Second Generation / Второе поколение

— Могу я сфотографироваться с вами двумя? Вы оба такие пиздецки ГОРЯЧИЕ! Пьяная девушка с девичника в пластмассовой короне и розовом атласном поясе невесты спотыкается о Римуса и Сириуса, её коктейль опасно плещется в воздухе. Она обхватывает шею Римуса и откидывает голову назад, глядя на него полуприкрытыми глазами и кокетливо улыбаясь. — Ты можешь поверить, что после следующей субботы я больше никогда и ни с кем не буду трахаться? — говорит она ему в лицо. — Наверное, это неправда, — говорит Римус, пытаясь отстраниться. От неё пахнет как из винного шкафа. — Шансы на то, что ваш брак продлится долго, кажутся мне весьма небольшими. Она растворяется в хихиканье. — Ты забавный, — мурлычет она. — И симпатичный. Как ты думаешь, может, мы с тобой могли бы... ну, знаешь... перед важным днём? Всего один раз? Или, может быть, два? — Ни в коем случае, — говорит Римус и тянется к шее, чтобы отцепить её руку от своей, в то время как девушка в поясе подружки невесты бросается к нему, чтобы оттащить её. — Боже мой, Крисси, боже мой, ты такая пьяная, сейчас только восемь, — говорит её подруга. — Но я пытаюсь заставить высокого трахнуть меня, — громко шепчет Крисси, хотя её рот всё ещё в дюймах от уха Римуса. — Мне так жаль, — говорит Римусу подружка невесты, её лицо ярко-красное. Она оттаскивает Крисси и одновременно пытается вырвать коктейль из её рук. — Кто-нибудь может принести ей воды? Метание топора, как оказалось, очень похоже на боулинг, только вместо безобидного шара, нескольких кеглей и множества стариков, здесь есть смертельно острый топор, деревянная мишень и восемь пьяных девиц, которые никак не могут насытиться Сириусом и Римусом. — Я всегда думал, что фраза "женщины на тебя бросаются" — это просто выражение, Луни, но та девица действительно сделала это, — говорит Сириус, смеясь, делая глоток пива. — Ты уверен, что не хочешь упустить свой шанс быть оттраханным сегодня вечером? Римус внутренне стонет. Он отчаянно хочет, чтобы его сегодня трахнули, но только не эта грязная девица. Вся ночь превратилась в медленную пытку. Сириус сидит на краю барного стула, вытянув перед собой длинную ногу, и выглядит, откровенно говоря, грешно. На самом деле, всё, что Сириус делает в течение вечера, понемногу убивает Римуса. Он думает, что может взорваться от возбуждения. То, как большая рука Сириуса обхватывает горлышко его бутылки с пивом, или как его пальцы перекатывают влажные края этикетки. Его выпад, когда он поднимает топор над головой перед броском, и то, как его узкие джинсы обтягивают каждый мускул на бёдрах и заднице. Его предплечья сгибаются, когда он заносит топор над головой, и он сосредоточенно прикусывает губу, когда прицеливается. Настала очередь Сириуса бросать, и Римус не может отвести от него глаз, когда тот встаёт и наклоняется, чтобы взять топор. Он выравнивается, поднимает топор в воздух, затем делает шаг вперед и отпускает его, одним сильным, плавным движением отправляя в цель. Сириусу потребовалось всего несколько попыток, чтобы освоить это, и лезвие пронзает центр мишени с мощным стуком, от которого в воздух взлетают щепки дерева. — Ещё пять очков, — говорит он, возвращается к сидящему Римусу и берет маленький карандаш, чтобы записать свой результат. — Я уничтожаю тебя, Луни. Ты даже не представляешь, думает Римус, потирая потную шею и, с неуклюжим стуком, ставя пиво на стол. Он идёт вперёд на резиновых ногах, берёт топор и собирается прицелиться, но через секунду рядом с ним оказывается Сириус. Он наклоняется и обхватывает обеими руками бёдра