-2-
22 октября 2023 г., 18:42
Имена — словно звуки, слышущиеся над водой. Имена, которыми я окликаю тебя, Горькие и восхитительные, тайные и неповторимые, Имена цветов, цветущих лишь раз.
— Смотри, детка, у тебя ещё одна появилась! — Пит указывает на веснушку на обнажённом плече Люциуса. — Сколько же их теперь? Команда делает вид, что драит палубу, а на самом деле, как обычно, дурачится. Но палубные доски и без того вполне чистые, что тут поделаешь? Не станет же Стид, как последний мудак, их специально марать какой-нибудь дрянью, чтобы команда действительно убиралась? Ни в коем случае. И он позволяет Французу бренчать на лютне, Крошке Джону — чинить рыболовные сети, Джиму и Олу — застенчиво поглядывать друг на друга, а Чёрному Питу и Люциусу — бесстыдно флиртовать у всех на виду. — Двадцать, может быть, тридцать водяных знаков? — откликается Люциус. — Большинство своих соулмейтов я ещё даже не повстречал! — Чёрт возьми, ты намного опережаешь меня, — качает головой Чёрный Пит. — У меня едва наберётся пятнадцать родственных душ! Стид стоит на квартердеке, пытается вслушаться в слова Пуговки о ветрах, приливах и волнении моря, и совершенно точно не краснеет от столь открытой беседы о чувствах, ведущейся от него в пяти метрах. Когда Стид в конце концов не выдержал и бросил привычную жизнь ради скитаний в открытом море, он был шокирован тем, как прямо и просто некоторые мужчины говорят о своих водяных знаках. Крошка Джон застенчиво показывает красующуюся на груди иголку с продетой в неё ниткой любому, кто спросит, Француз о метке загадочно молчит, а у Чёрного Пита и Люциуса нет ни одной, однако они зовут меткой каждую новую родинку или веснушку, появлявшуюся их на коже. Пуговка… Что ж, не заметить его водяной знак в виде пуговицы невозможно, ведь он частенько принимает лунные ванны. — Да, само море считает меня своим! — гордо восклицает Пуговка, когда Стид спрашивает о поблёскивающей серебряной волне над его сердцем. — Оно прекрасно в своём коварстве, но лучше его мне никогда не найти! Стид не знает, так ли работают метки. Но Пуговке, кажется, известно многое из того, что неведомо остальным, не говоря уже о его необычной способности разговаривать с чайками, верно следующими за кораблём, и он не осмеливается усомниться. Всё в его новой жизни совершенно несвойственно аристократу, которым он не так давно ещё был, а может, в какой-то мере и является до сих пор. На борту «Мести» о метках говорят легко и спокойно, а не сплетничают полушёпотом за спиной у друзей. — О, а что насчёт этой? — Люциус указывает на веснушку на шее Пита и накрывает её своими губами ещё до того, как тот успевает ответить. Их разговор быстро переходит в игру, они толкаются и тянут друг друга в укромное место под палубой. Стид изо всех сил старается не обращать внимания на доносящиеся сквозь доски бесстыдные звуки.🏴☠🏴☠🏴☠
Он счастлив быть на своём корабле. Ему нравится засыпать под шум морского прибоя, чувствовать на лице солёные брызги и глядеть на трепещущие паруса, наполняемые сильным ветром. Он и штормы любит не меньше, хотя во время них почти всегда остаётся в каюте, цепляясь за книжные полки. Стид по-настоящему счастлив. Но есть у него одна небольшая проблема, практически незаметная среди всех многочисленных приключений, в которых он наконец-то участвует, и уж точно не являющаяся одним из сокрушительнейших разочарований в его жизни. Ему казалось, проблема эта навсегда испарится в момент, когда корабль отчалит от берега. Но… Дело в том, что его метка так и не изменилась. Хоть Стид и часто представляет себе приветливую улыбку и взгляд добрых глаз, она по-прежнему выглядит ничего не значащей кляксой. Он ушёл в море, отказался почти от всех привычных вещей ради своей новой жизни, но метка остаётся всё тем же размытым пятном, каким была практически тридцать лет назад, в ночь своего появления. (И нет, Стид уж точно не задумывается о том, что его жизнь такая же никчёмная и бесформенная, как его метка. Нет, никакие тяжёлые, полные отчаяния и тревоги мысли ему по ночам не лезут в голову. Нет!) Но