Твоё имя похоже на лодку

Имена ядов, Названья орудий И мест, где мы с тобой побывали, Имен, которыми звали друг друга.

Слышится чей-то крик. Кому-то надо бы успокоиться. Крик жалкий и в то же время ужасный, будто принадлежащий попавшему в ловушку и обречённому на медленную гибель животному. Эд знает, что крик этот принадлежит ему. Он притворяется, что это не так, сколько может, но даже его способность к самообману имеет пределы. Кто-то дотрагивается до него, и его рука нащупывает нож, прежде чем он оборачивается, чтобы посмотреть, кто стоит за спиной. Это Клык, слава богу. Он хватает Эда за запястье и удерживает его, слыша бессвязный поток слов: «Хирург, есть на этом корабле грёбаный хирург? Ну, чёрт возьми, найдите, если он умрёт, умрёте и вы, понятно? Если он умрёт, этот корабль загорится. Нет, не трогай его, он истекает кровью, не трогай меня, я, блядь…». Какие бы слова ни слетали с губ Эда, он уверен, что звучат они вовсе не жалко. В чём он и правда хорош, так это сохранять хладнокровие в неожиданных ситуациях. На корабле и правда находится хирург, маленький, словно мышь, человечек ещё ниже ростом, чем Иззи, и, угрожая ножом, его забирают на «Месть» вместе с бессознательным Стидом (пульс, у него есть пульс! Эд продолжает считать его, помогая нести тело Боннета. Он скорее умрёт, чем отпустит его запястье. Скорее умрёт, чем отпустит. Умрёт). Маленький мышеподобный хирург укладывает Стида на камбузе. Какое-то время он копается в его плече, а Таракан ассистирует, передавая инструменты и склянки. Эд жалеет, что не глухой, ведь тогда ему не пришлось бы слышать звук грёбаного металла под прекрасной кожей Стида. Он держит Боннета за запястье, сгорбившись у стола, и не отпускает ни на секунду. В какой-то момент Таракан начинает громко интересоваться, что, чёрт возьми, они делают. Эд не может смотреть, и звук чужого голоса чертовски раздражает его («Так вы думаете, пуля не задела сердце — она вышла через плечо? Тогда, должно быть, она вошла под углом? И сейчас вы накладываете швы? Уже почти закончили? И он всё ещё дышит?»). Какого хрена хирург не вышвыривает Таракана из камбуза? Когда всё кончается, они переносят Стида в каюту, и Эд не отпускает его запястье. Он усаживается на край кровати (своей кровати, но позволит ли он Стиду спать ещё где-нибудь, кроме самого мягкого места на корабле? Может ли он допустить, чтобы Стид, весь в бинтах, лежал на мерзкой соломе матраса? Этого никогда, никогда не случится). Стид забинтован от плеча до горла и наискось через грудь, и Эд не может смотреть на серебристую кляксу, которую он так сильно любил и ненавидел, на метку, которая сказала миру, что Стид не его (и самому Эду это тоже довольно быстро стало известно). Он не знает, что команда делает с другим кораблём, и судьба этого судна его ничуть не волнует. Всё, что имеет значение, — прикосновение его пальцев к чужому, в синих венках, запястью, которое он, к сожалению, не поцеловал, когда у него была такая возможность. Он чувствует биение сердца, слабое и неровное (это от болевого шока, сказал Таракан), однако непрекращающееся. Опускаются сумерки. В каюту заходит Айван с тряпкой и кувшином воды. — Ты весь в крови, босс, — замечает он. Эду было бы наплевать, но он вспоминает, что это кровь Стида. Ему не хочется, чтобы она высыхала, сворачиваясь и становясь коркой на его коже, и потому он бормочет слова благодарности и одной рукой приводит себя в порядок. Позже (кто знает, сколько проходит времени) Иззи приносит ему одеяло. Эд этого не замечает, пока старпом не набрасывает ему на плечи колючую шерсть. Только тогда Эд осознает, что он уже несколько часов сидит без рубашки. Он сбросил куртку, когда пытался остановить кровь, и понятия не имеет, куда она делась потом. Иззи вздыхает, покидая каюту, но, по крайней мере, не пытается утешить, обсудить случившееся или заговорить Эду зубы какой-нибудь хренью. За это Эд ему благодарен. Он сдавливает большим пальцем запястье Стида. Таракан с хирургом заглядывают позднее, чтобы проверить швы и температуру Стида. Таракан вновь сыплет идиотскими