Твоё имя похоже на лодку

Имя твое — словно песня, спетая мной в тишине. Имя твое — как шкатулка, где скрыта любовь на дне. Имя твое — словно гнездышко, свитое на ветвях. Имя твое — словно лодка, колышущаяся на волнах.

По правде сказать, для этого разговора Стид выбирает не самое удачное время, заговаривая во время ужина, на котором его семья впервые за несколько недель собралась вместе. Он в жизни не видел ничего подобного и никогда о таком даже не слышал! Ему ужасно не терпится узнать, что это означает, и он позволяет своему любопытству одержать победу над здравым смыслом. Поэтому прямо перед подачей рыбного блюда он открывает свой глупый рот и произносит: — Прошлой ночью над моим сердцем появилась странная маленькая серебристая метка! На мгновение воцаряется тишина, похожая на ту, что наступает сразу после того, как глиняная тарелка разбивается о каменный пол, и непременно сменяется оглушительной ссорой. Но никто не кричит. Здесь, за этим хорошо накрытым столом с белоснежной скатертью и блестящими столовыми приборами, это попросту невозможно. Стид понимает, что он серьёзно ошибся, когда отец хлопает ладонью по столу и опрокидывает мамин бокал с вином. — Ничего особенного, — бросает он хорошо знакомым Боннету тоном, а винное пятно растекается и впитывается в ткань скатерти. — Никогда больше об этом не заговаривай. — Да, сэр, — едва слышно и очень смиренно говорит Стид. Он точно знает, какой ответ и каким тоном хочет услышать отец. — Ни с кем, — подчёркивает тот, а Стид Боннет вовсе не идиот. Страх и разочарование в глазах отца ему хорошо знакомы с самого раннего детства. Его вопрос не просто заставил троих сидящих за столом человек почувствовать дискомфорт. Он спросил о чём-то запретном, о том, о чём окружающие не должны были знать, о секрете, которому полагается остаться в пределах душной, освещённой свечами столовой. Стид склоняет голову и больше не спрашивает. Вместо этого он слушает спор матери и отца, что позже переходит в шумную ссору за стенами родительской спальни. — Это для торговцев, — говорит его мать, выплевывая это слово, как плохое шампанское. — Или для моряков, — таким же тоном отвечает отец. — Я знала одного офицера… — Адмирал… — К такой жизни он совершенно не приспособлен… — Если бы он был вторым сыном, возможно… — Что, если он узнает… — Не узнает. — Но что это значит? — Ничего. Это ничего не значит и ничего не меняет. Стид не понимает — как такой переполох могла вызвать странная метка? Неужели это ещё одна тайна, разгадка которой ему недоступна, ещё один из секретов взросления, который все остальные давно уже отгадали? Стиду надоело, он устал от того, что другие мальчики смеются над ним, над недостатком у него мужественности, над непониманием жизни. Мысленно он клянётся себе, что на этот раз его не будут держать в неведении. И всё же сделать он ничего не сумеет. Его родители отвечать на вопросы не станут, слуги будут сплетничать, а сплетни всегда доходят до ведома отца. У Стида и так сложные отношения со сверстниками, чтобы ухудшать их расспросами (он предпочёл бы, чтобы его больше не заставляли целовать лошадь, спасибо-пожалуйста), и потому он узнаёт о своей метке, зарывшись в одиночестве в книги. Шекспир, несмотря на упоминание о рыбаке, «отмеченном самим морем», не говорит ничего полезного об отметинах (хоть в «Двенадцатой ночи» и пишет, что Виола и Себастьян «схожи лицом, когда под их одеяниями не видны метки»). Книги Сэмюэла Джонсона не помогают Стиду совсем, а, обратившись к древнегреческой литературе, к Платону, он не находит никаких сведений, кроме единственной строки в «Симпозиуме», гласящей: «Всем богам любви следует возносить хвалу, но особо чтить Посейдона, что выделяет избранных морем Меткой своей!». Однако ни один античный