какой бы странной ни была его метка, она всё ещё существует, и Стид ощущает её присутствие с каждым ударом своего сердца, независимо от того, сколько на нём слоёв дорогих тонких тканей. То, что легко было проигнорировать в высшем обществе, становится невыносимым напоминанием о том, насколько он ненормален, и однажды Стид, наконец, понимает, что теперь может сделать абсолютно немыслимое. Он может спросить кого-то о водяных знаках. — Люциус, — одним унизительным вечером говорит он, дождавшись, пока парень закончит записывать великие свершения прошедшего дня: «Благодаря превосходным навыкам навигации, джентльмен-пират Стид Боннет успешно преодолел шквал, едва не погубивший судно» (поднялся буйный ветер, и Стид попросил совета у Пуговки и Чёрного Пита. Ответ оказался простым: нужно было просто переждать непогоду). — Можешь взглянуть? Люциус храбро соглашается, хотя его брови удивлённо взлетают вверх, когда Стид начинает развязывать завязки на рубашке. — По правде сказать, я не ждал, что ты будешь настолько прямолинеен, — произносит Люциус. — Впрочем, я вовсе не жалуюсь. — Что? — Стид в замешательстве оттягивает воротник. — Люциус, сосредоточься! — Уверяю, я собраннее, чем когда-либо! — и он действительно кажется довольно внимательным, когда наклоняется к серебряной метке на груди Стида. — На что это похоже по-твоему? Люциус ошарашенно моргает, глядя ему в глаза: — Что? — Мой водяной знак! — Боннет краснеет и начинает подозревать, что это изначально было очень глупой идеей. — Как думаешь, на что он похож? — Должен сказать, капитан, что это на удивление странная прелюдия, но не то, чтобы я… — О, забудь, — Стид уже было собирается застегнуться, но Люциус останавливает его, улыбаясь. — Прости, капитан. Просто… Дай мне посмотреть, — Стид раздражённо подпускает его к себе с мыслью о том, что никому, кроме камердинеров, раньше не показывал свою метку, и никогда не давал осмотреть её так тщательно и придирчиво, как сейчас Люциусу. — Капитан, — наконец говорит писарь с такой серьёзностью, словно действительно что-нибудь разглядел. — Ты уверен, что это не причудливый шрам?.. Это слишком тяжело вынести! Но Стид не позволит команде видеть его слёзы, ведь это подавит их дух. И, несмотря на полуискренние извинения Люциуса, он приказывает парню выйти из комнаты, хоть и знает, что приказы, произнесённые с таким заиканием, звучат очень неубедительно. Той ночью он лежит в постели, наблюдая, как опускается за линию горизонта Луна. Партнёр. Родственная душа. Ха! Чёрт возьми, сейчас он согласился бы и на друга, кого-нибудь, кто общался бы с ним на равных, а не смотрел на него с разочарованием, жалостью или какой-то смесью того и другого. Но в море он уже несколько месяцев, а метка не изменилась, и, судя по всему, он так же далёк от своего соулмейта, как и тогда, когда ему было пятнадцать. Быть может, он, как и Пуговка, предназначен не человеку, а морю. А может, Люциус прав, и это просто ничего не значащий шрам. Судьба Стида не переплетается ни с чем и ни с кем, он — просто глупый маленький человек, застрявший между двумя мирами и ни к одному из них не принадлежащий по-настоящему. Но потом мужчина (красивый мужчина) интересуется, не он ли пират-джентльмен, и всё кардинально меняется.🏴☠🏴☠🏴☠
Стид просыпается от лихорадочных снов и видит сидящего у его кровати пирата. Тот мягко, почти что бережно пожимает руку и просит не волноваться, глядя на него обнадёживающе и нежно. И Стид перестаёт верить в то, что его кораблём теперь командует грозный Чёрная Борода, когда наблюдает, как Эд (ведь именно так его и зовут, Эд, и это прекрасное имя!) благоговейно прижимает к щеке тонкую ткань изысканного халата. И всего через каких-нибудь пять минут после прихода в себя от вызванной тяжёлым ранением лихорадки Стид задаётся вопросом, как ему удалось встретить Эда в безгранично большом Атлантическом океане. — Можно тебе кое-что показать? — спрашивает он, отчаянно желая поделиться с кем-то секретом (жар приливает к его щекам, но он легко может списать это на последствия лихорадки, если