раздражающими вопросами, комментируя каждое свое движение вслух, и когда они уходят, Эд обнаруживает у своих ног стакан апельсинового сока. Он не притрагивается к нему, пока у него не начинают слипаться глаза. Он не собирается засыпать здесь. Он будет бороться со сном до последнего. Что, если у Стида остановится сердце? Что, если во сне Эд случайно отпустит его руку и не узнает? Пугающе забавно. Эд сидит в кресле у кровати Стида, прямо как в далекий первый день их знакомства. Только теперь вместо того, чтобы просто хотеть дотронуться до Боннета, Эд прикасается к нему (и планирует никогда больше не отпускать). И теперь не он спас жизнь Стида, а Стид закрыл его своим телом, а значит, что в случившемся виноват Эд, он, черт возьми, виноват, он подверг Стида опасности, из-за него Стид едва не истек кровью на палубе чужого корабля, Эд… Блядь, он сейчас снова начнет кричать. Заткнись, идиот, ты разбудишь его. Проходит время. Часы? Дни? Эд теряет счет. Возможно, он слегка бредит. Порой он слышит голос Стида, но не от самого забинтованного Боннета — голос слышится откуда-то из-за пределов каюты. По ту сторону двери. «Я люблю тебя, Эд», — произносит голос, и эта чушь собачья звучит очень мило. Стид говорил много подобных вещей, например: «Ты делаешь Стида счастливым» и «Да, я в этом уверен». Пассивная агрессия, верно? Эд учится читать между строк. «Прости, что не понимал. Прости, что не знал. Мне жаль, что я покинул тебя, не сказав ни единого слова». — Да, мне тоже, — говорит сам себе Эд и щупает пульс на запястье Стида. — Мне тоже. Его кожа на ощупь такая мягкая, а пульс кажется музыкой, и Эд, возможно, сходит с ума от недоедания, недосыпа и переизбытка чувств, но он склоняется, поднимает руку Стида и прижимается губами к его запястью в том месте, которое все это время сжимал большим пальцем. Он целует руку Стида один только раз, просто чтобы узнать, каково это. Раньше он часто фантазировал об этом, глядя на кружевные манжеты Боннета, на пуговицы на рукавах его рубашек. Раньше Эд хотел большего — поцелуй в гребаное запястье, это что? Сущий пустяк. Быть может, именно новизна сделала его таким притягательным. Раньше Эду не удавалось проводить много времени в компании джентльменов, но, может быть, такое поведение было им свойственно. И вскоре после встречи со Стидом Эд обнаружил, что лежит по ночам без сна и думает о частях тела Боннета, на которые ему обычно было бы наплевать — о запястьях, лодыжках и месте за ухом. О кончике его носа в мороз, черт побери. Поцелуй, который Эд сейчас дарит его запястью, почти невесомый. В нем нет ничего особенного, но… Но, по крайней мере, теперь Эду известно, каково это — целовать кожу Стида (она мягкая, как бархатистый лепесток розы, пахнет цветами, лихорадкой и каким-то лекарством, которым хирург обеззараживал рану перед наложением швов). Всего на мгновение Эд слышит под своими губами слабые удары чужого пульса. — Мне тоже жаль, — говорит он, облизывает губы, ощущая на них привкус Стидовой кожи, и снова усаживается в кресло, кладя большой палец на прежнее место. И так проходит еще… Эд не знает, сколько времени. — Тебе следует немного вздремнуть, босс, — советует Клык. Черт возьми, когда Клык успел заявиться в каюту? Эд качает головой, рассеянным взглядом скользя по забинтованной груди Стида. — Ты смердишь, — еще позже говорит Иззи. Над его врачебным тактом не мешало бы поработать. — Иди поешь чего-нибудь и приведи себя в порядок. Я попрошу одного из этих бесполезных придурков за ним присмотреть. — Не, — рука Эда, сжимающая запястье Стида, дрожит. Кожа стала какой-то горячей, или, может быть, Эд попросту замерзает. — Эй, ты не мог бы… Позвать Таракана или кого–то еще, я думаю… Мне кажется, ему хуже. — Не ему одному, — бормочет Иззи, но все же зовет Таракана и хирурга (который, на удивление, все еще рядом. Вероятно, его поселили с кем-то из команды Стида). Они меняют бинты и пытаются влить воды в горло Боннета. Все возвращается на круги своя, и Эд просто… Не может. Не может смотреть, двигаться, отпустить, вынести все это, дышать, прекратить. — Влажную