Римуса, подталкивая его колено вверх, чтобы зафиксировать позицию, и посылая толчок огня, лижущего его тело. Римус непроизвольно вздрагивает, делает резкий, дрожащий вдох от интимного прикосновения и чувствует, как его колени немного подкашиваются. — Чёрт побери, Бродяга, предупреждай меня, прежде чем прикасаться ко мне вот так, я держу над головой грёбаный топор, — пыхтит Римус. Он не хотел говорить всё, о чём думает, но ощущение пальцев Сириуса, обхвативших его внутреннюю сторону бедра, заставляет его мозг окончательно вскипеть. Всё, что он может сделать, это не бросить топор на землю, не отпихнуть Сириуса к задней стене и не взять его прямо там, вместе с пьяными девицами, подбадривающими их. Точно в яблочко. Римус тут же смущается, опускает топор и снова встаёт прямо, бросая взгляд на Сириуса, который смотрит на него с изумлённым выражением лица. Римус готовится к тому, что его сейчас обзовут за его нелепую, жгучую развратность, но этого не происходит. — Ты только что назвал меня Бродягой, — говорит Сириус почти шёпотом. — Ты не делал этого с тех пор, как... — Оу, — удивлённо произнёс Римус. Должно быть, старое прозвище вырвалось у него вместе со всеми остальными чувствами. Несмотря на то, что Сириус начал называть его Луни в течение пяти секунд после новой встречи, Римус намеренно избегал называть его Бродягой. Это было похоже на фамильярность, которую Люпин ещё не успел вернуть. — Прости, — говорит Римус. Он собирается придумать какое-то оправдание, но оно замирает у него в горле при виде счастливого, широко раскрытого взгляда Сириуса. — Нет! — говорит Сириус. — Не извиняйся. Мне нравится. Я скучал по этому. Я скучаю по тебе, думает Римус. Я скучаю по всему, что связано с тобой. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждый день. Я так сильно по тебе скучал. Мы так много пропустили вместе. Я не хочу, чтобы мы ещё по чему-то скучали. Но потом он вспоминает, почему они так много пропустили, и разговор, которого он избегал, уродливая правда, которая, как он боится, разобьёт то хрупкое новое, что есть у них общего. Он не может сказать ему, не сейчас, не тогда, когда эта ночь была такой лёгкой и весёлой. Позже, думает он. Не разрушай это. Он снова поворачивается к точке прицеливания, поднимает топор и готовится бросить его, когда слышит голос Тонкс, напоминающий ему о чём-то более важном. Просто скажи ему правду. Это всё, что ты можешь сделать, если действительно любишь его. Римус действительно любит его. И всегда любил. И никогда не переставал. Он опускает топор и кладет его на землю, поворачивается к Сириусу и осторожно берёт одну из его рук. — Мы можем пойти в какое-нибудь тихое место? — спрашивает он наконец. — Поговорить? Годрикова Впадина, весна 1998 года Римус не получал вестей от Сириуса уже несколько дней и его охватило беспокойство. Это было так на него не похоже. Он пропустил школу и не позвонил ни ему, ни Джеймсу, ни Питеру. Римус сам пытался позвонить ему домой — что никогда не было хорошей идеей — но трубку всегда брала экономка. — Сириус недоступен, — каждый раз говорила она фальшиво дружелюбным тоном. — Могу я принять сообщение? Наконец-то, Римусу надоело. На третий день, когда от него не было вестей, Люпин, как обычно, отправился в школу, но не поехал в Хогвартс. Вместо этого он свернул в другую сторону — в тихий, богатый район, где жили Блэки. Снаружи дом семьи Блэк выглядел так же, как и все остальные пригородные особняки в идиллическом тупике, с идеально ухоженным газоном и палисадником, жизнерадостным цветочным венком на двери и даже приветственным ковриком на