что-то пойдет не так). Но всё проходит чудесно! Эд смотрит на гардеробную с таким выражением лица, словно в жизни не видел ничего лучше, и сердце Стида трепещет, когда он, улыбаясь, начинает перебирать приятную на ощупь одежду. Проходит ещё несколько дней, и Стид, наклонив голову и прищурив глаза, внимательно разглядывает Тича, пытаясь сквозь рубашку увидеть серебристую метку над его сердцем. Он выискивает её и в лучах восходящего солнца, когда Эд отвлечён липким мармеладом на губах, и при призрачном свете луны, когда Тич стоит напротив него с заплетёнными бантиками в бороде и цветком в волосах, но так и не может себя обмануть, увидев нечто, по форме напоминающее странную метку. Он просто прижимает кусочек шёлка к груди Эда и говорит, что тому к лицу красивые вещи. Стиду интересно, не змеится ли серебристый водяной знак по груди Эда, обвиваясь вокруг многочисленных татуировок, которых он ещё ни разу не видел? Ему хочется посмотреть, не его ли то имя, не цветок ли — но такого попросту не может быть, правда? Не может ведь быть, чтобы судьба грозного Чёрной Бороды была связана с долей Стида Боннета. Но судьба Эда, Эда, который так обожает изысканные ткани и разные наебалова и плачет, укрывшись в ванной и прижимаясь липким лбом к прохладной руке Стида? Судьба Эда могла бы. Стид получает ответ пару ночей спустя, когда застаёт Тича врасплох в капитанской каюте (их общей каюте). Золотой шёлковый халат распахнут на татуированной груди, и, чтобы скрыть своё разочарование, Стиду не хватает даже знаменитой аристократической вежливости. У Эда нет метки. На его груди нет ни цветка, ни кружевного платочка. И, разумеется, нет имени Боннета. — У тебя нет… Выражение лица Эда сразу заставляет его замолчать. Такого нельзя говорить, конечно, конечно. Стид так долго переживал из-за наличия метки (даже той, смысла которой невозможно понять), что ни единого раза не задумался о том, что чистая кожа над сердцем тоже может быть причиной стыда и страданий. — О да, — не глядя на него, говорит Тич. — Не у всех они есть. Ну и что же? Эд поднимает руку, будто собираясь прикрыть свою грудь и очень смущаясь под пристальным взглядом, и Стид чувствует себя так ужасно, что делает шаг вперёд, чтобы остановить его. Он с нежной уверенностью касается ладони Эда и опускает её, но теперь их руки соприкасаются, и позже Стид задумается о том, как сильно в этот момент ему хотелось рухнуть в объятия Тича. Однако сейчас его единственная цель — утешить, стереть написанную на лице Эдварда мрачность. — Я хотел сказать, что в этом нет ничего плохого… — кажется, он не может отвести взгляд от залитой мягким светом лампады груди, от шрамов на испещрённой татуировками коже, и мысленно отмечает, что место над сердцем, где однажды может появиться водяной знак, Эд решил оставить свободным. — Я всего лишь удивился. И только. — Моряков в портах слишком много, дружище, — Эд смеётся, но его смех звучит как-то ломко и неуверенно. Он отпускает руку Стида, делает шаг назад и запахивает халат, а потом устраивается на диване с бокалом бренди и, слегка морщась, распрямляет колено. — Морю не под силу наградить всех. Стид на мгновение замирает от того, как болезненно звучит эта фраза, и вспоминает, что Эд уже говорил с ним в таком тоне после того, как его оскорбил офицер без супницы на борту. Слова Эда явно имеют двойное дно, и хотя правила приличия велят Стиду закрыть эту тему, в глубине души он понимает, что диалог нужно продолжить. — У меня есть водяной знак, — нарушает он повисшую тишину. — Да, — сразу же отзывается Эд, и Стиду вдруг становится жарко. Эд знает, Эд заметил. — Э-э… Ещё в первый день знакомства увидел. Я тебя перевязывал. Было сложно не разглядеть. — О. Разумеется. Да. Стиду ужасно неловко и он, похоже, сейчас не контролирует свои действия, потому что, сам не осознавая, подходит к дивану. И… О чёрт, расстёгивает рубашку. — Хочешь… Взглянуть на него? — он снимает жилет, аккуратно вешает его на спинку и начинает развязывать галстук. Удивлённый Эд смотрит на него широко распахнутыми глазами, и Стиду