тряпку, — командует Эд, чувствуя, как перед глазами плывет, и Таракан мочит несколько тряпок и кладет их на лоб и грудь Стида. Они открывают окно, впуская свежий воздух в каюту. Эд не отпускает Стида. — Если ты умрешь от обезвоживания до того, как он очнется, он никогда не простит нас. Тебе ведь это известно? Эд едва поворачивает голову и замечает призрака, стоящего в проеме двери. Блядь, нет, вовсе не привидение! Эд все еще не может свыкнуться с этим. Он не был наедине с Люциусом с тех пор, как… С той самой ночи. Странное дело, Эда ничуть не волнует, что его верная команда, похоже, все это время скрывала от него один огромный ебучий секрет. С возвращением Стида его переполняло так много чувств, что он попросту не мог концентрироваться на мелочах. И кроме того. Он был неправ, он чертовски ошибся, выбросив Люциуса за борт. Это был один из наихудших поступков, которые Эд когда-либо совершал, наравне с отцеубийством. Но в отличие от его ублюдка-отца Люциус не заслуживал смерти. Черт, Люциус обращается к нему, а Эд не может понять ни единого слова. — …Беспокоюсь о тебе, как бы безумно это ни звучало, — Люциус не отходит от дверного проема. Умница. Держи дистанцию, чувак, это очень хорошая мысль. — Когда ты в последний раз… Эд вновь все внимание сосредотачивает на бледном лице Стида. Видит, как равномерно поднимается и опускается грудная клетка, а значит, что тот до сих пор дышит. Чувствует стук сердца — значит, оно все еще бьется. — А вообще, пошло все нахрен. Ребята? И в этот момент Клык и Айван, блядь, набрасываются на него. (Эдвард Тич. Эдвард Тич родился на пляже, у самой кромки воды, когда его отец выпивал в пабе. Первым, чем его наградила жизнь, был полный рот песка, а вторым — имя отца. Поначалу он этого имени даже не знал. Мама звала его «лепестком» и «утенком», а отец, редко-редко, когда вообще обращал на него внимание, — «пиздюком» или «выблядком». Отец в основном говорил кулаками, но Эд вскоре его разучил. Жаль только, недостаточно быстро. Отца назвали в честь его отца, имя которому, вероятно, дали в честь его отца: старая традиция в семье Тичей, обернутая вокруг горла истории, словно веревка. Когда Эд убежал в море, он, наконец, ощутил, что веревка начала истираться. В открытом море человек может быть кем угодно. Раскачиваясь в гамаке под палубой, больной, испуганный и еще очень зеленый, Эд воображал себе день, когда у него появится собственный бриг. День, когда он станет сам себе капитаном, чертовым королем этого нового мира, и никто не посмеет не то что ударить его, а даже дерзко на него посмотреть. Человек может многого добиться в открытом море. И неважно, есть у него на груди водяной знак или же нет. Человек в силах сам выбрать себе ебучее имя).

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Они бросают его на гауптвахту (его команда! Его собственная команда на его собственном корабле!), дают ему еду, воду и говорят, что не выпустят, пока он хоть чуть-чуть не поспит. Эд наваливается на решетку, швыряет в них жестяную кружку и миску с какой-то тушенкой и орет, обезумев, готовясь проломить стены, если потребуется: «Да пошли вы все, гребаные ублюдки! Вы все мертвы, мертвы, понимаете? Если, пока я торчу здесь, внизу, он перестанет дышать, я вырву все ваши зубы один за другим и предам этот корабль огню, Дьявол, катитесь к херам, и передайте Иззи, что с него я начну, скажите Иззи, что я…». Не лучший момент его капитанства, но всё же. Не всем ведь дням быть удачными. В конце концов, оставшись в одиночестве, Эд успокаивается, ведь некому больше услышать, как он бросается на железные прутья и угрожает. Это пустая трата энергии, которой у него и так уже нет, и он останавливается, рычит, а потом опускается на колени, ложится на пол и гаснет, как догорающая свеча. На самом деле сон — не такая уж и плохая идея. Когда он приходит в себя, обнаруживает на полу камеры воду и миску мясного бульона. Эд делает пару глотков и вновь засыпает. Во второй раз он просыпается в чьей-то компании. Над ним стоит красивый мужчина с волосами медового