"(pas)monogamie"

Осаму шокированно застывает, неверяще пялясь на Федора. Тот не показывает страха, уверенно смотрит в ответ так, будто готов к любому исходу. — Ты, видимо, не понял... – Голос звучал тихо, вкрадчиво. Дазай аккуратно встал с чужих ног и спокойно выдохнул. Все.. нормально? Он, что, даже не набросится? Достоевский ожидал удара, чего угодно, ибо знал, что просто так не отделается от Осаму, который в свою очередь совсем крышей поехал. Тихий и слишком уж спокойный тон настораживал и давал понять, что вот-вот и Фёдор пожалеет о том, что не повиновался, упрямо не слушаясь своего насильника. Не давая Федору перевести дыхание и наконец облегченно выдохнуть, юноша чуть ли не накидывается на него; бинтованная, такая ненавистная, как и весь Дазай, рука вновь ударяет по лицу, Достоевского резко поднимают со стула и тут же отшвыривают предмет мебели. Дазай накидывается неожиданно, подобно зверю, и брюнет даже вздрогнуть не успел. Новый удар, довольно ожидаемый, но не менее болезненный, боль и слабость новой волной нахлынули на него, расплываясь по всему телу, когда как тело грубо вжали в шероховатую поверхность стены, из-за чего брюнет вновь ударился головой. — Ты, блять, когда поймешь, что выебоны свои надо держать при себе? – Осаму тряхнул Достоевского за плечи. Перед темными глазами наверняка поплыло, а голова заболела с новой силой. Что ж... сам виноват, – Ты же помнишь о наказании, да? – Бинтованный широко улыбнулся, обнажая ровный ряд зубов. Нет... Он и не был в курсе о каком-то там 'наказании', что придумал Осаму, хоть и по логике предположить надо было. Но, проанализировав свое положение и реакцию Дазая, вывод напрашивался сам собой, Фёдор впервые в жизни хотел, чтобы на этот раз он ошибся, кстати, удивительно, что в такой ситуации он вообще мог адекватно мыслить. В глазах Достоевского отразилось удивление, заменяя прежнее безразличие, а вместо отвращения страх, это было хорошо видно, так как от Фёдора в принципе никогда таких эмоций не дождёшься. От одного только напоминания "наказания" тело возлюбленного начинает трясти, а в темно-фиолетовых глазах наконец-то появляется что-то, кроме прежнего. Бинтованная горячая ладонь медленно спускается с плеча на живот, тут же забирается под домашнюю рубашку, какое счастье, что она была не заправлена, и брюнет будто оживает, дёргаясь, но этим только сделав себе же хуже, мыча от головной травмы, которая не давала нормально двигаться без сопровождения боли. Большой палец нежно, даже слишком нежно, прикосновения ощущаются противно и приторно, оглаживал талию брюнета. Из-за сильного контраста горячей и холодной кожи Федор вздрагивает ещё сильнее, мыча из-за головной боли. – А ведь можно было сделать все куда легче и проглотить эту несчастную капсулу. – Дазай... Что ты задумал, – Голос уже не звучал так самоуверенно и настойчиво, хотя юноша усердно пытался скрыть дрожь тела и голоса. Это был единственный раз, когда Осаму мог застать момент, где Фёдор действительно боится. Не то дальнейших событий, не то своих собственных ощущений на тот момент. Дазай не смог сдержать смешка, видя довольно разнообразный для Федора спектр эмоций. Искреннее удивление, страх, неверие и окончательное разочарование, хотя, казалось бы, оно должно было быть еще в самом начале их "пути". — Тш-ш-ш.. Не дергайся ты так, а то опять головой ударишься. В ней и так ничего почти ничего не осталось, пожалей себя, – Вновь смешок со стороны Осаму. Шатена вообще не волновала ненормальность ситуации, ему было весело. Весело и забавно наблюдать за дергающимся обессиленным Достоевским. Сейчас тот как никогда напоминал ему крысу, попавшую в ловушку. Синяки, которые за ночь стали больше, залегли под глазами темными пятнами, ужасно бледная кожа граничила с аристократичностью и трупной бледностью. Но даже так брюнет умудрялся быть великолепным. Настолько, что хотелось присвоить, отгородить от