Second Generation / Второе поколение

Сириус прожил на этой земле 40 лет. Только пять из них у него был Римус. Большую часть своей жизни — подавляющую её часть — он прожил без него. В одиночестве. У него всё было нормально. Он испытывал безусловную любовь. К Лео. К Джеймсу и Регу. К Альфарду. Питу. Лили. Гарри и Зои. В его жизни есть и другие люди. Случайные друзья. Соседи и коллеги по работе. Слишком много любовников, чтобы их сосчитать. Он веселится. Он ездит в отпуск и ходит на вечеринки. Испытывает страх и радость. Плачет. Смеётся. Скорбит. Трахается. Участвует в глубоких обсуждениях и моментах, от которых у него перехватывает дыхание. Если бы не Римус, он бы не понял разницы между жизнью с ним и жизнью без него. Он бы не знал, насколько ярче может сиять жизнь, или насколько глубже она может быть. Без Римуса он был бы доволен ею. Он бы думал, что это жизнь, и она хороша, и был бы счастлив от этого. Если бы не Римус, возможно, он смог бы найти другую версию любви. Менее искрящуюся, менее живую, но всё равно приятную. Он бы не заметил разницы. Он бы думал, что это любовь, и это хорошо, и был бы счастлив от этого. Но он знает разницу. И он не может её не знать, как бы он ни старался. — Потому что я люблю тебя, — говорит Римус. Римус смотрит на него — отчаянно, умоляюще — в пустом кафе, его лицо блестит от слёз, он признаётся в тайне, которую хранил 20 лет. Дольше. Признаётся в ошибке. Умоляя о прощении. Римус говорит: "Я люблю тебя" — это то, что Сириусу не нужно слышать. Он и так знает это, оно давно въелось в его кости, оно заполняет его мозг. Он не хочет думать об этом. Он просто хочет почувствовать это и отдать то же обратно. Он хочет, чтобы всё было легко и просто. Но это означает, что Римус должен быть простым и лёгким, а он никогда таким не был. Сириус не хочет, чтобы он был таким. Флуоресцентные лампы в кофейне слегка мерцают. Лампочка мужественно пытается не погаснуть. Сириус думает, что тирамису выглядит хорошо. Савоярди насквозь пропитаны ромом и эспрессо. Иногда пекарни используют недостаточно жидкости, и мягкое печенье получается слишком сухим. Это выглядит идеально. Тёмное, горькое и сладкое. Возможно, в других обстоятельствах оно бы ему очень понравилось. — Пожалуйста, скажи что-нибудь, — говорит Римус. — Я скажу. Мне просто нужна... мне нужна минута, — отвечает Сириус. Он встаёт, отчего стул с противным звуком скребёт по полу. Сейчас всё стало громче. Свет слишком яркий. Кофе пахнет слишком сильно. Сириус очень хорошо чувствует, как грубый шов воротника трётся о его шею. Он начинает уходить, но оборачивается и кладёт руку на плечо Римуса. — Пожалуйста, — говорит он. — Я сейчас вернусь. Мне просто нужно немного воздуха. Пожалуйста, не уходи снова. Снова. Он не хотел говорить "снова", но оно всё равно сорвалось с его губ, и он видит, как это слово, словно обжигающий кинжал, вонзается в сердце Римуса. Какая-то его часть думает, что он заслужил это. Но ещё большая часть хочет, чтобы он мог выхватить это слово обратно и засунуть его себе в рот и мозг, где ему и место. Потому что он любит Римуса, и он не хочет причинять ему боль. Не преднамеренно. Может быть, Римус тоже не хотел причинить ему боль нарочно. Может быть, слова вырвались из-под его пальцев прежде, чем он успел их остановить. Сириус закрывает глаза, подходит к двери и толкает её, холодный декабрьский ветер бьёт в лицо ледяным потоком, а глубокий всхлип разрывает воздух позади него. Если бы жизнь Сириуса промелькнула перед его глазами в последние мгновения, как это бывает в кино, он думает, что знает, что бы он увидел. Его мать, возвышающаяся над ним, бьющая его по костяшкам пальцев, когда он делает ошибку, играя на пианино. Регулус, забирающийся ночью в его кровать, боящийся темноты. Джеймс на пляже, плещущийся в воде и ныряющий в бурлящие волны. То, как он укачивал Лео на своих руках. Окончание его первого марафона и то, как