"(pas)monogamie"

Достоевский подумал, что, кажется, своим прикованным взглядом только мешает, ведь не всем нравится, когда стоят над душой, поэтому, спешно допив чай, он встаёт и идёт в гостиную, дабы взять что-нибудь почитать, а Осаму вновь берёт ручку и продолжает работу, когда никто не стоит над душой, куда легче. Через минуты полторы брюнет возвращается с книгой в руках, сам толком не зная, что именно взял, ибо когда он подошёл к шкафу, вытянул оттуда первую попавшуюся.    – Какой жанр ты любишь читать? – Фёдор открывает книгу и начинает читать. Делать несколько вещей одновременно, по типу слушать кого-то и в то же время заниматься чем-то совершенно другим, ему не составляло труда от слова вообще, поэтому вести беседу с Дазаем будет не трудно. Предпочтения Достоевского в книгах отличались от предпочтения Осаму, но для себя он решил, что даже если содержания ему не понравится, читать всё равно будет. Может что-то новое хотя бы узнает, а это никогда не помешает.   — Хм.. Детективы, в основном. Ещё есть классика и психологические хорроры, ну и всякого разного по мелочевке, - Осаму поднял взгляд на брюнета, что уже начал читать книгу, - "Портрет Дориана Грея"? Неплохой выбор, – Шатен чуть улыбнулся. Сама книга и ее суть были интересны, но порою один из героев слишком уж много умничал. Ох, жалко же, что он не являлся главным героем этой книги, прибил бы того через минуту его болтовни.     Фёдор изредка поглядывает на бумагу, кидая мимолётные взгляды, чисто из интереса. На самом деле само присутствие Дазая в комнате уже делало обстановку некомфортной, но юноша понимал, что пробудет здесь и с ним ещё долгое время, поэтому, хочешь того или нет, но привыкать надо. Он не хотел думать о том, что будет, когда Осаму поймёт, что Достоевский его, увы, не полюбил и не полюбит. Скорее всего ему будет..всё равно? Или же вариант с избиением точно воплотится в реальность и станет, на взгляд шатена, более эффективнее. Сейчас Достоевский просто сидел и читал книгу, иногда кидая взгляд на законченные скетчи.   Дазаевский эстет просто визжал от восторга. Солнечные лучи падали на бледное лицо и подчёркивали тёмные глаза, что на свету были более яркого фиолетового оттенка. Волосы были слегка растрепаны, а под чёлкой была видна наложенная Дазаем повязка. Изящные пальцы медленно переворачивали страницу, когда Достоевский доходил до последнего слова на ней. Не теряя возможности и времени, Осаму принялся делать наброски. Всё по привычной "схеме", зная в каком направлении двигаться, что прорисовать будет лучше, на чем сделать акцент, юноша погрузился в работу, даже не разу понимая, что Фёдор что-то сказал. – Если не секрет, то было бы крайне любопытно узнать, какую именно подработку ты нашёл. –   — Ох.. Подработка. Да это просто кофейня. Ничего особого. Деньги и так будут. А подработка для.. "полноты картины". Но сегодня только вторник, моя смена со следующего понедельника.   — Думаешь, нам будет чем заняться всё это время, проведённое вместе? Ничего личного, мне попросту кажется, что я себя здесь ни чем не займу. "Мне точно будет скучно.. " – Достоевскому не совсем нужен был ответ, это можно было назвать мыслями вслух. Он и вправду задумался над тем, что с большой вероятностью закован в цепи мучения вечной скуки и тоски, ведь как такового 'интереса' к Осаму не испытывает и это уже о многом говорит. До этого инцидента брюнет естественно ощущал подобное, но не так часто и ярко, как сейчас. В общем, конкретно для него виноват во всём только Дазай и с каждой минутой раздражение и ненависть к нему росла с большой скоростью, задумываясь о подобном его мысленно передёргивало. Чужая слабость, что не смогла справиться с невзаимностью чувств, наводила лишь на агрессию. Юноша не понимал, как можно быть таким...идиотом? Он и не поймёт никогда, потому что для него это есть - слабость, а такие люди ему просто до дрожи отвратительны. Достоевский был лучшего мнения о Осаму, но, увы, тот сам его испортил. Было печально осознавать, что это, вообще-то, Дазая не волнует абсолютно никак, но Фёдор не станет из-за этого падать в ноги. Страх ему чужд, он уж точно его не сломает.    Осаму сжал челюсти, прикрывая глаза и громко выдыхая через нос. Обязательно ли заглядывать в завтрашний день и думать о том, чем будешь заниматься?   — Мы можем вместе играть в шахматы или же в карты, читать книги, смотреть фильмы, – Любое действие, лишь бы ухватиться за что-то. Бесило безразличие, отвращение и даже ненависть в глазах возлюбленного. Себя винить не хотелось, Осаму глупо оправдывал свои действия и чувства, для него виноватым был Достоевский. Дазай хочет увидеть в темных глазах с чудесным фиолетовым отливом интерес, любовь, нежность несмотря на то, что что-то отчаянно вопило о неправильности действий. Отмахнуться от этого назойливого крика легче, чем заниматься саморазрушением из-за происходящего.   — А как быть с учёбой? Аттестация в любом случае будет нужна, разве нет? – Федор продолжал свой "допрос", по-настоящему мешая Дазаю.   — Ох, так от учебы осталось совсем ничего, Федор, – Осаму показал брюнету дату на календаре в телефоне, – Сегодня девятое июля. С двадцать первого у нас каникулы, а оценки за этот семестр уже получены! Так что тебе не стоит об этом переживать. А дальше сентября не стоит заглядывать.   — Ясно, – Холодно отрезает Фёдор и это прозвучало так, будто он вообще Дазая не слушал, хотя, отчасти так и было, – Скажи, долго ты меня взаперти держать будешь? А если я вдруг решу сброситься? Прыгнешь за мной? Сидеть, словно в тюрьме в четырёх стенах этой квартиры... Можно и с ума сойти, знаешь ли.    Достоевский поднимает на Осаму усталый и незаинтересованный взгляд, ему просто напросто резко стало интересно, не допускает ли его 'друг', что в такой обстановке от отчаяния и убиться можно. Брюнет правда очень сомневался, ведь он в курсе о том, что Дазай очень хорошо знает Фёдора и знает, что такой человек, как он, не станет совершать попытки самоубийства. Но сейчас юноша не был в этом уверен, ведь если ему всё-таки не удастся выбраться и все выходы станут невозможными, то жить с такой огромной ношей, которая включает в себя ненависть, раздражение, отчаяние, грусть, злость, что будет терзать его постоянно, каждую секунду, будет нереально трудно и Достоевский не знал, выдержит ли. Правда ему, конечно, характерно больше смирение, нежели суицид. Сейчас носителю аметистовых глаз вообще трудно заниматься самокопанием, но он, почему-то, продолжал это делать.    Юноша прищурил темные глаза, отрываясь от своего дела и смотря точно на Федора, который будто специально показывал свою незаинтересованность. Дазай раздражался с каждого чужого слова, хотя на подсознании понимал, что Достоевский вовсе не тот человек, что покончит со своей жизнью так нелепо, брюнет словно намеренно хочет вывести из себя, и ведь выходит.   — Замолчи, милый! – Осаму кинул блокнот и ручку на стол, порывисто вставая со стула. Когда Федор хотел что-то сказать, шатен наклонился к тому неприлично близко, проговаривая совсем тихо, – Я сказал молчать. Ах, как ты бесишь этими размышлениями и вопросами! – Дазай протянул руку к аккуратной бледной шее, слегка надавливая на кадык, – Мы оба прекрасно понимаем, что ты себя не убьешь в такой ситуации. Еще не дошел до нужного отчаяния, ты вроде как способен мыслить трезво, но несмотря на это все равно меня бесишь и выводишь из себя!   — Я разве виноват, что это ты бесишься от каждого сказанного мою слова, – Успевает тихо проговорить Фёдор, когда давление чужого  пальца стало сильнее, создавая очень неприятное чувство. Достоевский слегка зажмурился, сжимая руки в кулаки. Очень огорчала мысль о том, что Дазай, со своими явными проблемами с головой, ещё способен логически мыслить. Брюнет рискнул, только чтобы узнать, что сделает Осаму, если у него вдруг, магическим образом, появится желание умереть. Признаться честно такой агрессивной реакции он не ожидал, – О..отпусти меня... – Всё также тихо и хрипло произносит Фёдор и автоматически хватается за чужую руку, что сжимала шею и всё ещё создавала болезненное ощущение, пытаясь немного ослабить хватку или разжать пальцы, что сжимались на тонкой шее сильнее.   – Ты еще не понял, да? Ты – мой. Ничей больше! Ты будешь жить в этой "тюрьме", ты будешь жить со мной. Поверь, вскоре ты сам захочешь остаться со мной! А если вдруг у моего милого проснулась тяга к смерти, то я могу ему и помочь. Но убивать буду медленно, издеваясь над твоим телом. Хочешь умереть морально, перед тем как умереть по-настоящему? Может, уже пора преподать тебе урок? – Дазай наклоняется к чужому уху, скалясь и щекоча горячим дыханием и шепотом, – Как думаешь, насколько далеко я способен зайти? Могу ли я убить или взять тебя силой? Меня так заводит лишь одна мысль о том, что твоя жизнь сейчас в моих руках... –Шатен опускает голову на чужое напряженное плечо, оставляя легкий, невесомый поцелуй на мочке ухе, продолжая удерживать возлюбленного за шею, – Попробуешь оттолкнуть – сделаешь хуже себе.    