"(pas)monogamie"

Достоевский распахнул глаза, как только его поцеловали и вцепился в чужие плечи. Через несколько усердных попыток ему всё же удалось разорвать поцелуй, отталкивая Осаму и отворачивая голову в сторону. Дазай лишь разочарованно вздохнул, строя обиженную расстроенную мордашку.   — Своим поведением ты делаешь только хуже, не будь идиотом, Дазай, – Фёдор снова поднимает взгляд на друга, – Я не буду счастлив, если мы будем вместе, – Юноша вновь бегает глазами по комнате, дабы найти что-нибудь, чем можно ударить Осаму, но ничего подходящего, к сожалению, не находит. Разве что стул, но до него просто так не дотянешься.   — Ты делаешь хуже себе, отказывая мне! Ты сам себе могилу роешь, придурок! - В темно-карих глазах вновь заплескалась злоба, и Фёдор заметил это, когда они пересеклись взглядами, – Ты не можешь знать это наверняка! Я всё сделаю, чтобы тебя счастливым сделать, почему ты этого не слышишь! Так яро игнорируешь и отталкиваешь! А? – Осаму вопросительно наблюдал за бегающим взглядом Фёдора, через секунду же понимая и схватывая того за щеки, – Прекрати ты уже искать, чем бы меня уебать. Я бы в твоём положении вообще не рыпался.   — В моём положении? Это угрозы? –Спрашивает юноша, мелко дёргаясь от того, что его снова схватили за щёки.    Брюнет где-то в глубине души прекрасно понимал, что ему просто так отсюда не выбраться и вряд ли после таких упрямых отказов со стороны Фёдора к нему здесь будут относиться по человечески. Парень видел всю неадекватность Дазая и, раз у него такие мотивы, он точно не будет воспринимать не взаимность своих чувств. Скорее выбьет признание из под палки. Это очень пугало. Достоевский хотел бы надеяться, что может быть у него получится как-то вразумить шатена, но вероятность очень мала и видно, что уже поздно. Такими темпами докатиться до отчаяния ему будет совсем не долго.   — В каком же месте я тебе угрожаю, милый? Всего лишь говорю, чтобы на твоём месте делал более разумный человек. И прекрати ты дёргаться, когда я тебя трогаю!    Осаму бесился, очень сильно и быстро. Достоевский уже осточертел препираться. А делал он это без остановки. Не желал, чтоб его трогали, отказывался от его чувств, так ещё и говорил что-то против. Ну что же это такое?! У Дазая терпение не резиновое и нервы не стальные, какого чёрта он должен сдерживаться, дабы не врезать Достоевскому? Тот не заслужил к себе хорошего отношения. Дазай слишком добр к нему, но он потерпит ещё немного... Ему не сложно... Да, точно, он потерпит.    — Это не любовь, Осаму. Если и вправду любишь меня - отпусти, – Парень даже пару раз попытался скинуть того со своих колен, но из-за слабости получилось только совсем слегка дёрнуть ногами. На Дазае же это, соответственно, никак не сказалось.   — Не любовь..? Ты хочешь сказать, что понимаешь мои чувства лучше меня? – Дазай хохотнул, на первый взгляд его смех был совершенно адекватным, обычным, каким он смеялся, пока юноши еще хорошо общались, – Хаха, так ты же идиот! – На смазливом лице расплылась нежная улыбка, что пугало ещё сильнее, чем если бы она была безумной, – Отпустить? Я сейчас буквально на тебе сижу, а ты говоришь "отпустить"? И правда дурачок. Это так не работает. Всё было бы хорошо, если ты ещё на моё первое признание взаимностью ответил. А ты был так.. холоден... Я уже испугаться успел, что у нас ничего не выйдет, ха-ха, – Дазай все-таки отпустил чужое лицо и вновь прильнул в объятиях, – Давай сейчас просто пойдём спать? Всё будет хорошо, Дос-кун. Я уверен, что всё устаканится.   — Дазай... – Тихо начинает парень, когда его обняли, полностью игнорируя слова шатена, –Дазай, скажи мне честно; ты ведь будешь избивать меня, если я буду и дальше так активно упираться? Скорее выбьешь из меня признание, чем спокойно смиришься с тем, что я не люблю тебя, так? – Фёдор говорит это с абсолютно невозмутимым лицом, будто говоря очевидные вещи, – Почему ты просто не можешь подождать, когда полюбишь какого-нибудь другого человека..