он подхватил Лео на руки на финише. То, как он услышал соло на фортепиано из "Рапсодии в голубых тонах", доносящееся откуда-то из дома, и испытал шок от осознания того, что эти звуки исходят от маленьких пальчиков Лео. Глаза маленькой девочки по имени Лиззи, которую забрали из жестокого дома и которой нужен был адвокат, готовый работать бесплатно. И Римус. Всегда Римус, везде Римус. Вплетённый во всё это, как золотая нить. Его волосы, его руки, его губы, его смех, его слёзы, его глаза цвета жжёного мёда. Как он целовался, как трахался, какие секреты хранил, какие песни напевал, его ногти, его ресницы, его веснушки, его рот, его горло, его кровь. Всё до последней крупинки, разбросанное вокруг Сириуса и вплетённое в него, живущее под его кожей. Сириус сидит на обочине парковки под жёлтым фонарем и дрожит. Он смотрит на луну — сегодня ночью это растущий полумесяц — и находит Большого Пса, самого быстрого бегуна, согласно грекам — маленький факт, который ему всегда нравился. Это ещё одна общая черта между ним и мифическим псом. Пьяные девушки с девичника, пошатываясь, садятся в свои Уберы на другой стороне парковки. Мимо проносится мотоцикл. Мысль о попытке самоубийства Лайалла имеет смысл, когда Сириус задумывается об этом. На самом деле, если он хорошенько покопается в памяти, то, возможно, даже сможет точно определить, когда он пытался это сделать. Сириус помнит, что это было незадолго до выпускного. Римус тогда, казалось, был сам не свой. Он не мог понять, о чём он говорил на выпускном. Думал, что всё, что он написал, бессмысленно. Лайалл никогда не был лучшим отцом в мире, но когда заболела Хоуп, он полностью вычеркнул сына из своей жизни. Для Лайалла Римус казался в худшем случае отвлекающим манёвром от Хоуп, а в лучшем — домработницей. После смерти Хоуп Римус был единственной причиной, по которой Лайалл ел и не жил в нищете. Лайалл каждый день ходил на работу, как робот, но в остальном жил как зомби. Мёртвый внутри. Должно быть, он жаждал быть мёртвым и снаружи. Любовь, должно быть, казалась его сыну жестокой. Сириус чувствует, что его сердце разрывается из-за Римуса. Не Римуса-мужчины, не Римуса-любовника. Из-за Римуса-мальчика, ровесника его сына, который нёс на своих худеньких плечах бремя взрослого человека. Который в 16 лет ходил за продуктами, убирался и оплачивал счета по дому. Это было несправедливо. То, как они оба росли, было несправедливо. Но их натуры были разными. Сириус выплёскивал всё наружу: он бегал, пел, раздевался до трусов и прыгал через разбрызгиватели. Римус держал всё в себе: он читал и писал, курил, опускал голову и играл на бас-гитаре. Сириус был самым ярким и смелым, всегда сиял, как звёзды. Римус был самым умным и самым сообразительным, всегда менялся, как луна. Вместе их было не остановить. Вместе они могли преодолеть дерьмовые случайности своего рождения и прожить жизнь, которая была сделана из грёбаного волшебства. Может быть, они всё ещё могут. Может быть, они всегда так делали. Сириус не верит в судьбу, но он достаточно любит Лео, чтобы знать, что Римус ни за что на свете не сговорился бы с Тедди. И он не стал бы просить его об этом. Каждый момент, каждая ошибка, всё, что Римус хотел бы вернуть назад и изменить, он не изменил бы, если бы у него был шанс. Потому что иначе у него не было бы Тедди. И у Лео не было бы Тедди. Сириус тоже ничего бы не изменил. Нити судьбы — в которую он не верит, напоминает он себе — могли оборваться в любом другом месте между ним и Римусом за последние 20 лет. Он не может знать, что было бы, если бы они остались вместе. Возможно, они бы уехали далеко, и Сириус не был бы близок с Лео в детстве, не имел бы возможности полюбить мальчика, который стал его сыном. Один из них мог попасть под грузовик и умереть через год после свадьбы. Как бы то ни было, нити судьбы привели их сюда, на тёмную автостоянку в декабрьскую ночь, наполненную