цвета. — Привет, дорогой, — говорит тот, и даже голос у него восхитительный. — Я повсюду искал тебя. Так долго искал… На красивом мужчине — шелк цвета морской волны, и когда он сбрасывает его с плеч, Эд видит, что вся его грудь блестит серебром. «Эдвардс», — выведено над его сердцем, и Эд нисколько не удивлен, обнаружив, что способен это прочесть. Его метка абсолютно такая же, будто их тела были созданы под копирку. Будто они — гравюры, оттиснутые с одной деревянной формы. Эдвард знает, что спит. Метка Стида вообще не такая, ее неровные края залиты кровью из-за ранения, которое он получил, спасая жизнь Эда. Эд знает, что ему снится прекрасный, но нисколько не правдоподобный сон. От мужчины в шелке приятно пахнет, и тот наклоняется, чтобы прикоснуться к волосам Эда, к его лицу, вытереть текущие по его щекам слезы (хотя Эд и не думал, что плачет). — О, любимый. Все будет хорошо. — Тебе-то почем знать, — бормочет Эд со сквозящей в голосе нежностью. — Сумасшедший! Когда Эд все-таки просыпается (на этот раз по-настоящему), он обнаруживает, что его лицо мокрое. В голове все еще звучит голос мужчины, он переворачивается на живот и кашляет, кашляет до тех пор, пока сможет дышать. Некоторое время он лежит, уткнувшись в доски пола лицом. Какая, нахрен, разница, сколько минут. Он ждет, пока высохнут слезы, чтобы подумать. Если Стид Боннет погибнет, на этот раз по-настоящему, Эдвард Тич уйдет следом за ним. Сделать этот выбор так же просто, как задержать дыхание. Но если Стид выживет… Тут уже сложно. И если Стид пожелает… Нет, черт возьми, о таком пока нельзя даже думать. Стид может запросто умереть от лихорадки, не приходя в сознание, и тогда Эд прыгнет за борт, и этим все кончится. Эдвард Тич не уверен, хочется ли ему жить — годы пиратства выжали его как лимон, и несмотря на пару ярких моментов, на несколько недель с человеком, за которого он готов убить других и умереть сам, он не уверен, сможет ли жить для любви. Хотя, может… Может и смог бы. Возможно, все стало бы по-другому, и вновь было бы весело. Быть может, если выживет Стид, захочет выжить и Эд. Он лежит, думая о том и о сем, и не знает, сколько проходит времени, спит он или просто ушел от реальности. Но он очень быстро приходит в себя, заслышав чьи-то шаги. Скрипит дверь. Эд неуклюже поднимается на ноги, морщась от резкой боли в колене, и в этот момент появляется Олуванде. У него за спиной, как всегда, стоит Джим. У Олуванде на бедре позвякивает связка ключей, а Джим прислоняется к дверному косяку, поигрывая ножом. Эд молча встречается взглядом с Джимом, и та тут же раздвигает полы камзола, обнажая на поясе пистолет и еще два ножа. — Крутая засранка, — говорит Эд. — Пошел ты, — скалится Джим, оказываясь у решетки его камеры так быстро, что Эд инстинктивно отходит назад. — Ты жив потому только, что он выжил. Олуванде поворачивает голову, удостаивая ее взглядом, и в глазах его появляется легкий блеск. Джим отворачивается, с напускным хладнокровием уделяя слишком пристальное внимание ножу. От этой ебучей пары тошнит, и ревность с одиночеством тут ни при чем. — У него спала температура, — после недолгой паузы проговаривает Олуванде. — И, по идее, мы должны тебя отпустить, если ты присмирел. Как, по-твоему, безумия у тебя поубавилось? — Определенно. Я, приятель, так хорошо отоспался, что буду бодрым теперь всю неделю. — Мда, на самом деле, звучит это не так уж и убедительно. — Я хочу его увидеть, понятно? Хочу увидеть его! Я твой гребаный капитан, дай мне на него посмотреть! — в этот момент Эд и сам не верит в свою вменяемость. Джим тихо говорит что-то по-испански, Олуванде ей отвечает, и Эд всерьез начинает жалеть, что в этой жизни не знает ничего кроме пиратства и ублюдочного английского. Но Олуванде кивает, шагая к решетке с прекрасными сияющими ключами в руке. — А еще ты должен пообещать не убивать Айвана и Клыка, они просили об этом очень настойчиво. Эд не дает никаких чертовых обещаний, хотя теперь вместо убийства своей команды он больше жаждет прикончить себя. — Сколько времени прошло? — Не больше десяти часов, боже, — закатывает