следует перестать раздеваться, но, похоже, он настолько взволнован, что не может остановиться. Дрожащими руками он снимает рубашку. В прошлый раз, когда он попросил Люциуса осмотреть метку, он так сильно не нервничал. Ему хочется, чтобы Эд увидел и нашёл какой-нибудь смысл в его странной отметине. Быть может, это нормально, что у Эда нет водяного знака и он не принадлежит Стиду Боннету. Возможно, Стид мог бы принадлежать Эдварду Тичу? — Можешь что-нибудь разглядеть? — он смотрит вниз на свою мягкую грудь и перевязанный бинтами живот. — Я всё надеюсь, что, знаешь ли, она когда-то станет понятной… — Каково это? — интересуется Эд. — Иметь метку на коже… И, не успев даже обдумать свои действия, Стид вновь берёт его руку и касается ею груди, места, где находится водяной знак. Огрубевшие от мозолей пальцы Эда невероятно нежны. От мягкого прикосновения по коже Стида пробегают мурашки, его дыхание учащается, а сердце начинает биться быстрее. Наверное, Эд может почувствовать это. — Никогда раньше не доводилось потрогать метку… — Что думаешь? Я так и не узнаю, потому что я… Я не… — «Не» что? — большим пальцем Эд осторожно обводит размытые границы метки. — Ну, знаешь. Ненастоящий пират. — А, к чёрту, — Эд на мгновение отрывает взгляд от груди Стида и смотрит ему прямо в глаза. — Пока что ты всё делал правильно! — Так мило с твоей стороны, — едва слышно говорит Боннет. Эд ещё пару секунд трогает метку, словно пытаясь что-то выяснить через прикосновение. Было бы так чудесно, если б она обрела форму под кончиками его пальцев, если бы расцвела, словно цветок, и когда Эд убрал бы ладонь, Стид, наконец, увидел бы что-то понятное. Может быть, баночку мармелада или же имя Тича. — Не знаю, приятель, — Эд качает головой и опускает руку. — Ничего не могу разглядеть. Метка остаётся неизменно-бесформенной, и глупые мечты Стида разбиваются об пол, как вазы во время шторма. — Это было глупо с моей стороны, — говорит он. В этот короткий миг Эдвард смотрит на него так, как глядел в свете Луны, и Стид понимает, что должен как-то загладить неловкость. Но он не знает, что предпринять, и момент ускользает от него так же, как дюжина других прекрасных возможностей. «Быть может, метка не так уж важна», — думает Стид, когда Эд в обмен на его жизнь отказывается от свободы. Быть может, с этой странной, ни на что не похожей кляксой он может выбрать того, кого пожелает. Когда они сидят на пляже и обсуждают побег, он размышляет о том, что выбрал бы Эда. Определённо выбрал бы Эда.🏴☠🏴☠🏴☠
Эдвард взрослеет. На корабле люди взрослеют быстрее, и их прежние увлечения и пристрастия иногда пропадают, исчезая бесследно. Эд оставляет в прошлом и мягкие руки, и нежность, и вкус того необычного чая, который как-то раз ему заварила мать. Со временем он забывает истории, которые она, убаюкивая, рассказывала ему вечерами, когда отца не было дома. Эд превращается в мужчину, придумывает себе новое имя и собирает команду из тех, кто либо любит его, либо боится, либо и то, и другое. Пойманный властями, он встречает низкорослого Израэля Хэндса с подбитым глазом и разбитой губой, замечает у того за поясом, в ботинке и подмышкой три ножа, которые так и не смогла обнаружить охрана, и понимает: это — тот самый. Иззи всегда застёгивает все пуговицы до последней, но однажды — однажды, через четыре года после их первой встречи, когда он лежит в горячке после ранения, Эду удаётся увидеть его без рубашки. На его груди, прямо над сердцем — розоватый зарубцевавшийся шрам. Какой бы ни была его метка, Иззи срезал её безвозвратно. Эд захватывает новые корабли, его команда неуклонно растёт. Клыка он впервые видит дерущимся в баре (тот говорит, что у него на груди — имя на незнакомом Эдварду языке); Айван становится его человеком посреди рейда после того, как его капитан покидает корабль (его водяной знак гласит: «Боб», и ни на какие вопросы о нём Айван не отвечает). Постепенно Эд учится тому, как побеждать и оставаться в живых. Это — искусство, не гарантирующее, что из передряг ты выйдёшь безнаказанным, и тело Эда — прямое