крыльце. Но в доме и во взрослых, которые в нём жили, не было ничего приветливого. Как и фасад их дома, мистер и миссис Блэк излучали красоту и изящество, которые обманывали всех: и друзей из загородного клуба, и членов правления "Блэк Индастриз", и учителей школы Хогвартс. Они и их мальчики были исключительными: Сириус — красавец-спортсмен, пианист и отличник; Регулус — победитель научной ярмарки штата три года подряд и искусный скрипач. Но внутри Блэки и их дом были пустыми и холодными, они предпочитали достижения своих мальчиков, а не их самих, и не боялись дать им подзатыльник, если кто-то из них осмеливался оступиться на публике. Римус содрогнулся при мысли о том, что Сириус живёт там. Он не мог дождаться того дня, когда они смогут сбежать вместе — Сириус от своих холодных, жестоких родителей; он — от благодушного пренебрежения отца — и окружать друг друга теплом и любовью каждый день своей жизни. Римус подъехал к дому и с облегчением отметил, что на подъездной дорожке нет машин. Она выглядела пустой и тихой. Он припарковался за несколько домов ниже по улице, на случай, если кто-то из родителей Сириуса вернётся домой, и пробрался на задний двор к двери в подвал, где, как он знал, под искусственным камнем был спрятан ключ. Он тихо вошёл в дом и прокрался наверх, в безупречную, без единого пятнышка, кухню из нержавеющей стали, которая больше походила на салон элитной бытовой техники, чем на чей-то дом. На цыпочках он поднялся по широкой, изогнутой деревянной лестнице и по длинному коридору добрался до спальни Сириуса. Он толкнул дверь, и глазам пришлось привыкать к кромешной темноте. Шторы и занавески были задёрнуты, и в комнате было душно и жарко. Пахло тоже странно, едко и густо. Под одеялом на кровати лежал комок и у Римуса скрутило живот. Он бросился к Блэку и откинул одеяло — Сириус дрожал и потел во сне, его лицо, шея и руки были покрыты красной сыпью. Его волосы сбились на одну сторону лица, а брови были нахмурены от дискомфорта, даже во сне. Римусу казалось, что он не может дышать. Он приложил руку ко лбу Сириуса, который горел под его дрожащими пальцами. — О Боже, Сириус, — вздохнул он. Он ещё немного стянул одеяло и попытался разбудить его, но тот только хрюкнул и стряхнул руку Римуса, не открывая глаз. Мысли Люпина тут же вернулись к Хоуп, которая умерла всего за несколько месяцев до этого, и к её последним дням, когда ей было так некомфортно и тревожно, что единственное, что её успокаивало — это прохладная ткань на лбу. Римус отогнал свой страх и побежал в ванную, открыл шкафчик и нашёл полотенце, которое намочил холодной водой и выжал в раковине. Он бросился обратно в спальню и осторожно положил сложенную ткань на лоб Сириуса. Тот вздохнул с облегчением, а Римус стоял над ним, пытаясь придумать, что делать. Он не умирает, пытался сказать себе Римус. Он не Хоуп. Он просто болен. Но он покрыт странной сыпью, и у него такая высокая температура. Похоже, он обезвожен. В этой комнате нет ни одной чашки воды. У его матери раньше было обезвоживание. Что, если он умирает? Римус почувствовал, как паника поднимается в его груди. Ему было всё равно, что он слишком остро реагирует. Он звонил в скорую прямо сейчас. Несколько часов спустя Римус сидел в палате неотложки рядом с Сириусом, который всё ещё спал и был подключён к капельнице с жидкостями и антибиотиками, когда в палату вошла миссис Блэк, её блестящие туфли на высоких каблуках стучали по холодному кафельному полу больницы. Римус поднял на неё глаза и почувствовал лишь ярость на её бесстрастном лице. Она выглядела скорее