остальных людей, которые не понимают красоты Достоевского, которые не понимают самого Достоевского. Это Осаму и сделал, даже не думая о том, что сам Федора не понимает уже очень давно из-за своей "любви". – Отпусти, – Юноша сейчас просто ненавидел себя за то, что ничего не может сделать, позволяет видеть свою слабость, беспомощность и подчинённость, ненавидит Осаму за то, что он замешан в этом как никто другой. Сколько себя помнит, Фёдор никогда не допускал насмешек над ним, его и без этого все боялись, стоило ему посмотреть на кого-нибудь своим привычным взглядом. Но.. Не Дазай. Но, всё же, он понимал, что не стоит себя так терзать изнутри, так как даже если бы хотел, не смог бы что-либо сделать. Не смог.. Не смог.. Одна только мысль об этом заставляла неистово злится на самого себя, на Осаму, на всех вокруг. — Опустить? Хммм, – Дазай ухмыльнулся и отошел от Федора, пряча руки в карманы, – Слишком много хочешь, – Осаму еще несколько секунд смотрел на прижавшегося к стене брюнета и отошел еще на пару шагов, – В твоей комнате в прикроватной тумбочке лежат твои витамины, – Парень наткнулся на максимально не понимающий взгляд Федора и раздраженно фыркнул, – Тебе совсем мозги выбило? Ты херню какую-то принимаешь из-за низкого гемоглобина и всякое такое. Иди, блять, принимай. Я уезжаю в Йокогаму, но можешь не переживать, я вернусь к вечеру, – Шатен направился в свою комнату, что-то попутно насвистывая и оставляя Достоевского наедине с собой. Вспомнил про свои витамины, которые кстати он почти не пил, ибо забывал и было немного всё равно, парень сел на стул, разглядывая рисунок. Осаму вошел в спальню и подошёл к шкафам, доставая заранее поглаженную одежду. Темные брюки, белая рубашка и пиджак такого же цвета, как и брюки. Самое то для встречи с матушкой Достоевского. Та была намного глупее своего сына, но когда дело касалось ее чада, провести ее было просто невозможно. Это уже Дазай понял, отправив к ней однажды девушку, которой нравился Федор. Безусловно та была соперницей для бинтованного, но нужно было как-то проверить возможности женщины, с которой придется столкнуться в будущем. В итоге, ту девку сразу же раскусили и посадили за сталкерство, Дазаю же оставалось лишь догадываться, как матери Федора удалось доказать, что за ее сыном следила именно та персона. Но все же у Осаму было преимущество. Они дружили с Достоевским с самого детства, а их родители поддерживают очень хорошие дружеские отношения. Собравшись, шатен вышел из комнаты, и, решив сейчас не подходить к Федору, направился к входной двери. Там же обулся и вышел из квартиры, закрывая ее на два замка. Если Федору очень захочется сбежать, то он или спрыгнет, или пробьет дверь. Первого он не сделает, ведь суицид – удел слабых, а второго не сделает из-за недостатка сил. Гоголь с ненавистью в глазах наблюдал на Осаму-уебком-Дазаем, что закрывал дверь своей квартиры. Как юноша вообще здесь оказался именно в такой момент. Повезло ли ему или сработала интуиция, он не знал, но был очень рад, что-то ему не пришлось сидеть за углом и пялиться на дверь квартиры долго. Осаму тем временем подождал лифт полминуты и зашёл в него, не думая о том, что вернуться ему придется до того, как он успеет выехать из города. Как только бинтованный зашел в лифт, и двери за ним закрылись, Николай подорвался со своего места и достал заколки-неведимки. Два цилиндровых замка, все как обычно. Юноша тут же принялся за работу, это займет минут десять точно. Светловолосый разогнул концы одной заколки, согнул ее кончик с помощью замка, придав невидимке форму отмычки, изогнул второй ее кончик и, взяв вторую заколку, согнул ее, делая рычаг. Николай сосредоточился на своем слухе и принялся копаться в 'механизме' замка. ** Только когда сожитель удалился, Фёдор спокойно выдохнул и пошёл в свою комнату. Юноша быстро нашёл витамины и закинул в рот сразу две, удивительно, что ещё