глаза Джим. — Тебе повезло, что этот парень такой мягкотелый. — Я вовсе не мягкотелый, — Олуванде вставляет ключ в замочную скважину, и Эд расцеловал бы его, если бы не опасался, что Джим после этого пронзит ножом его печень. — Просто подумал… Вдруг на его месте оказался бы я. Ты была бы ранена, а что бы я чувствовал?.. — Ладно, ладно, — к удивлению Эда, щеки Джима слегка покраснели. Если Олу не отворит эту камеру, он вот-вот покончит с собой. Замок щелкает. Джим держит нож так, чтобы Эд мог его видеть, и это вполне справедливо. — Спокойствие, да? — говорит Олуванде. — Я открываю. — Я совершенно спокоен, холоден, как лед. — Какого хрена, — бормочет Джим, но Эд едва слышит ее, потому что дверь отворяется, он оказывается свободен и теперь может уйти, прошагать мимо Олуванде, покинуть гауптвахту, пройти по коридору, подняться по лестнице и… — Капитан? — спрашивает кто-то, проходя мимо. Эду не интересно, кто именно, он даже не останавливается. Он врезается плечом в кого-то еще и тоже не оборачивается. — Черная Борода, — о, это же Иззи. — Подожди, капитан, тебе нужно знать… — Занят, Иззи, — Эдвард не останавливается, пока не добирается до двери своей каюты (каюты Стида), хватается за дверную ручку, распахивает дверь, готовый вновь обхватить запястье Стида своим большим пальцем и… — Эд… Эдвард? Стид сидит в постели. Он бледный как полотно, но в сознании. Колени Эда подгибаются, и он со стуком падает на пол. Повязка на груди Стида бледно-розовая, губы серые, и сам он выглядит совершенно дерьмово, но все-таки он очнулся. Он жив, он дышит, и Эдвард Тич чувствует себя так, как годы назад, в день, когда он впервые увидел море. — Ради всего святого, — Люциус, по-видимому, тоже в каюте, но Эд не в силах сейчас удостоить его взглядом. Он даже не может стоять на ногах. Стид смотрит на него так, как тогда, когда Эд перелез через борт корабля и велел ему поднять белый флаг. Стид смотрит на него как на чудо, в то время как любой, знакомый с Эдом дольше пяти минут, знает, что он не что иное, как тщательно созданный образ пирата с пепельными волосами и бородой. — Ты действительно… Ладно, окей. Пожалуй, я просто… — Люциус с напряженным выражением на лице пересекает каюту, но твердо протягивает ему руку. Эд хватается за нее, позволяя помочь себе подняться на ноги. — Спасибо, — бормочет он едва слышно. Писарь не отвечает. Эд хлопает его по плечу, и тогда Люциус говорит: — Можно без этого? Мы еще не со всем разобрались, спасибо. — Эд, — произносит Стид, улыбаясь. Эд хотел бы перерезать себе глотку, глядя на эту улыбку, и пускай это было б последним, что он увидит. — Разве ты не видел? Эд смотрит на Люциуса. — Да-а-а, Таракан напоил его каким-то обезболивающим. И не только. Извини, я должен был сразу сказать, — Люциус бросает на Стида сомнительный взгляд, вновь усаживаясь в изрезанное кресло, стоящее теперь не у дальней стены, а почти что у самой кровати Стида. — А еще Таракан и этот доктор, можно сказать, помешаны друг на друге. Я знаю, тебя это не заботит, просто мне больше некому рассказать, а держать это в себе очень и очень непросто. Эд с трудом вспоминает внешность доктора, о котором говорит Люциус. В тот вечер его внимание было сосредоточено не на нем. — Эй, приятель. Как самочувствие? — Эд усаживается на край кровати. Навряд ли ему можно сейчас сидеть рядом с Люциусом. Подсесть так близко к Стиду — совсем другой вид риска, но, черт побери, Эд ведь пират. Стид улыбается и тянет руку, чтобы коснуться его плеча. — Видишь? — выговаривает Стид. — Ты видел. — Конечно, определенно, — улыбается в ответ Эд. Они лыбятся, прямо как идиоты, и Стид слабо тычет Эдварда в грудь. — Вот. Здесь. Я, да? — Стид смеется, и Эд понимает, что плачет. Горячие слезы текут по его щекам, собираясь в уголках улыбающихся губ. У Стида тоже глаза на мокром месте, и он не в себе от лекарств, и это чертовски глупо, но если корабль прямо сейчас пойдет ко дну океана, Эд не может вообразить для себя лучшей смерти. Что может быть приятнее, чем Стид, который глядит на него, прикасается к нему и