раздражённой, чем обеспокоенной судьбой своего старшего сына. Миссис Блэк щёлкнула пальцами проходящей мимо медсестре. — Здравствуйте, — резко сказала она. — У нас есть свой врач, я забираю его домой. — Чёрта с два, — сказал Римус, вставая, его кулаки тряслись. — Как ты смеешь так со мной разговаривать? — сказала миссис Блэк. — Ты уже достаточно сделал, убирайся. Она подошла ближе к кровати Сириуса, но Римус встал перед ней, преграждая ей путь. — У него скарлатина, — сказал Люпин, недоверчиво глядя на неё. — Вы знаете, что это такое? Это грёбаная викторианская болезнь, которой Сириус заболел в 1998 году. Знаете, почему? Это не долеченная стрептококковая инфекция. Он был обезвожен в течение нескольких дней и у него была температура 104. Он мог умереть. У него могли отказать почки! Не смейте, блядь, трогать его. — Я вызову охрану, если ты сейчас же не уйдёшь, — сказала миссис Блэк с едва подавляемой яростью. — Это семейное дело. — Вы не его семья, — прошипел Римус, на мгновение забыв, что он тощий шестнадцатилетний подросток, противостоящий генеральному директору одной из крупнейших корпораций штата. — Вы бы позволили ему умереть там, наверху. — У Сириуса есть склонность к драматизму, как я уверена, ты знаешь, — сказала миссис Блэк. — И ты, похоже, разделяешь её. С ним всё в порядке. — Я позвоню в службу защиты детей, — сказал Римус, его голос дрожал. — Даже если они не заберут его у вас, они придут в дом и проверят вас, и я позабочусь о том, чтобы ваше имя и имя вашей компании было в газете на следующий грёбаный день. На этом миссис Блэк остановилась. Она сузила глаза на Римуса и оглядела его с ног до головы, словно рассматривая его как противника, а не как друга своего шестнадцатилетнего сына. Она вскинула бровь, и её губы искривились в уродливой гримасе. — Отлично, — сказала она холодно. — Тогда он весь твой. Желаю удачи. И она повернулась и вышла из больницы, оставив Римуса трястись от ярости рядом с кроватью Сириуса. После обеда Сириусу разрешили вернуться домой, и Римус заставил дядю Сириуса Альфарда подписать документы на выписку, поскольку Сириус был ещё несовершеннолетним. Альфард хотел забрать племянника к себе, но Римус настоял на том, чтобы он поехал с ним, и теперь, когда Сириус очнулся, он тоже этого хотел. — Я хочу поехать с Римусом, дядя Альфард, — сказал Сириус, его голос был хриплым, а горло болело. — Пожалуйста, я в порядке. Он позаботится обо мне. Он уже позаботился. Альфард перевёл взгляд между двумя парнями. — Римус, а твой отец не расстроится, что ты пропускаешь школу и приводишь в дом больного друга? Римус и Сириус обменялись взглядами. — Нет, сэр, — сказал Римус. — Я не думаю, что он заметит. Альфард кивнул и вздохнул. — Хорошо, — сказал он Сириусу, а затем окинул Римуса взглядом. — Но если кому-то из вас что-то понадобится — а я имею в виду всё, что угодно, это может быть молочный коктейль из Макдональдса в два часа ночи — звоните мне, понятно? — Да, сэр, — ответил Римус. — Обещаете? — Обещаем, — сказал Сириус. — Я буду проверять вас, — предупреждающе сказал Альфард, но он тоже слегка улыбался. — Вас обоих. И не только сейчас. Но чаще. Парни кивнули. Альфард наклонился, чтобы обнять и поцеловать своего племянника, а затем удивил Римуса, сделав то же самое с ним. При этом он наклонился и прошептал Римусу на ухо. — Спасибо, что любишь его, — сказал он. Он отстранился, и Римус почувствовал, что его глаза жгут слёзы, а в горле встал комок, из-за чего он не мог говорить, поэтому он просто кивнул. Альфард сжал его плечо и ушел. Позже тем вечером Римус устроил Сириуса в своей постели