историк на эту строку никогда не ссылается, и Стиду хочется кричать от отчаяния. И лишь изучая труды Геродота, он, наконец, находит ясный ответ в описании традиций лидийцев: «Насколько нам известно, это была первая нация, которая ввела в обращение золотые и серебряные монеты, и первая, продававшая товары в розницу. Они также утверждают, что изобрели все распространенные в Греции игры и первыми за всю историю человечества описали водяные знаки, хотя это утверждение долгое время оспаривалось финикийцами, которые, согласно легенде, так поразили богов своей доблестью на море, что были благословлены не только предначертанной им судьбой парой, но и возможностью отличить свою родственную душу по метке на теле в области сердца. Они впервые упоминают об этом во время колонизации Тиррена, событии, о котором известно следующее…» Водяной знак. Вот что это такое. Он не знает, что такое «благословение моря» (он всегда любил море, но опыт мореплавания у него небольшой, и, может быть, именно поэтому метка ни на что конкретное не похожа. Возможно, Стиду нужно чаще бывать на берегу океана, а может, нужно уплыть куда-нибудь далеко и больше не возвращаться), но вторая часть, повествующая об идеальном партнёре, проста и понятна. При мысли о ней сердце Стида готово выскочить из грудной клетки. Пара? Родственная душа? У Стида Боннета, у которого даже нет друга! Нет ни одного человека, который бы его понимал, смотрел на него и не видел избалованного богача, мальчика, невписывающегося в общество. Человек, с которым Стид мог бы общаться и делиться своими секретами? О, это было бы замечательно! Он пытается представить, как может выглядеть его соулмейт. Он не в силах ясно представить женское лицо и фигуру, которые избрало бы для него море, но ничего другого Боннет не знает, и в конце концов останавливается на форме, такой же расплывчатой, как отметина у него на груди, на приветливой улыбке и добрых глазах. Стид знает, что этот человек существует. Нужно просто оставить привычный мир позади и попробовать его разыскать. Но этого он не делает. Он остаётся дома, выполняет свой долг, краем глаза наблюдая за приливами и отливами, и ведёт себя так, как того требует высшее общество. Метка на его груди изменяется, и порой, когда он слишком долго читает при тусклом свете свечи, ему кажется, что она принимает какую-то форму. Стид щурится и поворачивает голову, пытаясь её рассмотреть, но это всё равно что глядеть сквозь воду. Как только он думает, что наконец-то увидел её, она снова меняется. Проходят годы. Стид женится, и у его жены, насколько ему известно, нет никакой метки. Он покупает поместье, слишком удалённое от берега моря, чтобы слышать прибой и чувствовать запах соли, и заводит детей, ненавидящих океан так же сильно, как Мэри. А метка над его сердцем никуда не девается, и море не покидает его.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Однажды Эд спрашивает о них свою мать. О метках. Ему, должно быть, двенадцать, а может, и чуточку меньше, и через несколько лет он будет душить верёвкой отца, пока глаза мужчины не покраснеют, а язык не распухнет и не вывалится изо рта. Но задаёт вопрос он несколькими годами раньше, когда ещё ходит на работу вместе с отцом, потрошить рыбу в доках. Тогда он ещё слишком мал, чтобы злиться, и может только бояться. Но его страх продлится недолго. В доках хватает тех, кто бьёт и пинает разделывающего рыбу мальчишку, если тот бегает у них под ногами, но есть и мужчины, которые относятся к нему дружелюбно. Быть может, они и сами отцы, лучше, чем отец Эда. Кажется, они не злятся, когда он бросает кусочек рыбы бездомным кошкам, наблюдающим за его работой с требовательным мяуканьем. Некоторые моряки даже разговаривают с ним, показывают ракушки, фрукты и