тому подтверждение. В качестве «награды» он получает ноющее на погоду колено, повреждённые спину и плечи, колотые и огнестрельные раны и сломанные кости. Эдвард пьёт ром, чтобы хоть на секунду забыть о боли, но ни о чём не жалеет, глядя, как высокомерные богачи ссутся от ужаса, только завидев его. Он ни о чём не жалеет, держа в ладонях столько золота, сколько его мама не заработала за всю свою жизнь, швыряя монеты в лицо любому, кто смеет насмехаться над ним, и отдавая приказ Клыку выколоть аристократу глаза. Оно того стоит, и Эд по-настоящему счастлив вести пиратскую жизнь. Ночами, лёжа у костра или на палубных досках и ощущая медный привкус крови во рту и головокружение от выпитого алкоголя, он чувствует себя легко и прекрасно. В такие минуты команда его веселится, и он может свернуться калачиком и подумать о том, чего у него никогда не будет. Вспомнить чистую кожу над сердцем и то, что такие, как он, не заслужили иметь своего соулмейта. Того, кто будет их ждать, несмотря ни на что. Но всё нормально. Всё в полном порядке. Эд чёртов бог всех морей, он трахается с тем, с кем захочет, льёт ром себе в глотку и не знает счёта деньгам. Однако в какой-то момент ему становится так блядски скучно, что хочется выброситься за борт, уйти на дно, как топор или камень, да там навсегда и остаться. Тогда-то он и встречает Стида Боннета. Сперва до него доходят слухи о каком-то идиоте в шелках, зовущем себя джентльменом-пиратом, о модном человечке на причудливом корабле, унизившем его старпома и сломавшем Айвану нос. Как интересно. А потом Эд встречает его, и интерес тут же становится чем-то большим. Стид Боннет улыбается ему, истекая кровью на палубе испанского военного корабля. У Стида Боннета светлые волосы и изящнейший изгиб плеч, и сам он чем-то напоминает виолончель, которую Клык как-то раз выловил в море. А на груди — прямо над сердцем — у Стида Боннета блестит серебристая метка. У этого парня — у этого чёртова никчёмного пирата, возникшего из ниоткуда на судне с камином — водяной знак. У него есть водяной знак, а у Эдварда — нет. Он изучает Стида, пока тот мечется в лихорадке, и что-то узлом сворачивается у него в животе, хоть метка Боннета выглядит поистине глупо. Она изображает ничто, какую-то странную каплю. Ну что ж, Стид, удачи тебе найти свою кляксу! Эд почти рад, что у него нет метки, а то вдруг она выглядела бы именно так? Это было бы до ужаса унизительно. Так что всё к лучшему. Но потом Стид приходит в себя, показывает Эду корабль, полный потайных ходов, называет его «хорошим человеком», угощает хлебом, намазанным мармеладом (чёрт возьми, такого Эд никогда раньше не пробовал, и теперь будет вспоминать этот вкус до последнего дня своей жизни!). Джентльмен-пират бросает один внимательный взгляд на его встревоженное лицо и поджигает судно модных придурков. Он засовывает кусочек красного шёлка в нагрудный карман Эда, расположенный прямо над его сердцем, на месте, где могла бы быть метка. «Вот было бы здорово», — думает Эд. Над ними ярко светит луна, и глаза Стида сияют ярче обычного. Возможно, если бы Боннет с силой надавил на этот кусочек шёлка, у него на груди остался б синяк. И, быть может, по форме этот синяк был бы очень похож на кончики пальцев Стида. Такая метка была бы прекрасной. (Что-то странное происходит с Эдом. Он это чувствует, видит, но, кажется, совершенно не может остановиться.) — Кракен не убивал моего отца, — пару недель спустя сообщает он Боннету. Он сидит в медной ванне и даже не может вспомнить, как туда залез и почему захватил с собой стидов халат. Он вот-вот испортит его, испачкает соплями-слезами. Поэтому-то он и не заслуживает ничего хорошего жизни, поэтому у него нет метки. — Его убил я. Я — Кракен. Стид даже не вздрагивает, позволяя Эду прижаться к его ладони лбом. А Эд… Он трогает тех, кого хочет, но так редко разрешает кому-то прикоснуться к себе… А в тот момент он упивается близостью Стида и хочет запомнить это ощущение на долгие годы. — Я бы тебе ни за что не понравился, — Эду неприятно, что его голос звучит, как у