Second Generation / Второе поколение

Висящий на крыльце фонарь с перегоревшей лампочкой отбрасывает неровную тень на ботинки Сириуса. Внутри дома, сразу за открытой входной дверью, растерянный старик ест суп на шатком столике с подносом, а по телевизору идет "Колесо Фортуны", и суровая медсестра в синем халате выдаёт старику целую аптечку таблеток, которые он должен проглотить. Здесь нет ни свечей, ни разбросанных лепестков роз, ни тихой музыки. Только голос Пэта Сэйджака, стук ложки о миску и деревянное крыльцо с обломанными перилами. Но есть ещё Римус. Он стоит в дверях дома своего детства и смотрит на Сириуса мягкими и прекрасными глазами, с маленькими морщинками вокруг них, которые рассказывают о каждой улыбке и смехе, которые Сириус пропустил. Он жалеет, что не мог присутствовать при этом, чтобы увидеть, как каждая из них проступает на коже Римуса. На мгновение они стоят вдвоём по обе стороны двери, глядя друг на друга, как будто в первый раз, снова. Они стоят на краю чего-то в этом дверном проеме, встретившись в переходном пространстве, которое не находится ни внутри, ни снаружи, ни здесь, ни там, ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Всё, что им нужно сделать — это вместе переступить порог. Сириус берёт руку Римуса и подносит её к губам, нежно целуя костяшки пальцев. — Ну что, пойдём? — спрашивает он. — Да, — отвечает Римус. Римус выходит с Сириусом в тёмную ночь, но не отпускает его руки. Вместо этого он сжимает их ладони вместе и позволяет провести себя вниз по лестнице, через подъездную дорожку к пассажирской стороне машины Сириуса. Блэк открывает перед ним дверь, не желая отпускать его даже на те несколько секунд, которые потребуются ему, чтобы обойти машину и сесть на водительское место. Когда он садится, Римус бесшумно тянется к его руке — инстинкт, наконец-то, берёт верх — и Сириус позволяет ему, их пальцы легко находят друг друга в темноте. Разлучить их было бы противоестественно, и Блэк думает, что чувствует, как его кровь, кожа и кости радуются воссоединению с другим телом, с которым ему суждено делить кислород. У Сириуса нет никаких сомнений. Он влюблён в этого человека, и всегда был влюблён. Но Римус — не та тихая гавань, как Сириус когда-то думал. Он — мощная, бурлящая река, сильнее и опаснее, чем кажется, с закручивающимися потоками, бурлящими под гладкой поверхностью. Сириусу было бы так легко — слишком легко — позволить снова втянуть себя в стремительное течение Римуса, откинуться на спинку кресла, закрыть глаза и плыть по течению, счастливо бессильным и отданным на его милость. Но в прошлый раз он не заметил приближающегося обрыва, бурлящего водопада, стремительного падения, в результате которого он оказался выброшенным на берег, разбитым и одиноким. Теперь, когда их пальцы сплелись, а его кожа горит от их прикосновений, он решил держать глаза открытыми. Держать голову над водой. Грести и немного рулить, направляя себя по течению, осознавая его силу и власть над ним. Даже если гребля окажется бесполезной, по крайней мере, на этот раз он увидит приближающееся падение. — Сириус, — говорит Римус, наклоняя свой подбородок к нему, его глаза тёмные и сладкие, как жженый мёд. Он проводит большим пальцем по нежной коже внутренней стороны запястья Блэка нежными, рассеянными кругами. — Я... я надеялся, что это свидание. Надеюсь, ты не против, что я так говорю. И тут, против воли — или, скорее, вполне добровольно — Сириуса затягивает в глубины Римуса, его тяжесть давит на сердце и лёгкие. Он снова под водой, с блаженством и нетерпением готовый утонуть. — Нет, я