и надел на него чистую пижаму. Он сходил в магазин за всем необходимым: суп, чай, капли от кашля, рецепт Сириуса на антибиотики, мороженое и эскимо от боли в горле, кроссворды, журналы, Тайленол, Гаторейд и все любимые блюда Сириуса на тот случай, если он будет готов их съесть. Когда он вернулся, то застал Сириуса сидящим в постели с подложенными подушками и переключающим каналы на маленьком телевизоре, стоявшем на бюро Римуса. — Привет, Луни, — сказал он сквозь скребущее горло, выключил телевизор и устало улыбнулся ему. Он всё ещё выглядел сонным и слабым, но уже очнулся и чувствовал себя лучше, чем утром. — Привет, Бродяга, — тихо сказал Римус. Небо на улице темнело, и он хотел, чтобы Сириус немного поспал. — Хочешь чего-нибудь съесть? — Я не очень голоден, — ответил Сириус. — Я немного устал. — Хорошо, — сказал Римус. — Ты выпил всю воду, которую я тебе дал? Сириус кивнул. — Ты должен продолжать пить, — напомнил ему Римус. — У тебя было сильное обезвоживание. Римус передал ему дозу лекарства и бутылку Гаторэйда. — Спасибо, — сказал Сириус, послушно проглотив таблетки. — Жаль, что ты не можешь спать рядом со мной. — Почему не могу? — Что, если я заразный? — Мне всё равно, — сказал Римус, снимая обувь и раздеваясь до боксеров. Он натянул одеяло и лёг в кровать рядом с Сириусом, чей жар, к счастью, спал. Его кожа была тёплой, но не горячей, и Римус почувствовал облегчение. Без слов они легли, и Сириус положил голову на грудь Римуса, обхватив его руками и ногами и крепко прижавшись друг к другу. Несколько минут они молчали, и Римус думал о словах Альфарда. Спасибо, что любишь его. Он действительно любил Сириуса. Он знал это. Но они никогда не говорили об этом. Римус не раз хотел сказать ему об этом, но боялся. Одно дело — целоваться и сосаться друг с другом. Другое дело — быть влюблёнными. Но именно таким он и был, понял он сейчас. Влюблённым. Он был влюблён в Сириуса, и уже давно. Он был уверен, что так будет всегда. Дыхание Сириуса замедлилось, и Римус решил, что тот спит. Он поцеловал его в лоб и убрал чёрные волосы с его лица. Когда Сириус зашевелился, он тоже закрыл глаза, хотя на улице было ещё светло. — Спасибо, Римус, — тихо сказал он. Он наклонил голову, и Римус почувствовал, как шершавая щетина царапает его голое плечо. — Я хотел сказать тебе... я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Ты не обязан говорить это в ответ, но я люблю, люблю тебя. Римус положил палец под подбородок Сириуса и поднял его голову ещё выше, чтобы нежно поцеловать его в губы. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. — Больше всего на свете. Сириус улыбнулся, вздохнул, закрыл глаза и заснул на груди Римуса. Годрикова Впадина, наши дни В маленькой кофейне по соседству с местом для метания топоров тихо и пусто, если не считать девушки за стойкой, которая постоянно исчезает в задней комнате. Римус и Сириус заказывают десерт и пару порций капучино без кофеина, после чего садятся за столик у широкого окна, выходящего на тёмную парковку. — Итак, о чём ты хотел поговорить? — напряженно говорит Сириус, не притрагиваясь ни к еде, ни к кофе. Его лицо выглядит напряжённым и обеспокоенным, и Римус хочет только одного — протянуть руку через стол и целовать его пока не уйдёт этот хмурый взгляд. Вместо этого он делает глубокий, успокаивающий вдох, закрывает глаза и пытается собраться с мыслями. — Окей, — говорит он, глядя на Сириуса через стол. — Я должен тебе кое-что рассказать. Я должен тебе объяснить. И я должен был рассказать тебе несколько недель назад. Я должен был рассказать тебе ещё