смеется? — Эд, — Стид берет его ладонь и прижимается к ней лбом. (Ладно, Эд был не прав, все еще может наладиться). — Эд, Эд, Эд… — Черт, мужик, ты снова выведешь меня из себя, — Эд вытирает глаза другой рукой и игнорирует Люциуса, имитирующего звук рвоты у него за спиной. Такое чувство, что гнев и горе испарились бесследно, и Эд состоит из сахарной ваты. Он — словно чай с восемью кусочками сахара. Стид жив, он здесь, совсем близко, и своим липким лбом прислонился к костяшкам пальцев Эда. Они долго сидят в такой позе и не разговаривают — вернее, Стид время от времени бормочет что-то, чего Эд толком не в силах понять, но и бормотание со временем затихает. Все в порядке, им не нужно ничего обсуждать. В конце концов, Стид ложится на спину. Эд как бы сдвигается вместе с ним, так что их пальцы остаются переплетенными. Стид подвигается, и Эд подвигается вслед за ним. Эд вытягивает ногу, потому что больное колено дает о себе знать, а Стид опускает голову на подушку, и дыхание его становится медленным и спокойным. Эд откидывается на спинку кровати, и, когда в следующий раз открывает глаза, обнаруживает, что каюта окутана тьмой. Он проспал целый день, и теперь сидит в постели рядом со Стидом, держа его за руку. Будь он другим человеком, мягким романтиком, он бы счел это романтичным. Эд не такой, и потому он так не считает, но… Всё же, он мог бы. Люциус ушел. Дыхание Стида ровное, и Эд слышит под большим пальцем размеренное биение его пульса. Если бы он слегка наклонился, то, вероятно, смог бы зарыться носом в волосы Стида. Но он не хочет его беспокоить, и потому просто гладит пряди волос свободной рукой. Они — словно скользящий между пальцами шелк. А потом дверь каюты открывается, и входит Швед, как они его называют. На подносе у него две миски с чем-то дымящимся, и Эд не шевелится, не отпускает ладонь Стида. — Ужин для вас, капитан Черная Борода, — объявляет Швед. — И для капитана Эдвардса, если он сможет поесть. В ушах Эда внезапно звенит. Выражение его лица, должно быть, как-то меняется, потому что Швед перестает улыбаться, неподвижно замирает на месте, и поднос в его руках начинает дрожать. — Что ты сказал? — Э-э… Ужин. Я принес вам… — Кто, блядь, такой, — теперь Эд отпускает руку Стида. — Капитан Эдвардс? (Черная Борода. Черная Борода родился на палубе корабля оскорблением, брошенным случайным матросом. Тот не знал имени Эда, но заметил редкие волоски, пробивающиеся на его подбородке. — Пусть Черная Борода это сделает, — после этих слов матрос, кажется, рассмеялся. Эду пришлось позабыть многое, случившееся в те ранние дни. Невозможно цепляться за такие воспоминания и при этом сохранять ясность ума. Но Эд рос, и звучание его имени изменялось, становилось серьезнее и острее. Его борода отрастала, а руки покрывались липкой кровью по локти. Эд — неподходящее имя для ночного кошмара, Эд — это имя ребенка, мальчишки, который когда-то был мягок и о многом мечтал. Эд погиб в ночь, когда Черная Борода предал огню первое с боем взятое судно и, уплывая вдаль, наблюдал, как его доски лижут языки пламени, а столп черного дыма устремляется ввысь. — Это сделал Черная Борода, — судачили потом люди. — Тот корабль ограбил Черная Борода! Голова Черной Бороды соткана из дыма, а глаза — ярко пылающие угольки. Как-то раз матрос умер от страха, просто взглянув на него. Черная Борода способен вызывать бури и управлять молниями, Черная Борода получил пулю в живот и грудь, но не погиб, ибо слишком сильна была его ненависть. Это было еще одним данным Эдварду именем, навязанным ему, как плохо сидящий костюм из кожи, но, по крайней мере, кожа защищает в рукопашном бою и со временем ты привыкаешь ко всем неудобствам — к жаре, к весу и швам, натирающим до крови. До того привыкаешь, что иногда и вовсе перестаешь их замечать. Пока кто-нибудь не пожмет тебе руку. Не напомнит, что когда-то тебя звали иначе. Что ты запросто можешь снять свою куртку и ненадолго отложить ее в сторону. Позволить лучикам солнца вновь коснуться твоей бледной кожи. Ты так давно не снимал куртку, но не забыл, каково это — загорать).