не против, — отвечает он, сжимая руку Римуса. — Я тоже на это надеялся. Годрикова Впадина, лето 1997 года Мародёры репетировали для выступления в VFW, когда Юфимия Поттер просунула голову в подвал в самый разгар репетиции "The Man Who Sold the World". Когда Джеймс увидел свою маму, он тут же перестал играть на гитаре и махнул рукой остальным, чтобы они последовали его примеру. — Римус, милый, твой отец звонит, — сказала она. Римус обменялся быстрым взглядом с Сириусом, когда она протянула ему беспроводной телефон. — Спасибо, миссис Поттер, — тихо сказал он и последовал за ней из подвала наверх, в уединенную кухню, прижав трубку телефона ладонью. Сириус почувствовал, как у него сжалась челюсть. От Лайалла, звонившего Поттерам, никогда не ожидалось ничего хорошего. Блэк начал пятиться к двери из подвала, чтобы последовать за Римусом, но Джеймс протянул руку, чтобы остановить его, схватил Сириуса за локоть и беззвучно покачал головой. Вместо этого Блэк схватил бас Римуса и опустился на диван, одержимо наблюдая за дверью в перерывах между проигрыванием вступительной басовой партии к "Paperback Writer" снова и снова. — Ну, парни, сегодня вечеринка у меня дома, — сказал Римус несколько минут спустя, когда снова вошел в подвал. Он взял свой бас с колен Сириуса. — Моих родителей не будет дома. Собирай войска. После репетиции Сириус застал Римуса одного на заднем дворе, курящего рядом с садовым сараем Поттеров. — Итак, вечеринка? — спросил он. — Да, — сказал Римус, затягиваясь сигаретой и не встречая взгляд Сириуса. — А где твои мама с папой? Люпин ничего не сказал и не поднял глаз. Он засунул сигарету в рот и ковырялся в заусенице. Блэк смотрел на светящуюся сигарету, зажатую между его губами, и почувствовал — уже не в первый раз — необъяснимое и безнадёжное желание поцеловать своего лучшего друга. Он подавил это желание и подождал, пока Римус ответит ему. — Больница, — наконец сказал он, выпустив сигарету из губ и продолжая смотреть на свои ноги. Сириусу хотелось отбросить сигарету и облизать губы Римуса, но он заставил себя сосредоточиться на том, что тот говорил. — Это... Хоуп? — Ага, — сказал Люпин. — Она в порядке. Просто обезвоживание. Но ей придётся остаться на ночь. Мой папа останется с ней. Наконец-то, Римус поднял голову и посмотрел своими прекрасными янтарными глазами, и сердце Сириуса сжалось. В этих прекрасных глазах стояли слезы. — Я не хочу снова оставаться дома один, — тихо сказал Римус. Сириус знал, что Римус не расскажет об этом никому, кроме него. Он хотел обнять своего Луни, поцеловать его в щёку и держать за руку, пока ему не станет лучше, но лучшие друзья так не поступают. Поэтому он не стал этого делать. — Мы будем там. Ты не будешь один, — сказал он вместо этого. — Спасибо, Бродяга, — тихо сказал Римус. Он затушил сигарету о камень и бросил окурок в старую бутылку из-под пепси с парой дюймов воды на дне. Окурок упал с тихим шипением. Он посмотрел на Сириуса и грустно улыбнулся ему. — Я не знаю, что бы я без тебя делал. Сириус кивнул, но ни один из них не сдвинулся с места. Вместо этого они долго смотрели друг на друга. Римус прикусил нижнюю губу, и сердце Сириуса тяжело стучало в ушах и горле. Блэк заметил, что грудь Люпина поднимается и опускается сильнее и быстрее, чем это было бы нормально для человека, который просто стоит на заднем дворе со своим лучшим другом. Римус сделал маленький, нерешительный шаг вперед, и Сириус затаил дыхание, не в силах пошевелиться или отвести взгляд от губ, которые Римус посасывал и перекатывал между зубами. Люпин сглотнул, и