правдой, признаниями в любви и обнажёнными душами. Они отцы. Хорошие отцы. Они отцы, которых у них никогда не было. Их сыновья любят друг друга. Они любят друг друга. О чём ещё он может просить? Сириус оставил куртку внутри, а тротуар холодный. Он чувствует его под своими бёдрами. Он растирает ноги, чтобы немного согреться, и снова смотрит на звёзды. Может быть, он находится там, где должен быть. — Они закрылись. Римус стоит на тротуаре в нескольких футах от него, держа в руках куртку Сириуса. Девушка-за-стойкой идёт к своей машине, и свет в кафе выключен. Римус подходит к нему и осторожно накидывает куртку на плечи Сириуса. — Я... я могу оставить тебя одного, — говорит Римус, его голос немного дрожит. — Я могу пойти прогуляться или что-то типа того. Сириус поднимает на него глаза. Его волосы теперь короче, локоны не настолько длинные, чтобы больше не падать на глаза. Сириусу это нравится. Он может видеть его лицо. Он такой красивый. Сейчас он красивее, чем когда-либо. Сириус хочет, чтобы не было так больно. Этого не должно быть. — Нет, — говорит Сириус. — Не нужно. Бостонская больница, 7 июля 2006 года — Я не думаю, что люблю тебя. Не так, как должна любить. Римус знал, что это боль и страх вырвали это признание из уст Нимфадоры Тонкс. — Шшш, нет правильного или неправильного способа любить кого-то, просто дыши, — сказал Римус, нежно поглаживая её спину медленными кругами. — Я хотела любить тебя, — сказала она, слёзы свободно падали по её лицу, дыхание вырывалось резкими толчками. Её руки вцепились в перила больничной койки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Мне так жаль. — Эй, эй, — сказал он. — Тебе не о чем жалеть. Он опустил один из пластиковых поручней, чтобы сесть рядом с ней на кровать и обнять её. Она была потной и горячей. Её большой беременный живот и то, как она полулежала, подтянув колени, не позволяли обнять её по-настоящему. Она опустила голову на его плечо на несколько секунд, а затем снова подняла её. Её лицо исказилось, а глаза закрылись. Её ладони легли на живот, и она задержала дыхание, стараясь не закричать во время схватки. — Дыши, милая, дыши, — сказал Римус. — Сжимай мою руку, каждый раз, когда будет больно. Сжимай так сильно, как только можешь. — Нет, я сломаю твои ёбаные пальцы! — Всё в порядке! Просто сделай это. Медсестра поспешила войти и заглянула между ног Тонкс. — Пора тужиться, милая. Римус хотел бы сделать это за неё. Боль, искажавшая её лицо, и крики, вырывавшиеся из её горла, разрывали его сердце с каждой потугой. Всё, что он мог делать, это поддерживать её дрожащее бедро, говорить ей, какая она замечательная, и напоминать, что нужно дышать. — Вы молодец, мама, ещё одна сильная потуга! — сказала медсестра. — Я вижу головку, ты можешь это сделать, давай! Тонкс выдохнула и закричала, тужась изо всех сил, и Римус почувствовал звук на зубах. Римус с трепетом наблюдал, как его сын появляется на свет. Появилась головка, заплаканный рот и прищуренные глаза. Плечи и маленькая ручка, потом вторая. И ножки, и идеальные ступни. И вдруг в комнате заплакали трое. Медсёстры обмыли кричащего ребёнка и положили его на оголённую грудь Тонкс, а Римус бросился к ней. Он поцеловал её прекрасные губы, и она поцеловала его в ответ. Он любил её. Не так, как должен был. Но такого понятия не существовало. Не совсем. — Хотите перерезать пуповину, папочка? Папочка. Он был отцом. Тонкс одарила его усталой улыбкой и сжала его руку. Он был так благодарен ей. Он снова поцеловал её и взял ножницы в свои дрожащие руки. — Он так странно выглядит, — сказала Тонкс со слезливым смехом. — Его лицо будто каша. Я так люблю его. — Он не будет выглядеть так завтра, — сказала медсестра. — Он просто весь одутловатый. Тонкс поцеловала ребёнка в лоб и провела пальцем по его крошечной руке. Она посмотрела на Римуса. — Хочешь подержать своего мальчика? — спросила она. Медсестра завернула ребёнка в покрывало