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Эд находит большую часть команды на камбузе. Там, внизу, с ними ест даже Иззи, и это просто до одури странно. Когда входит Эд, все присутствующие поднимают глаза, и он замечает руку Люциуса, лежащую на манжете Иззи, пальцы, касающиеся ткани у самого края его рукава. Что за фигня? — Кто такой капитан Эдвардс? Команда шокировано переглядывается, сидя по обе стороны узкого стола, и за это время Швед успевает с нервной улыбкой протиснуться следом за Тичем. — Разве нам нельзя было упоминать капитана Эдвардса? — спрашивает он, и собравшаяся команда одновременно вздыхает. — Это… Не так уж и важно, — начинает Олуванде. — Всего-навсего имя. — Да чье, черт возьми, это имя? Переглядки собравшихся на камбузе, кажется, таят в себе целые разговоры, в которые Эд не посвящен. Нахуй эту странную команду. — Так назвал себя капитан, — говорит Черный Пит, и Люциус корчит ему безумную рожу. — Ну, это же правда! Я не знаю, почему мы должны это скрывать! Я все равно придумывал имена лучше! — Он… Он называл себя… — что-то случилось с голосом Эда, он совершенно… — Он больше не мог зваться Боннетом. Стид Боннет погиб, — медленно отчеканивает Олуванде. — Следовательно, он выбрал другое имя. — Он стал гребаным Эдвардсом? Эд видит, что и Иззи, и Люциус, и Джим, и Олуванде, и все сидящие за этим сраным столом начинают смотреть на него, — им все известно. Должно быть, они видели его метку в тот день, когда ранило Стида, но не сказали ему, хотя прекрасно знали, что она значит. Эду хочется провалиться сквозь дощатый пол камбуза. Но вместо этого он уходит. Блядски сбегает, точнее. Ему нужен свежий воздух, нужно открытое пространство, и совсем не нужна компания этих людей. Эдвардс — имя, выведенное у него на груди, это имя Стида, и все ночные страдания Эда наконец окупились. «Твое имя на моей груди, на моем языке, на моей коже, твое имя — словно луч света, словно якорь, словно пуля…». Эдвардс. Все это время так звали Стида — теперь таково его новое имя, имя человека, инсценировавшего свою смерть, чтобы вернуться к нему, будто Эд был сокровищем, оставленным у подножия дерева. Эд не может дышать, он чувствует на своих плечах тяжесть, как будто он зарыт в землю, и никто его пока не нашел. Дрожащими руками он цепляется за планшир, боясь, что вот-вот свалится за борт. Это наебалово, гребаная ловушка или что-то такое. Этого не может быть — чушь собачья, чья-то дурацкая выдумка, и Эд, может быть, упадет в обморок, и, черт возьми, разве это не было бы чудесно? Больше не думать о всяком дерьме, не испытывать эти чувства (ему кажется, чьи-то щупальца вздымаются в темной воде, готовые в любой момент утянуть его на самое дно). Вдруг кто-то прочищает горло позади него. Эд оборачивается и видит Люциуса, выходящего из тени. Рядом становится Черный Пит, а потом к ним присоединяются и Олуванде, и Джим, и… Чтоб его, все остальные. — О, вся банда в сборе, — бормочет Эд, и Люциус хмурится. — Видишь ли, по какой-то причине мы только так чувствуем себя в безопасности. Странно. Эд морщится. За спинами команды «Мести» он видит Иззи, прислонившегося к фок-мачте и с несчастным видом смотрящего в темное небо. — Мы знаем о твоей метке, все в порядке, — говорит Люциус. — Не потому, что кто-то что-то рассказал! Не психуй. Я увидел ее на палубе в тот день… И Джим, и Олуванде тоже, и мы хотели, чтобы тебе сказал именно Стид. — Да? Как это, блядь, мило, — Эд не знает, почему это так сильно задело его, почему он настолько подавлен. Он должен ведь радоваться! Почему он испуган? Гребаный капитан Эдвардс! — Он хотел, чтобы новое имя что-то значило, — проговаривает Олуванде. — Поэтому он выбрал такое. — Это было раньше, — шипит Эдвард. — А не сейчас. Он