Юноше слабо верилось заявление Дазая о том, что он прямо сейчас может его убить, а вот второе... Достоевского это немного насторожило. Он лишь сейчас понял, что ранее даже и не думал о том, что Осаму в качестве "урока" может не только ударить, но и силой затащить в постель. Этого хотелось меньше всего и заставляло бешено стучаться в неугомонной тревоге, при своём-то отвращении и огромном нежелании.   — Д-дазай, пожалуйста..отпусти... – Всё ещё настойчиво просит парень, разве что тише, ибо уже становилось слишком больно даже дышать. Он чуть дёрнул головой, но хватка, кажись, стала только сильнее.   — Отпустить тебя? – Осаму хохотнул, хотя глаза не выражали ни капли веселья или чего-то подобного. Сердце готово было разорваться не то от сильного раздражения, не то от такого близкого контакта с Достоевским. Тот сильно дернул головой, заставляя шатена еще сильнее сжать шею, сдавливая ее чуть ли не до хруста, – Даже не думай, что сделаю это по твоей просьбе, – Дазай уселся на чужие ноги, свободной рукой проводя по хрупкому телу возлюбленного. Достоевский мысленно не довольствуется, когда Дазай садится ему на колени, его буквально передёргивало от любого физического контакта с ним. Юноша, конечно, прекрасно знал, что реагировать так бессмысленно, но он ничего не мог сделать, это уже как условный рефлекс, – Интересно, удастся ли мне увидеть твои слезы? Что позволит мне лицезреть столь чудесную картину в виде плачущего тебя? – На вопрос Осаму Фёдору, если честно, хотелось засмеяться. Шатен как никто другой знал, что его собственное желание - невыполнимо. По логике Дазай естественно сможет лицезреть слёзы брюнета, но если только они будут вызваны путём физической боли, о моральной можно забыть навсегда. Достоевский никогда не покажет слёз, даже если он глубоко отчаятся - это не сможет сломать его настолько. Хотя, ему иногда казалось, что он итак сломлен, поэтому подобных эмоций практически не выражает. Юноша провёл носом по скуле брюнета, ласково целуя того в уголок губ. Федор мгновенно отреагировал, дернулся и хотел было врезать, но Дазай перехватил чужие руки, отпуская шею. Брюнет тут же воспользовался моментом, нервно хватая воздух ртом. Осаму игриво прикусил губу, переплетая свои пальцы с чужими, – Ты хотел меня ударить, да, душа моя? – Достоевский распахнул глаза, чувствуя, как его пальцы начали заламывать. Несколько суставов хрустнуло, разрезая секундную тишину, Достоевский тут же распахивает глаза, больше от неожиданности, чем от боли или страха, – Ты будешь громко вопить, если я сломаю тебе несколько пальцев? Хотя такие прекрасные руки так жалко уродовать... Но не страшно, ты же не умрешь, верно?   — Искренних слёз ты не увидишь никогда, и ты знаешь это, – Немного отдышавшись проговаривает тот хриплым и тихим голосом.   — Я бы не был так самоуверен, прелесть. Не в твоем положении уж точно, — Карие глаза прищуриваются, словно их обладатель думает, чтобы еще такого сделать очаровательному юноше, на ногах которого сидел и которого конкретно так заебал. — Дазай, что мне сделать для тебя? Я виноват, так уж и быть, только отпусти меня, пожалуйста, – С привычным тоном в голосе говорит брюнет, вздыхая и расслабляя руку, которую держит шатен. Деваться ему всё равно не куда, поэтому он окончательно потерял смысл сопротивляться.   — Не говори это так, будто делаешь мне одолжение! Тц, звучит просто отвратительно. Хочется нахер вырвать твои очаровательные голосовые связки. Тогда ты точно не будешь нести всякую бурду, – Дазай отпустил чужие ладони и недобро улыбнулся, придвигаясь ближе, и, не отрывая взгляда от чужого лица, сжал бедра Достоевского, потираясь пахом о чужой через одежду, тут же видя шокированно распахнутые глазки Федора.   Дазай почувствовал, как чужая тушка с силой дернулась, и Достоевский открыл рот, дабы что-то сказать, а на личике его отразились всевозможные отрицательные чувства к Осаму. Достоевский прибывал в далеко немалом шоке, когда Осаму своими не одно значительными действиями стал сжимать его бёдра и тереться. Интимного контакта с Дазаем хотелось меньше всего на свете.      