испуганного ребёнка. — Если бы ты хорошо меня знал. Действительно знал. Большой палец Стида с неуверенностью скользит по линии роста его волос. Комната залита мягким, уютным светом. — Думаю, я и так знаю тебя достаточно хорошо. Или уже начинаю узнавать. Я… Мне бы хотелось… — Ты не знаешь настоящего меня. Не всё про меня, есть кое-что плохое… — Кракен, ты говорил, — большой палец не прекращает ласку. Никто никогда не прикасался к Эдварду так, даже мама, когда он болел. В его голову внезапно приходит безумная мысль, что можно было бы запрокинуть голову и обхватить палец Стида губами, ощутить его вкус. — Может быть… Может быть, именно Кракен и спас Эду жизнь, а? Эд шмыгает носом, вытирает влагу с ресниц, но, чёрт возьми, голову так и не запрокидывает. — И если так, то мне очень нравится Кракен, — какой же он всё-таки глупый, этот красивый аристократ в дурацкой чёрной водолазке, этот мужчина с мягкими руками и кораблём, набитым шёлком и безделушками! У Эда кружится голова от того, как сильно ему хочется поцеловать его. — Кракен привёл тебя на этот корабль, — не унимается Стид. — И эта часть твоей души нравится мне так же сильно, как все остальные. — Стид, — перебивает Тич. Он любит произносить имя этого сумасшедшего. — Эд, я… А потом они слышат стук в дверь каюты. Потом происходит дуэль, в которой Стид, к счастью, выигрывает. Он получает ещё одну рану, но побеждает, и это чертовски прекрасно, потому как Эд не уверен, что смог бы пережить его смерть.🏴☠🏴☠🏴☠
Однажды они заводят беседу о водяных знаках. Рано или поздно это должно было произойти. С момента дуэли проходит всего пара ночей, и уход Иззи, пожалуй, Эда чуточку огорчает. Ничего этого не случилось бы, если бы Иззи не зарывался, и если выбирать нужно между ним и Стидом, то Эд без раздумий выберет Боннета, потому что… Потому что. Эд привык носить золотой шёлковый халат Стида вместо кожаной куртки, когда летнее солнце слишком уж припекает, а в капитанской каюте по вечерам распивать бренди. В один из таких вечеров он оборачивается и замечает стоящего за его спиной Боннета. Стид был на палубе, рассказывал сказки команде. Эд не слышал, как он вошёл, и потому не успел запахнуть обнажающий грудь халат. — Оу… Стид пристально рассматривает его грудь, и Эду становится до странного жарко. А потом до него вдруг доходит, что видит Стид. Вернее, чего тот не видит. — У тебя нет… — О да. Не у всех они есть. Ну и что же? Он пытается запахнуться, но Стид останавливает его, легонько дотрагиваясь до ладони, и теперь их руки соприкасаются, и Эд просто… Просто позволяет Боннету получше себя рассмотреть. — Я хотел сказать, что в этом нет ничего плохого… Я всего лишь удивился. И только. Они переодевались на глазах друг у друга в первый же день знакомства. Эд надевал дорогую рубашку, и Стид наверняка видел тогда его голую грудь. Неужели из вежливости он тогда отвернулся? Эд не может вспомнить деталей, лишь ощущение шёлка, касающегося его кожи, и кончики пальцев Стида, скользящие по его шее, завязывающие шейный платок, который он с тех пор носит, почти не снимая. Сейчас без этого платка он чувствует себя голым. — Моряков в портах слишком много, дружище, — Эд отступает, спасается бегством, возводит стены. Он затягивает пояс халата потуже, усаживается на диван и мигом осушает целый стакан, до краёв наполненный бренди. — Морю не под силу наградить всех. Шутка не удалась — уголки губ Стида опечалено опускаются вниз. Эду ни капельки не нравится такой поворот, хоть Стид и привлекает его любым — и весёлым, и грустным. А тот вдруг подходит к дивану и начинает развязывать завязки рубашки. Должно быть, безумие заразительно, потому что через несколько секунд после этого Эд спрашивает, каково это — иметь метку на коже, и тянется, чтобы дотронуться до неё. — Можешь что-нибудь разглядеть? Я всё надеюсь, что, знаешь ли, она когда-то станет понятной… Волоски на груди Стида золотятся в свете каминного пламени. Его живот перевязан бинтами, а прямо над сердцем красуется водяной знак. Эду кажется, что, если бы он губами прижался к нему, то ощутил