почему именно я? Неужели ты настолько убеждён в том, что я тот единственный и неповторимый...    А если честно, то ему действительно было интересно, дабы знать, к чему быть готовым, ведь, как уже говорилось, никто просто так сдаваться не будет. Достоевский скорее войдёт Осаму в доверие, а после воспользуется моментом и ударит чем-нибудь по голове, потом же сбежит. Но это казалось намного проще, чем является на самом деле. В любом случае, этот план был единственным, чтобы спастись и сбежать.   — Мм? - У шатена на лице вспыхнул лёгкий румянец, и расплылась широкая улыбка. Бинтованный поднял голову на брюнета, всё также обнимая его. Но после вопросов, что задал ему Фёдор, улыбка пропала с лица, и на смену ей пришли выразительно изогнутые брови, – Я не смогу смириться с тем, что ты отвергаешь мои чувства, ведь они не могут быть невзаимны. Ты просто этого не понимаешь, душа моя, – Осаму говорил негромко и серьёзно, в голосе не было и намёка на улыбку, – Мне другие не нужны! Пойми, ты мне нравился ещё с одиннадцати лет. Тогда я думал, что это ненормально, держал в себе это и не понимал, что надо делать. Так ещё блять и отец с матерью.. Эти двинутые ублюдки хотели сдать меня в психушку, когда я сказал им про свои чувства к тебе! Я не знал, как с этим справляться. Думал, что пройдёт хотя бы через годик. Но, как оказалось, я чертов однолюб, но я даже и не хочу любить кого-то, кроме тебя.   — Как ты там сказал? Хочешь сказать, что понимаешь мои чувства лучше меня? – Парень слабо хмурится и вздыхает, – А на первый вопрос так и не ответил, – Фёдор без особых эмоций усмехается, понимая, что тут даже и ответа не требуется, – Мне всё ясно, Дазай.       На самом деле было удивительно узнать, что у Осаму появились чувства так давно и так долго он молчал. Достоевский не знал, что ответить. Он не боялся, скорее просто чувствовал себя некомфортно. Юноша заметно расслабляется в чужих руках, дабы хоть немного утихомирить агрессию со стороны шатена и усыпить бдительность. Ведь... Его должна радовать мысль о том, что брюнет уже не так сильно напрягается. В противном же случае придётся притворяться.   — Конечно. В этом плане я куда умнее тебя. Я понимаю свои чувства и твои. А ты не понимаешь ни моих, ни своих, – Осаму снова закипал и готов был приложить Фёдора об батарею, возле которой они сидели, но понимал, что тот может и не выдержать этого удара, оставалось лишь раздражённо сжимать кулаки на хрупких плечах и фыркать, – Да? И что же тебе ясно? – На смазливом лице появляется удивление, когда тело возлюбленного расслабилось. "Пытается усыпить бдительность? Или же правда принимает своё положение?" – Дазай не показывал подозрительности, однако и не отпускал мысли, что Фёдор хочет его обмануть. Но и некая эйфория от того, что тот не напряжён, хотя бы внешне, уже заставляла дазаевское сердце биться в несколько раз быстрее.   — Ты уверен, что меня или нас никто не будет искать? Это ведь своего рода незаконное лишение свободы, пропажа человека и похищение, – Снова задаёт очередной вопрос Достоевский, пытаясь всячески избежать тему про взаимность этой нездоровой любви. На данный момент ему этого не надо, нужно ведь сначала узнать, насколько хорошо Дазай подготовился к разному исходу событий, а потом уже начать действовать.   — Я знаю, что нас будут искать. Тебя твоя матушка искать будет это само собой. Своим родителям я сказал, что не стоит беспокоится, и их чадо будет в целости и сохранности. Твоей матери наплести что-нибудь будет недолго, а отсутствие в школе я уже объяснил. "Наша семья с семьёй Достоевского уезжает в Европу". Наша классная настолько от меня без ума, что поверит каждому моему сказанному слову. Так что ты можешь не беспокоиться насчет того, что нас кто-то побеспокоит, – Осаму незаинтересованно пожал плечами, – Это всё, что ты хотел узнать? Если ты думаешь, что тебе удастся сбежать, то ты глубоко ошибаешься. Это тринадцатый этаж, а ключи от квартиры очень хорошо спрятаны. К тому же.. Это не Йокогама. Здесь ни тебя, ни меня никто не знает, благодаря чему я могу спокойно выходить на улицу, не боясь быть раскрытым, - Шатен хохотнул, не пряча бесов в темно-карих глазах.    Достоевский на секунду задумался, отводя взгляд в сторону и понимая, что Дазай очень хорошо всё продумал и спланировал, по крайней мере на первое длительное время точно. Он поджал губы и решил, что потом всё хорошенько обдумает и поймёт, насколько сильно он влип, но не сейчас. Ибо адекватно и трезво мыслить на данный момент получалось плохо из-за сумбура в голове несмотря на то, что Фёдор старался успокоиться и не позволять себе устраивать кашу в голове.    Юноша вновь тихо вздыхает, поднимая глаза на Осаму. Он максимально осторожно кладёт тому руки на плечи, лишний раз беспокоясь, что ему всё-таки могут не хило врезать. Хотя.. Эти действия должны как-то задобрить шатена.   — Наверное ты прав, я действительно не понимаю того, что люблю тебя, но всё изменится, верно? – Брюнет прикладывает ладонь тому на щёку, поглаживая большим пальцем, – Предложение пойти вместе поспать ещё в силе?    Осаму шокировано дёрнулся, чувствуя, как Фёдор сам коснулся его. Сердце начинало разгоняться, увеличивая скорость, а на лице появился лёгкий румянец, заменяя бесов.   — Да.. Изменится... Всё правда изменится, Дос-кун! – Дазай и вовсе отбрасывает все навязчивые и бесящие мысли, когда холодная ладонь коснулась щеки, что горела из-за непонятного смущения ещё сильнее. Хоть шатен и знал, что Фёдор человек сильный и так легко и просто никогда не отступит от своей цели и позиции, а сейчас так легко принял своё поражение и положение, угождая бинтованному... Но сейчас это всё было неважно! Сейчас Достоевский нежно гладил его, и Дазай прижимался к чужой ладошке, словно всё было нормально, и те просто показывали свою любовь друг к другу через прикосновения. Да, определённо так и было. Осаму нацепил неправильные розовые очки, что заставляли верить его в ненормальную, больную, безумную и, ох, увы, безответную любовь, – Конечно, душа моя, – Осаму любовно улыбнулся, поднимаясь с чужих колен и протягивая руку возлюбленному. Не заметив, как тот стушевался, Дазай, абсолютно довольный, потопал в свою комнату, утягивая и Фёдора. Брюнет только слабо, устало и совсем не искренне улыбается в ответ, молча идя за Осаму.    Достоевский, конечно, не отрицал тот факт, что возможно ведёт себя сейчас слишком подозрительно, но он и в правду не хочет пока что действовать слишком импульсивно. Юноша не сдался, нет... Ему нужно лишь некоторое время для раздумий, а за этот период лучше не злить Дазая, так как из-за стресса и, опять же, тревоги не получится ничего придумать. Да и к тому же, может получиться найти плюсы в этой относительной тюрьме? Ох, нет-нет-нет, это вряд ли.    Открыв дверь в просторную комнату, в которой было много разных вещей, и распределены по комнате они были правильно, за счёт чего казалось, что места в комнате больше, бинтованный подошёл к шкафу, отпуская чужую ладонь.   — Твои вещи в твоей комнате, возьми пижаму, переодевайся и приходи, – Юноша вопросительно выгнул бровь, когда Фёдор поспешно удалился к себе, и начал переодеваться, скептично оглядывая тело, покрытое бинтами практически везде.   Переодевшись, Достоевский возвращается к шатену и замечает, что даже приготовившись ко сну, Дазай не снимает бинты. Не догадаться зачем он обматывается ими каждый день было не сложно, однако любопытство у брюнета присутствовало, хотелось увидеть и понять, насколько всё плохо.    