Казалось, Дазай только и ждал этого маленького толчка, нервного дерганья; на лице вновь расплылась безумная улыбка, и, замахнувшись, шатен позволяет себе ударить Достоевского. Кулак впечатывается в чужое лицо, заставляя брюнета застонать от боли и резко отвернуть голову в сторону. По телу прошлись мурашки, а сильное, непонятное, отвратительное и неуместное возбуждение грозило накрыть с головой, Осаму готов был еще раз ударить Федора, лишь бы услышать тихий стон боли, что вырывается из бледных уст. У того сейчас точно плыло перед глазами и звенело в ушах, струйка крови уже начала стекать по острому подбородку, и Дазай, прильнув к нему, провел языком, слизывая кровь. Достоевский даже не дернулся, видимо, удар был сильнее чем хотел шатен. Юноша притих и словно замер, не поворачивая голову обратно, разве что опуская её ниже, на минуту выпадая из реальности. Парень прекрасно почувствовал, как по его подбородку течёт струйка крови, которая особо отличилась своей характерной тёплой температурой. Фёдор старается всеми силами игнорировать те неприятные ощущения, которые так любезно предоставил ему Дазай. — Хэй, солнце.. – Слащаво протянул Осаму, будто бы не он сейчас ударил человека, которого считал любимым, – Душа моя, как ты?    – Ты доволен? Успокоился? – Тихо, почти шепотом спрашивает Достоевский, всё ещё держа глаза закрытыми от ощущения давления на глазницы и не обращая внимания на слишком маленькое расстояние между их лицами. Он не ответил на вопрос, ибо ему отчётливо чувствовалось фальшивое беспокойство, от чего хотелось блевать, а ещё брюнет поистине не понимал, почему Осаму так настолько агрессивно отреагировал за элементарное признание своей вины.   — Глупо спрашивать такие вещи, не думаешь? Тяжело быть спокойным, просто видя тебя. Я бы сказал, что невозможно, - Осаму шепчет это в губы Достоевского и чуть ли не касается их, с силой сжимает пальцы в волосах партнера, приподнимая голову Федора и слыша недовольное шипение. Достоевский, даже если бы очень захотел, не смог бы ударить или яро сопротивляться сейчас. От удара по телу расплывалась слабость, такая неприятная и болезненная. Он устал сопротивляться, устал говорить, двигаться, напрягаться. Помимо отвратной слабости, что прекрасно чувствовалась, присутствовала ещё некая эмоциональная истощённость и юноша более чем уверен, что виной этому – Дазай (неудивительно, ведь первым делом Фёдор устал конкретно от него), кажется он успел тысячу раз пожалеть, что вообще заговорил с сожителем.    Дазай находил забавным тот факт, что всего за пару секунд солнце заволокло тучами, из-за чего на улице стало в разы темнее, и хмыкнул. Это только нагоняло и без того мрачной атмосферы. Безумный и даже бешеный оскал сменился очаровательной улыбкой. Настолько очаровательной, что тянуло блевать. На секунду могло показаться, что взгляд карих глаз просветлел, но нет.    Осаму протянул свободную руку к лицу возлюбленного и почувствовал совсем легкий рывок, все-таки сил на сопротивление у Федора практически не осталось, чем бинтованный и пользуется. Большой палец нежно стер кровь с чужого лица, чувствуя еще один несильный рывок.   — Ты все еще пытаешься сопротивляться... – Рука сильнее сжимается на затылке у Достоевского, если кто-то их них сильно дернется, то брюнет рискует остаться без волос. Федор, прекрасно это понимая, лишь болезненно шипит слегка кривится от боли, ибо Осаму сжал именно там, где у него, благодаря ему, травма, – Ох, и сложно же мне с тобой. Хм.. – Осаму отпустил мягкие пряди, и их обладатель тихо облегченно выдохнул, и переложил руки на плечи брюнета, – Хочешь покажу фокус? -  Единственный, кому этот "фокус" (если, конечно, все пройдет гладко) понравится, будет Дазай. Но ничего, главное – чтобы фокус удался.    Федор хотел было съязвить (мало ему), но его планы резко обрываются благодаря неожиданному действию. Дазай дожидается, пока Федор приоткрывает рот, дабы что-то ответить, и впивается в чужие обкусанные губы, пропуская мимо ушей громкое мычание и будто бы не обращая внимания на ярое сопротивление, лишь тихо хмыкнул, думая о том, что у Достоевского второе дыхание открылось, и, пропихнув влажный язык, "передал" капсулу снотворного, которую все это время держал за щекой, возлюбленному. Брюнет ощутил своим языком переданную ему капсулу и, не в силах больше терпеть внутренние бушующие чувства отврата и брезгливости, кусает Осаму за язык. Дазай тут же отпрянул, пораженно пялясь на брюнета. Теперь была его очередь болезненно шипеть. Вслед за одним потрясением последовало второе – Федор плюнул тому в лицо эту самую капсулу, ни капли не пожалев о том, что в лицо он попал, вообще-то, случайно. Достоевский хмурит брови и смотрит в глаза шатену, ждёт любого исхода события, будто на готове.    Фокус не удался.