и взяла его на руки, а затем передала Римусу. Он никогда раньше не держал ребёнка на руках и старался не испытывать страха перед тем, каким крошечным и хрупким он был. Медсестра положила ребёнка ему на руки, и Римус затаил дыхание. Он смотрел на красивое, совершенное лицо и видел, как слезинка упала с его собственной щеки на маленькое полосатое одеяльце. — Привет, — прошептал Римус. — Я твой папа. Нам будет так весело. Здание суда на Манхэттене, 2007 год — Вы понимаете, мистер Блэк и мисс Бэрбоун, что вы отказываетесь от опеки навсегда? — Да, ваша честь, — ответил Регулус. — Да, — повторила Порша. — И вы понимаете, что у вас больше не будет никаких юридических прав на этого ребёнка? — Да. — Обе стороны подойдите к скамье. Сириус, Регулус и Порша встали, обошли стол, за которым сидели, и подошли к скамье судьи. Там они по очереди подписали бумаги. Сириус посмотрел на своего брата и улыбнулся. Позади него в коляске сидел Лео и тихо читал книгу. Нет, не читал, а смотрел на книгу; дети не умеют читать, напомнил себе Сириус. Это была "Спокойной ночи, Луна". Лео выглядел немного скучающим, если пятнадцатимесячный ребёнок может выглядеть скучающим со своей книжкой для чтения. Сириус решил, что по дороге домой они зайдут в маленький книжный магазинчик на углу, чтобы купить ему что-нибудь более интересное. Лео посмотрел на Сириуса, уронил книгу на пол и поднял свои маленькие пухлые ручки вверх. — Ап, тата? — попросил он. Сириус посмотрел на судью. — Могу я? — Конечно, — сказал судья. Сириус быстро подошел к Лео и вытащил его из коляски, поцеловав его маленькую черную головку. Лео положил голову на плечо Сириуса и провёл пальцами по его волосам. Сириус закрыл глаза. Как же он любил этого мальчика! — О, и мистер Блэк? — Да? — сказал Сириус, оглядываясь на судью. — Поздравляю. Годрикова Впадина, пять месяцев назад — Папа? — сказал Лео. — Я кое с кем познакомился. Годрикова Впадина, сегодняшний день Сириус встаёт. Они с Римусом стоят в нескольких футах друг от друга на тёмной парковке и смотрят друг на друга. Ни один не двигается. Ни один не дышит. Фонарь над их головами заливает их жёлтым светом. Сириусу снова 15 лет, и он тонет в любви к этому парню, который в то же время является его лучшим другом. Ему 40 лет, и он смотрит на этого человека, которого хочет прижать к себе навсегда. — Ты правда имел это в виду? — спрашивает Сириус. — Ты любишь меня? — Да, — говорит Римус, его голос больше похож на шёпот. — Сириус, я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Сириус кивает и протягивает руку. Медленно Римус подходит к нему и берёт её. Другую руку он неуверенно поднимает к лицу Сириуса и касается его щеки. Сириус закрывает глаза и тянется к нему, но лишь на мгновение. Открой глаза, думает он. Посмотри на него. И он смотрит. Он видит золотисто-карие глаза. Эти милые, знакомые веснушки. Этот розовый, идеальный рот. Он наклоняется, соединяет их губы — нерешительно, осторожно — и это чувствуется, как дом. — Ох, я люблю тебя, — говорит он в губы Римуса, глотая слёзы. — Я так сильно тебя люблю. А потом они целуются всерьёз, обхватив друг друга руками, их губы раскрываются, языки встречаются, и Сириус хочет утонуть в этом, в этом ощущении светящегося блаженства, которое расцветает в его сердце и разуме. Римус, наконец-то, Римус снова в его объятиях. Никогда, за всю его жизнь, никто так не целовал его. Он готов на всё, лишь бы его целовали так всегда. Они надолго теряются друг в друге, но, в конце концов, Сириус отстраняется. Римус тянется обратно к нему, целуя его шею, челюсть, всюду, куда может дотянуться, пока Сириус не дышит ему в ухо. — Поехали домой со мной. Римус несколько секунд смотрит в его глаза, потом их рты снова смыкаются, и Сириус стонет от удовольствия и радости, слишком сильных, чтобы сдерживаться. Римус проводит губами по щеке Сириуса, прижимается лицом к его шее, его дыхание сбивается. — Да.