Юноша ложится на кровать вместе с Осаму, что до этого тупо пялился в потолок, не сопротивляясь чужим объятиям. С одной стороны Фёдор успел немного утомиться, поэтому ему было всё равно на шатена, что лежит рядом. На удивление он сам слегка прижимается к тому, лишь для правдоподобности картины, чтобы бинтованный точно поверил, что Достоевский принял своё поражение, принял любовь. Дазай чувствовал ответные объятия и буквально заставлял себя сдерживать радостный визг, смущённо прикусывая губы.   — Дазай, ты говоришь, что мы теперь будем жить здесь вместе, но на какие средства? Или ты и об этом как-то умудрился позаботиться? – Парень приподнимает голову, чтобы посмотреть на Дазая, ожидая ответа.   — Именно, я обо всём уже позаботился, душа моя. Ты, видимо, забыл, кто мои родители. Мои карманные деньги на день точно составляют половину зарплаты нашей классной, мать с отцом будут мне, такому нерадивому уродцу, скидывать ежедневно деньги на карту. Да и я нашёл подработку. Со следующей недели моя смена начнётся. Думаю, что через некоторое время, мы сможем даже выходить гулять вместе, и я не буду бояться, что ты вдруг закричишь, сбежишь, помощь у кого-нибудь попросишь, – Дазаевский голос звучал негромко и слышно, ласкал слух, но тем и пугал, что был юноша спокоен, будто у того уже был план "Б", но о нём шатен умалчивает намеренно, проверяет Фёдора. Худые пальцы выводили понятные только самому Дазаю узоры на груди возлюбленного.   — Долго думал над этим планом небось. Надо же, какой хитрый, – Юноша тихо усмехается, говоря так, будто всё абсолютно хорошо. щёлкает того по носу, выбивая из чужих уст тихий вздох, а после, когда Дазай ложится ему на грудь, Фёдор аккуратно забирается пальцами в корни волос шатена, слегка массируя, перебирая пушистые волосы и заставляя шатена первое время тихо мычать, слишком уж это было приятно. Из головы и вовсе вылетело поведение Фёдора после его пробуждения, ведь сейчас они лежали на одной кровати, и брюнет был очень нежен. Либо же аккуратен и таким образом отводил от себя все подозрения. Дазай был готов врезать обоим; Достоевскому за то, что доводит его до такого состояния, а себя за то, что... доводит себя до такого состояния.   — Доброй ночи, Дос-кун, – Осаму мягко чмокнул брюнета в щеку и покрепче обнял того, укладывая голову на чужой груди. "Пусть только попробует выкинуть что-нибудь, ему головы не сносить" – Шатен прикрыл тёмные глаза, потихоньку засыпая. Присутствие Достоевского как-то помогало сейчас. Сон шёл куда легче, и не надо было доводить себя до очередных срывов и истерик несмотря на подозрительность, что так и съедала изнутри. —  Спокойной ночи, – Тихо выдаёт парень, одной рукой приобнял бинтованного и уставился в потолок. Осаму что-то невнятно угукнул на тихое пожелание спокойной ночи и уткнулся носом в чужую грудь.    Уснуть не получалось, а это ужасное чувство дискомфорта просто пожирало изнутри. Достоевского не устраивало абсолютно всё. Он не может так просто отдаться в руки другому человеку, не может так просто проиграть, это.. это ведь невозможно! Фёдор не может спокойно жить, зная, что ему фактически приходится подчиняться, что его мнение на этот счёт вообще никого как-то не волнует, что в любой момент за неповиновение его будет ждать что-то наподобие наказания. Это неправильно. Из-за этого брюнет не чувствует спокойствие рядом с Дазаем, теперь он вызывает лишь отвращение и ему, Федору, с ним больше не хорошо. Притворяться будет крайне сложно, но... но Достоевский будет стараться искусно играть роль, пока не найдёт выход.    В общем, с этими мыслями Фёдор уснул ближе к полуночи, уже двумя руками обнимая Осаму и утыкаясь носом в макушку.    Не задалось и утро.    