Блэк увидел, как его адамово яблоко покачивается в горле, словно в замедленной съемке. Во рту у Сириуса пересохло, ладони вспотели, а Римус был так близко к нему; он чувствовал его тёплое дыхание и вкус табака на языке. Нежные коричневые веснушки на носу и щеках Римуса были ещё красивее вблизи. — Бродяга, — прошептал Римус. — Я... — Парни, вы готовы к отрыву? — крикнул Джеймс, вбегая на задний двор с преследующим его по пятам Питером. Сириус и Римус быстро отошли друг от друга, и оба повернулись к Джеймсу. — Да, готов, — сказал Римус, прикуривая очередную сигарету и засовывая руки в карманы. — Нам нужно зайти в After Hours? — спросил Джеймс. — Нет, у отца в доме достаточно выпивки, — сказал Римус. — В любом случае, я больше никогда туда не пойду. Тот парень всё портит, и он чёртов урод. — Он продает пиво детям из хижины в лесу, конечно, он псих, — сказал Джеймс. — Но он делает свою работу. Римус издал нечленораздельный звук в горле и вывел троих остальных с заднего двора на тротуар. От дома Поттеров до дома Люпинов было несколько миль, но никто из них не возражал. Они почти везде и всегда ходили пешком. Через несколько часов половина ребят из их класса толпилась в доме, подвале и на заднем дворе Римуса. Они установили стереоколонки в окнах гостиной, выходящих на улицу, и пустили музыку с диска Sublime Джеймса в ночной воздух. Стояла жаркая ночь начала августа, и четверо Мародёров держались среди гостей вечеринки, передавая друг другу бутылку Wild Turkey Лайалла, несмотря на строгую политику BYOB для всех остальных. Кто-то включил поливальную машину на заднем дворе, и Сириус разделся до трусов, как он обычно делал после нескольких рюмок, пьяно скача под холодными брызгами воды и требуя, чтобы остальные трое Мародёров оценили его трюки. Он сделал неосторожное колесо через разбрызгиватель и едва приземлился на ноги, но тут же вскочил и с блеском начал позировать, подняв руки вверх, как гимнаст после выступления на Олимпийских играх. — Десять! — крикнул Джеймс. — Три! — Римус засмеялся. — Три? Гребаные три? — заорал Сириус, стряхивая мокрые волосы с глаз и глядя на Луни, который распростёрся на траве, как золотой бог, опираясь на один локоть и наблюдая за Сириусом горячими глазами, в которых плясали смешинки. — Ты же не хочешь, чтобы я солгал, не так ли, Бродяга? — пробурчал Римус, сделав глоток виски и облизнув губы. — Только чтобы защитить твоё нежное эго? — Тогда давай, блядь, посмотрим, как ты это сделаешь. Разденься и залезь в разбрызгиватель. Посмотрим, кто из нас троечник, — сказал Сириус, подошёл к Римусу и встал над ним, поставив ноги по обе стороны от торса Римуса, лежащего в тёмной траве, так что его промежность оказалась прямо над бёдрами Люпина. Тонкие хлопковые боксеры Сириуса прилипли к его бёдрам, и с них на шорты Римуса капала вода. — Ты меня намочил, придурок, — сказал Римус, глядя на него, но не двигаясь. Сириус только рассмеялся, наклонился и затряс головой, как собака, вода с его длинных чёрных волос полетела Римусу в лицо. — Тебе не следовало этого делать, — засмеялся Римус и поднялся на ноги, когда Сириус повернулся, чтобы убежать от него, немного поскользнувшись на мокрой траве и забрызгав Лили и Марлин МакКиннон, когда из динамиков зазвучали басы "Caress Me Down". Сириус был в команде по лёгкой атлетике и без проблем обгонял Луни, который дымил как паровоз, но он отчаянно и сильно хотел, чтобы его поймали, поэтому он специально замедлился, когда вбежал в небольшую рощицу деревьев сразу за задним двором Люпинов. Он обернулся, чтобы убедиться, что Римус всё ещё