камни, привезённые из-за моря. Они рассказывают истории о парусниках, угощают хлебом и пивом. И в летний зной, когда мужчины с обнажённым торсом работают под палящим солнцем, Эдвард замечает странные отметины на их коже. Метки расположены левее сердца и кажутся серебряным хорошо зажившим рубцом. У самого Эда немало глубоких шрамов, но выглядят они совершенно иначе. — Это водяной знак, — поясняет моряк, перехвативший взгляд Тича. — Разве отец никогда не рассказывал тебе? Его метка — сияющая буква «Х» с причудливыми петлями и завитушками. — Так я узнал, что моя Хелен — та самая, — вспоминает мужчина. — Это подарок моря, он укажет тебе путь к настоящей любви. — Чушь собачья, — говорит ему мама чуть позже, когда отец уходит в пивную и в доме снова становится легче дышать. — Не слушай глупости, которые говорят эти старые дураки, они забьют тебе голову сказками! — А у папы есть метка? — интересуется Эд, и мама отрицательно качает головой, плотно сжав губы. — А у тебя? — Хватит об этом. Это моряцкое суеверие. Вот, посмотри, что у меня для тебя есть. Оказывается, хозяйка богатого дома угостила её ложкой изысканного чая. Они пробуют его вместе, сев у камина. На вкус чай напоминает лепестки роз и корицу, и Эд по-настоящему счастлив. Но он не прекращает думать о метках. О подарках моря и о страдальческом взгляде матери, когда он задал ей вопрос. Как это может быть вздором и суеверием, если Эд видел доказательство своими глазами? У старого Билла на груди серебрится цветок, он говорит, что его родственную душу звали Роза. Она уже умерла, а сейчас он женился повторно, у него пятеро детей и он счастлив быть пьяницей. Но его водяной знак остаётся без изменений. У красавчика Джека на груди выведено слово, он говорит, что оно французское, и всегда следит за приходящими в гавань торговыми кораблями. У одного из рабочих метка похожа на игральную карту. По его словам, он любимец Удачи. Другие мужчины смеются над ним, но он, кажется, не испытывает нужды в деньгах и однажды уплывает на лодке, которую выиграл накануне, поставив на кон одну пинту пива. — Почему не у всех есть метка? — один-единственный раз осмеливается спросить Эд, когда отец отходит слишком далеко, чтобы его видеть и слышать. — С таким же успехом ты мог бы поинтересоваться об этом у моря, парень, — отвечает старый Билл. — Оно благословляет только тех, кого по-настоящему любит. В доках Эд с грустью замечает несколько моряков без отметин. Чувствуют ли они себя одиноко? Неужели для них не нашлось соулмейта? А что, если твоя родственная душа умрёт до того, как вы встретитесь? Что, если она женится на ком-то другом? А вдруг этот человек и вовсе живёт на другом конце света, и ваши пути не пересекутся? Что, если море ошиблось? Его расспросы смешат старого Билла, и ночью, когда родители засыпают, Эд осматривает своё тело, тощие, в синяках, рёбра и впалый живот. Он щурится в темноте — не появилась ли метка над сердцем? Но нет. Он ничего не находит, как долго бы ни искал. Конечно, он ещё ни разу не ходил в море. Быть может, стихия ещё не успела его полюбить? Но когда-нибудь это случится. Эдвард уверен. Когда-нибудь и на его груди возникнет серебристая метка, и он почувствует, каково это — быть предназначенным для кого-то. Не в том злом, уродливом смысле, в каком принадлежат друг другу его родители, а так, когда рядом с возлюбленным ты понимаешь, что ты дома и в безопасности. Ему пришлось бы по нраву знать, что кто-то там, далеко, его ищет. Интересно, каким будет его соулмейт? Понравится ли Эд ему, когда они встретятся? Проходят годы. Сперва Эд становится моряком, затем — пиратом, а после и призраком. Он платит морю кровью и золотом, но как часто бы он ни искал на своей груди метку, кожа над его сердцем остаётся девственно-чистой.