и болезненной предыстории вопроса. Он кивает и занимает себе место, приглашающе раскрывает объятия, ловит в них старшего с парой глухих смешков, а потом уже засыпает. <Чон Джехён, ты убеждал меня, что тебе не нравятся цветочные ароматы, но почему-то в твоей постели я вижу омегу, пахнущего лавандой> — Лаванда? — Чон раскрывает глаза среди ночи и принюхивается. Он не совсем понимает, что происходит, почему так жарко, а потом картинка складывается, и аромат невесомой лаванды пробивается в лёгкие. Джехён приподнимается на локте и рассматривает своего подопечного. Мальчишка спит безмятежно, дышит ровно, закинув одну руку за голову. Но чертов аромат… Мужчина наклоняется и вновь втягивает воздух рядом со школьником, когда с усмешкой отмечает, что дело не в омежьей течке, а в раскрытии аромата у ребенка. До этого от Джемина пахло слабо, почти ничем. Да Джехён и сам не образчик в этом плане: от некогда яркого апельсина остался только горький шлейф. Но теперь Джемин… Девственный омега пахнет цветочным полем, в высоких травах которого хочется затеряться, упав спиной на землю, покрытую соломой. Джемин чудесный, он красивый, добрый, юный. <Чон Джехён, у него ещё три месяца до совершеннолетия! Чем ты думаешь?! Я учил тебя думать головой> Джехён досадливо облизывает нижнюю губу и вспоминает о свиданиях, которыми родители угрожают ему уже которую неделю, обещая познакомить с чьим-то братом, сватом, сыном и племянником то ли в один день, то ли в одном флаконе. Мужчина осторожно слезает с кровати и выходит на балкон, роняет локти на подоконник, но не закуривает, только рассматривает ночной город. <Чон Джехён, тебе просто не хватает секса. Вот подумай: твой возраст, наши отношения, отсутствие гона, отсутствие банальной дрочки, и вот результат: ребёнок соблазняет тебя просто своим существованием. Так что давай, выбери себе кого-нибудь> — А как же ты? Джехён знает, что спрашивает у своей головы, но что-то обязывает спросить. <А что я? Если омега будет говно, то я скажу нет. А если нормальный, то — в путь. А то ты не знаешь, что за семь лет я дважды встречался с другими. Кстати, не думал, что когда я говорил о детях, тогда, на третий год, то хотел подстраховаться? > Мужчина ощущает мурашки по спине. Потому что, если эта мысль верна, то его жених тот ещё прохиндей и водил своего альфу за нос столько времени. <Ты серьезно задумался? То есть, ты мне не веришь? А себе веришь? Своему чутью? Типа там, что ароматы после секса мешаются не забыл? > — Прости. Джехён опускает голову и от холода шмыгает носом. Сычен исчезает, и мужчина решается пойти на первое свидание вслепую.