бы вкус мёда. — Никогда раньше не доводилось потрогать метку… — проговаривает он, не в силах поверить, что прикасается к груди Стида. Эд проводит большим пальцем по контуру метки и задумывается о том, сможет ли он понять, где она заканчивается, если закроет глаза. Стид делает резкий вдох, по его коже пробегают мурашки, а соски тут же твердеют, и Эду отчаянно хочется их пососать. — Что думаешь? Я так и не узнаю, потому что я… Я не… — «Не» что? — Эд вновь осторожно обводит размытые границы отметины. Ему интересно — всегда ли кожа, на которой расположена метка, до такой степени нежная, или аристократичность Стида проявляется даже в этом? — Ну, знаешь. Ненастоящий пират. — А, к чёрту. Пока что ты всё делал правильно! — Так мило с твоей стороны. Пожалуй, Эду стоит прекратить гладить его грудь, иначе ситуация станет совсем уж неловкой. Да, нужно убрать руку. Эд вот-вот это сделает. — Не знаю, приятель, — Эду трудно дышать, он удивлён, что его голос звучит так спокойно и ровно. Он отдёргивает руку и сразу же понимает, что до конца своей жизни будет с тоской вспоминать, какова кожа Стида на ощупь. — Ничего не могу разглядеть. Он не врёт. Метка Боннета ни на что не похожа. И Эду вдруг яростно хочется вцепиться в неё зубами и оторвать, потому что её форма ничем не напоминает слова «Эдвард Тич». Она не гласит: «Он твой, твой», как сильно бы ему этого ни хотелось, как это ни было бы прекрасно. Боже, если бы всё было так просто! Должно же хоть что-то в жизни Эда быть просто? На короткий миг он воображает, как могло бы быть. Имя Стида у него на груди, его имя — над сердцем Стида. Написанное витиеватыми буквами, украшенное цветочками, потому что у Боннета не может быть по-другому. Может, он думал бы, что Эдвард — профессор, а потом они б встретились посреди битвы. Эд увидел бы его, спящего, увидел бы его метку и тогда бы сказал: «Ты — мой соулмейт, посмотри», и после этого всё было бы просто. Они бы встречали вместе рассветы, пили чай, и всё было бы правильно, как положено. А потом, глядишь, и влюбились бы. Если бы они были созданы друг для друга, они бы влюбились. Эд сглатывает, ощущая ком в горле. Какой он «удачливый»! — Это было глупо с моей стороны, — говорит Стид, и губы его как-то странно дрожат. Он вновь надевает рубашку, и Тич перестает на него пялиться. Остаток вечера они проводят, будто ничего не случилось — за бренди и глупыми, но отчего-то такими смешными беседами. И это более, чем прекрасно. Эду достаточно просто быть рядом с этим мужчиной, и он практически не обращает внимания на то, что кончики его пальцев всё ещё хранят запах стидовой кожи. Эд почти забывает о водяных знаках. Быть может, в глубине души он по-прежнему ждёт и надеется. Ну, так, на всякий случай. А может, и втайне воображает, что однажды почувствует внезапную острую боль в груди, и имя Стида Боннета, словно причудливое кружево, появится над его сердцем. И серебристые буквы поверх тату покажут миру, кому принадлежит Тич. Этого не случается. Эд покидает корабль и возвращается, будто собака, держащая в зубах своё кровоточащее сердце. И на палубе «Мести», со связанными жёсткой верёвкой руками, окружённый захватившими судно британцами, он слышит мягкие слова Стида: «Ты вернулся», смотрит на его светлые волосы и метку-кляксу и… И думает: «К чёрту». В пекло эти отметины, указывающие, кого ему позволено хотеть, о ком позволено волноваться. Ему не нужны ни метка, ни соулмейт, из него получился бы отличный, просто великолепный муж кляксы. И его не заботит, что у него на груди нет водяного знака. Он знает: имя Стида Боннета давно уже красуется на его сердце, и даже морю не под силу было бы одарить его лучше. Он чувствует, что принадлежит Боннету, и когда обязуется служить в армии, и когда сидит на незнакомом берегу, ощущая забившийся в ботинки песок и невесомое прикосновение губ Стида. Он чувствует вырезанную на сердце метку, когда проводит ночь у пустого причала. Он подождёт ещё пять минут. Ещё пять минут, и он уплывёт навстречу рассвету, говорит он себе. Может быть, десять. На всякий случай.