тогда. Я должен был поговорить с тобой каждый раз, когда я хотел рассказать об этом последние 20 лет... — Подожди, Римус, — перебивает Сириус. Он выглядит так, будто его сейчас стошнит. — Просто скажи это быстро. Был кто-то другой? — Нет! — восклицает Римус. — Нет, конечно, нет! Сириус не отвечает, но выпускает облегчённый вздох. Однако он всё ещё выглядит так, будто его сейчас вырвет в тарелку. — Хорошо, — говорит он. — Продолжай. — За два дня до того, как мы... как я уехал во Францию, мой отец, — голос Римуса дрожит, и он делает ещё один медленный, успокаивающий вдох. — Мой отец пытался покончить с собой. — Что? — выдохнул Сириус. Его глаза огромны, и он в шоке смотрит на Римуса. — Это был третий раз, когда он пытался это сделать, — говорит Римус, и глаза Сириуса становятся ещё шире. — Я поместил его в психиатрическую больницу за день до отъезда. — Третий раз? — говорит Сириус. — Римус! Почему, чёрт возьми, ты никогда не говорил мне? — У тебя было своё семейное дерьмо. Я не хотел делать это с тобой. Ты уже поднял меня с земли, когда умерла моя мать. Я не мог продолжать быть обузой. — Обузой? — говорит Сириус. Он выглядит не в своей тарелке. — Римус, я хотел чтоб мы поженились! Я бы вышел за тебя, как только мы закончили учёбу. Чёрт, я готов был выйти за тебя, как только бы ты вернулся домой из Франции! Я хотел, чтобы мы прожили жизнь вместе. Всю. Хорошее и плохое. Я не могу поверить, что ты не сказал мне. — Мне так жаль, — говорит Римус. — Я тоже хотел всего этого. Больше никого не было, и я никогда не переставал любить тебя. — Тогда какого чёрта ты порвал со мной? По ёбаной почте? — Я был таким глупым, — говорит Римус и понимает, что плачет. — Я так боялся, что стану таким же, как мой отец. Я боялся потому что, так сильно любил тебя. Я так боялся того, что случилось с моим отцом после смерти мамы. Я не мог смириться с мыслью, что это случится с кем-то из нас, никогда. Я знал, что если увижу твое лицо, то не смогу этого сделать. Я думал, что защищаю наши сердца. — Защищаешь их, разбивая? — О, Сириус, — вздохнул Римус. — Я никогда не хотел разбивать твоё сердце. — Но ты это сделал. Ты разбил его, Римус, — говорит Сириус. — Как ты мог думать, что не разобьёшь? — Это была самая большая ошибка в моей жизни, — отвечает Римус. Он тянется через стол, чтобы взять Сириуса за руку, но Сириус отдергивает её: — Тебе было так легко уйти от меня, — говорит Сириус. — Ты даже не попрощался. — Сириус, я никогда никого не любил так, как тебя. И никогда не полюблю. — Ну, я никогда не прекращал, — говорит Сириус категорично. — С тех пор я любил тебя каждый день, хотя это убивало меня, я продолжал любить тебя, даже не смотря на то я был таким пиздецки жалким из-за того, что тосковал по своему школьному парню. Мне 40 лет! Я отец! И я никогда не переставал думать о тебе и хотеть тебя. — Я тоже хотел тебя, — сквозь слезы говорит Римус, но Сириус качает головой. — Ты меня наёбываешь! — говорит Сириус. — Так жёстко. Джеймс хотел убить тебя. Но я всё равно не мог тебя ненавидеть. Даже тогда. А теперь ты вернулся. И всё, чего я хочу, это быть с тобой, хотя ты причинил мне такую боль. Я бы позволил тебе сделать это снова, Римус. Так быстро. Ты знаешь, как это нездорóво? — Я обещаю, Сириус, — говорит Римус. — Я никогда больше не причиню тебе боль. — Но ты делаешь мне больно прямо сейчас. Зачем ты мне всё это рассказываешь? — требует он. — Почему ты говоришь мне это сейчас? — Потому что... Глаза Сириуса выглядят очень грустными. Они влажные, опухшие и налитые кровью, и они выглядят очень синими. — Потому что я люблю тебя.