Юноша буквально подскакивает на кровати, судорожно вдыхая. По лбу стекала капля пота, а глаза безумно бегали по комнате. Никто не тянет к нему то ли черные руки, то ли руки в перчатках. Никто не орёт на него, говоря, что он трус, предатель и ублюдок. Страх и тревога с головой накрыли бинтованного, и тот ушёл на кухню, не обращая никакого внимания на своего "пленника", что проснулся в тот же момент, когда Дазай вскочил с кровати, и привстал на локтях в непонятках щуря глаза. На кухонном столе осталось успокоительное, и шатен достал несколько таблеток, поочерёдно их выпивая.   — Кошмар какой... – Пальцы вцепились в мягкие локоны, с силой оттягивая. Отвратительная тревога обнимала его со спины невидимыми липкими лапами. Интуиция никогда не подводила юношу, а сейчас она буквально кричала о проблемах, в которые Дазай вляпался. Так, ладно... –  Дос-кун! – Осаму помчался обратно в свою комнату и, увидев неспящего брюнета, накинулся на того с объятиями. Юноша резко разводит руки от неожиданности, когда на него налетают с объятиями, а после аккуратно приобнимает, – Доброе утро, ненаглядный мой, как прошла ночь? Как спалось? Говори всё, может, что-то нужно для комфорта?   — Доброе. Спалось хорошо. Нет, пока что меня всё устраивает, я сам тебе скажу, если что-то вдруг понадобится, ладно? – Брюнет поглаживает того по спине, заглядывая в лицо, внимательно рассматривая и всё также обнимая, – Что с тобой? Плохо спал? – Интересуется парень, вопросительно и слабо хмурясь. С одной стороны, если такое поведение для человека, как Дазай, в принципе является нормальным, то вопросов у Достоевского нет. Но всё же ему было интересно, что же заставило Осаму так резко проснуться и этот интерес был далеко не из простого человеческого сочувствия. По факту ему было плевать, что там у Дазая за проблемы, если постараться, то можно ведь обернуть это против него самого. Делать поспешных действий он конечно не будет, но если придумает что-то, то обязательно воспользуется.   — Хорошо.. Надеюсь, что ты не врешь, – Дыхание щекотало бледную кожу, и шатен с ужасной силой сжимал Достоевского в объятиях. Словно какое-то бешеное животное, готовое съесть свою жертву, вдыхал запах Фёдора. Брюнет рвано вздохнул, поджимая губы и стискивая зубы, – Спал я хорошо, просто сон плохой приснился, – Дазай погладил тёмную макушку, отпуская брюнета и вставая с кровати, – Тебе не стоит знать, что мне снилось, это не столь важно, милый, – Шатен ещё раз улыбнулся и, разворачиваясь, оскалился, - Я пойду мыться, потом пойдёшь ты, Фёдор, – Дазай покинул комнату и пошёл в ванную, закрывая за собой дверь и смотря в зеркало. Карие глаза не выражали ничего. Зрачки были ужасно маленькие, словно Осаму смотрел на что-то невероятно противное и отвратительное, а так и было, ведь смотрел он на себя, хотя вчера они были до безумия большие и казалось, что темно-карие глаза были чёрными. Дазай начал раздеваться, снимая с себя и бинты, что покрывали почти всё тело, испещренное порезами и шрамами.    Шатен залез в ванную, включая холодную воду и спешно промывая его руками. Холодная вода не позволяла долго стоять и расслабляться, поэтому Осаму быстро вылез и подошёл к раковине. В шкафчике, на полочках, стояли две зубные щётки и зубная паста, помимо всякой мелочи наподобие шампуней, гелей для душа, дезодоранта, бинтов и тому подобное. Юноша достал свою щётку, кофейного цвета, и выдавил на неё немного пасты. Дазай спешно почистил зубы и сплюнул пасту, отмывая от неё рот и щётку. Рука потянулась за бинтами, и шатен принялся за муторную, но обязательную "процедуру". Обматывая всё тело, начиная с шеи и заканчивая щиколотками, Осаму что-то напевал, вспоминая отвратительный сон, пока руки тряслись, как у наркомана.    Закончив обматывать себя, Дазай надел домашние шорты чёрного цвета и растянутую футболку бежевого. Бинтованный вышел из комнаты, попутно забрасывая пижаму в корзину для грязного белья и одежды.   — Фёдор, ты можешь идти! – Дазай потопал на кухню и начал заваривать крепкий кофе для себя и готовить чай для возлюбленного.