помнит сколько нужно пить. Заняться было нечем, поэтому Достоевский взял с кухни книгу, которая осталась на столе и отправился в гостиную на диван, дабы дочитать. Парень лёг на живот на мягкую поверхность мебели и принялся искать момент, где остановился. Фёдор, как самый большой ценитель тишины, лежал и наслаждался комфортом, казалось, что ему никогда не было так хорошо, как наедине с собой. Брюнет полностью погрузился в чтение, но вдруг из его своеобразной зоны комфорта сбил непонятный шум, похожий на ключ в дверном замке. Ничего особенного, казалось бы, может Осаму вернулся? Но настораживало то, что громких щелчков не было. Всё это ему очень напоминало взлом, а значит кто-то хочет незаконно пробраться в дом. По правде говоря эта мысль Фёдора малость обрадовала, ибо если этот 'кто-то' решил ограбить дом, Достоевский прицепится и даже поможет забрать какие-нибудь ценные вещи взамен на освобождение. Юноша поднял голову и посмотрел в сторону входной двери, которую было видно с дивана, он определённо ждал, когда незванный гость войдёт. Через некоторое время Гоголю удалось сдвинуть и убрать все штифты, осталось лишь повернуть цилиндр до конца, что юноша и сделал, после довольно открывая дверь. Ха, как вам такое, мать и отец? Светлые глаза тут же наткнулись на темные и уставшие, и Николай побежал к другу, не запирая входную дверь и давая волю эмоциям. И каково же было удивление брюнета, точнее шок, когда он увидел Гоголя на пороге квартиры, что сразу же подбежал к нему. Юноша распахнул глаза, не находя слов и будто потеряв дар речи. — Боже! Дос-кун, ты живой! Как же я переживал! Что же этот бинтованный с тобой сделал..? – Юноша позволил себе аккуратно провести рукой по впалой щеке, на которой красовался след от удара, – Так, ладно! Расскажешь потом. Пожалуйста, пошли. Быстрее. Вдруг он что-то забыл и вернется? Кажется Фёдор только что понял, что Дазаю удалось убедить Фёдора в том, что его никто не найдёт и эта ситуация для него полностью безвыходная. У Осаму получилось внушить это своему возлюбленному, но сам брюнет этого не осознавал. До нынешнего момента. Николай обеспокоенно оглядывал Достоевского, пока тот находился в шоке и тупо пялился на друга. Сам Николай был неприятно удивлен, увидев, в каком состоянии находится Федор. – Коля?.. Ты как.. – Достоевский не верил своим глазам, он смотрел на своего друга, не обратив внимание на то, что тот коснулся его щеки, но только после этого действия парень встряхнул головой, перестав таращиться. — Да-да, это Коля. Всё хорошо. Ты так.. шокирован.. Дазай внушил тебе, что хуй тебе кто поможет? Ой, тебе больно? Прости, – Гоголь отдернул руку и неловко почесал затылок. – Как ты нашёл меня? – Тихо и почти шёпотом спрашивает брюнет, принимая сидячее положение. Достоевский, после 'стадии шока', обрадовался неожиданному появлению Николая, ибо это же такое везение! Может, Вселенная всё-таки на его стороне? – М? Соседи Дазая – это мои хорошие знакомые. Они ко мне приезжали сегодня после школы. Рассказали про "смешную парочку". Они начали описывать вас; высокий темноволосый юноша в бинтах был, а у него на руках был еще один темноволосый юноша, но с более длинными волосами, и спал. А мне интуиция подсказала, что какой-то пиздец вообще-то тут просходит, и тот юноша не спал, а находился без сознания! – Достоевский всё это время как-будто не слышал пришедшего друга, хотя на самом деле было далеко наоборот. Парень внимательно слушал его рассказ и в его голове вдруг что-то резко щёлкнуло; и почему он только сейчас про соседей вспоминает? – Я почему-то продумал, что это можешь быть ты. Ну и бинты блять. Сто процентов этот ебнутый. Причем был уверен чуть ли не на сто процентов, – Николай спешно тараторил, активно жестикулируя и буквально захлебываясь в эмоциях. Быстро собрав мысли в порядок Фёдор стал прокручивать в голове все возможные исходы событий и уже решил, что сейчас