преследует его, когда твердая грудь Люпина столкнулась с его грудью. Сириус удивленно хрюкнул, когда две сильные руки обхватили его за талию и повалили на землю. — Блядь, Луни, ты быстрее, чем кажешься, — сказал Сириус, вырываясь из хватки Римуса и вставая на ноги. Римус тоже встал, и Сириус вдруг почувствовал себя очень голым, на нём не было ничего, кроме мокрых боксеров. Он хотел, чтобы Римус был таким же обнажённым. — Мне казалось, я велел тебе раздеться, Луни, — сказал он, его голос звучал смелее, чем он чувствовал. Римус выдохнул со смехом и беззвучно стянул футболку через голову. Он бросил её на землю, но его глаза не отрывались от глаз Сириуса. Два парня смотрели друг на друга в одиночестве в тёмном лесу, звуки вечеринки отдалялись, а их обнаженные торсы вздымались. Сириус не знал, кто двинулся первым, но внезапно они оказались друг на друге, их тела и рты слились в беспорядочном, отчаянном поцелуе. Сириус почувствовал, как пальцы Римуса запутались в его мокрых волосах, а он скользнул руками по талии Римуса и вверх по его спине. Он чувствовал себя совсем иначе, чем со всеми девушками которых он целовал, и намного, намного лучше: горячее, твёрже, более упругим, более быстрым. Мышцы спины и плеч были твёрдыми под его руками, и он застонал, когда Римус прижался к нему с усилием, которое казалось голодным и сильным. Они прижимались и тёрлись друг о друга телами, их рты были влажными и горячими, и Сириус не смог подавить звуки, сорвавшиеся с его губ, когда он понял, что член Римуса действительно упирается в его бедро. Осознание того, что он может воздействовать на Римуса таким образом, пронзило его до самого паха, и потребовалось всего несколько целенаправленных толчков о бедро Римуса, прежде чем Сириус излился в трусы и подавил вскрик в локте. Римус не отставал от него, и Сириус крепко обнял его, откинувшего голову назад в собственном оргазме. Сириус почти ослеп от желания, но не настолько, чтобы не видеть, что Римус, растворяющийся в его объятиях, был самым великолепным зрелищем, которое он когда-либо видел в своей жизни. Оба парня рухнули друг на друга, прижавшись лбами и тяжело дыша, пока оба выходили из оцепенения. Веки Римуса дрогнули, и он посмотрел на Сириуса с опьянённым любовью выражением лица, в котором сквозило беспокойство. — Прости, Бродяга, я... — начал Ремус. — Не смей извиняться, — твёрдо сказал Сириус и снова поцеловал Ремуса со всей силой, которая у него осталась. — Мы определённо, определённо сделаем это снова. Годрикова Впадина, наши дни — Метание топора? — говорит Римус, когда они заезжают на парковку несколько минут спустя. — Надо было надеть фланель? — А ты пробовал? — спрашивает Сириус. — Нет, — смеется Римус. — Я похож на того, кто бросает топоры? — Не знаю, но я бы посмотрел на это. Сириус почувствовал, как пальцы Римуса сжались вокруг его пальцев, когда они сидели в тёмной машине. Фонарь на стоянке отбрасывал на них желтоватый свет, и Сириус наблюдал, как Римус зажал нижнюю губу между зубами — до боли знакомый жест, который так же сильно ломал его сейчас, как и тогда, когда им было по пятнадцать. — Полагаю, тебе повезло, — сказал Римус, медленно и лукаво улыбаясь. Их глаза встретились, и воздух вокруг них стал тяжёлым. Губы Римуса были всё такими же розовыми и идеальными, как и тогда, когда Сириус мог целовать их, когда хотел. Но весь остальной он был лучше. Толще. Жёстче. Более прочным. Более живым, опытным и знающим. — Да, — ответил Сириус на выдохе, это слово прозвучало меньше похожим на часть разговора и больше будто гортанный хрип. — Я уверен, блядь, да.