он никуда не пойдёт. Он знает, что если они просто уйдут, то могут ничего этим не добиться, ему нужно обязательно создать видимость происходящего в доме насилия, дабы Осаму уже никак отвертеться не смог, а он ведь может, если не сделать этого. Юноша со спокойной душой даст светловолосому уйти. Ведь.. Всё пойдет по его плану, верно? Всё должно пойти по его плану, иначе Фёдор сломается окончательно. – Так. Стоп. Нужно уходить, чего мы сейчас просто разглагольствуем? Федя. Дос-кун! Блять, Федор Достоевский, обратите на меня внимание! – Когда Николай своим и без того громким голосом перешёл чуть ли не на крик, Фёдор переводит на него взгляд, демонстрируя всё своё истощение, не сколько физическое, сколько моральное. Он всего лишь два дня находился рядом с Осаму, а уже так устал. Гоголь осёкся, как только Достоевский поднял на него свои глаза. Взгляд был настолько уставший, болезненный, что даже пугал светловолосого. Юношу внезапно накрыла мысль, что бежать брюнет не собирается, и тот тихо ее озвучил, – Ты.. хочешь остаться? П-пожалуйста..пошли! Я не просто так рисковал своей жизнью, идиот! – Не кричи, Коля, – Достоевский вздохнул, прежде чем продолжить реплику. – Ты должен понимать, что Дазай – не пальцем делан и достойный противник, уйдя отсюда сейчас мы не избавимся от него, – Короткая пауза для формулирования предложения и новый вздох. – Уходи, ладно? Вызови сюда экстренную службу через дня три вечером. Должны быть доказательства того, что Осаму псих и его желательно изолировать, и я сам создам эти доказательства, только ты должен уйти, – Последнее предложение прозвучало довольно грубо, но брюнет быстро стих, шёпотом еле разборчиво извиняясь за резкость. И всё-таки смутное плохое предчувствие не оставляло юношу в покое. — Ну.. Мы можем вернуться в Россию. Она более чем в десять раз больше Японии! Он нас не найдет! – Николай ушам поверить не может, что Достоевский не хочет сбежать сейчас. Три дня.. За эти три дня может произойти многое. Федор и дня не пробыл у Дазая, но уже выглядит крайне... потрепанно, – Федя, но ведь он может тебя и убить за это время. Вдруг еще что? Будет пытать, насиловать.. Доказательства уже на тебе! Ты, блять, видел себя? Ты – одно ходячее доказательство того, что с тобой сделал Дазай. Тебе не надо терпеть такое отношение еще, – Юноша даже не обратил внимание на грубость в чужом голосе, прекрасно понимал Достоевского сейчас и сам еле держался, чтобы не сорваться и не утащить друга силой. Все-таки ментальное состояние Федора пошатнулось, Гоголь в этом уверен. – Чем быстрее ты уйдёшь – тем лучше, – Услышав со стороны друга недовольные возгласы и просьбы пойти с ним, Фёдор закатил глаза и резко посмотрел на светловолосого не добрыми глазами. – Я не хочу, что бы из-за меня досталось и тебе, пойми. Дазай может сделать всё, что угодно и я это знаю, как никто другой. Пожалуйста, прекрати отпираться и просто уходи. Я знаю, что делаю. — Я уже тут. Ничего не попишешь. Знаешь, что делаешь? Черт.. Ладно, я пойду. Я сделаю так, как ты сказал. Подсказывает мне интуиция, что он скоро вернется... –Николай поднялся с пола и наклонился было приобнять друга, как вдруг за спиной раздался голос, заставивший обоих подскочить, — У тебя отлично развита интуиция, Николай, просто поразительно! – Дазай широко улыбнулся, обнажая белоснежные зубы, и пару раз похлопал в ладоши, будто и правда восторгался. – Гоголь еще и развернулся к хозяину квартиры лицом, закрывая Федора собой. – Да я телефон забыл, представляете? Почти выехал из города, и опа! Оказывается, что телефона нет, хахаха! – Дазай вертит телефоном в руке, позволяя улыбке слететь со своего лица. – Дос-кун, а ты и не говорил, что твой друг пожалует к нам в гости. Думаю, что надо показать гостю, что ему тут не рады, не думаешь? – Короткий смешок, взмах бинтованной руки, и кухонный нож попадает точно между светлых и невероятно красивых глаз.