не захочет, он… Его дыхание вновь перехватывает от одной только мысли о том, что Стид увидит водяной знак у него на груди. После всего, что случилось, метка почти что кажется ему тяжким бременем. В его груди так много сбивающих с толку чувств… Быть может, Эду лучше взять пример с Иззи и вырезать метку, или на худой конец просто скрывать? Даже если она проявится снова, он сделает все для того, чтоб на глаза Стиду она никогда не попалась. Ему не нужно о ней знать. (— Это я, — говорит Стид и протягивает руку, чтобы дотронуться до него, а сердце Эда начинает биться сильнее. — Я твой). О, черт. Чтоб его. Стид уже знает! — Он не… — Да, он получил пулю из-за тебя. Чуть не умер, — закатывает глаза Люциус. — Разумеется, ты ему безразличен. — Инсценировал свою смерть, — вклинивается Крошка Джон. — Получилось по-настоящему круто. — Украл корабль, чтобы найти тебя, — добавляет Олуванде. — Даже несмотря на наши заверения, что ты, скорее всего, его сразу убьешь. — Остался рядом даже после того, как узнал, какое дерьмо ты тут натворил! — Джим отводит взгляд, скрестив на груди руки. — И многочисленные обвинения в покушении на убийство не остановили его. Это мило. — А… Кстати об этом, — Эд вполне способен упасть в обморок прежде, чем успеет как следует извиниться, но, к счастью, команда тут же одергивает его. — Нет, неа! — Не сейчас! — Этому не бывать. — Я недостаточно пьян… — Как человек он — полный кошмар, но он определенно знает, чего ему хочется, — Люциус то и дело переводит взгляд с лица Эда на воображаемую точку за его левым плечом. Позади него раздается хор согласных возгласов. — Это даже, типа, не его настоящее имя! — в панике говорит Эд. Команда не соглашается. — Может, метка вовсе не значит… — Все фигня, чувачок. Сотрясание воздуха, — качает головой Таракан. — Что может быть реальнее имени, которое выбрал ты сам? — Согласен. Жизнь слишком коротка, — говорит… Кто это вообще, черт возьми? — Ты кто, блядь, такой? — О, я — похищенный вами хирург. «Персефона», припоминаете? Мой капитан пытался… — он неловко имитирует стрельбу из пистолета и то ли ужасную смерть, то ли приступ морской болезни. — Так или иначе, я Стив. Чудесно, мышеподобный хирург по имени Стив. Весело. — Здорово, что ты участвуешь во всем этом, — говорит Люциус Стиву, и Эд искренне радуется, что писарь выжил. Из него вырывается истерический хохот. Черт, а может, они все правы? Вся эта странная компания. Эд кладет руку на грудь и вспоминает ночь на причале и поцелуй на пляже, думает о настоящей любви, о мужьях-кляксах и о тысяче ленивых утрах, родившихся в его воображении, когда он шел воровать лодку. Тогда, той ночью, они казались такими реальными. Он чувствовал вкус тех утр на своих губах, сладкий, как мармелад. — Он жив, — едва слышно говорит Француз, нарушая повисшую тишину. — И вы, капитан, тоже. Если Стид выживет, будет сложно. Эд выходил сухим из воды в передрягах, но надежда всегда губила его. — Да, — говорит он. — И я тоже. Когда Эд возвращается в каюту, Стид все еще спит, положив одну руку поверх одеяла. Эд глядит на него. Зубами он снимает перчатку, чтобы дотронуться до лба Стида и убедиться, что тот не горит. Все в порядке; губы спящего Стида слегка приоткрыты, и Эду хочется утянуть его в нескончаемый поцелуй. Ему хочется разбудить Стида, поцеловать и поверить его извинениям, ему так сильно хочется простить его. И чтобы этот ужасный кошмар, случившийся между ними, закончился, став всего-навсего плохим сном, и осталась только прекрасная, удивительная реальность рядом с этим красивым безумцем-аристократом. Да, поступок Стида причинил ему боль. Но мысль о его гибели ощущалась гораздо больнее. Мысль о том, что Эд никогда больше его не увидит, оказалась самой мучительной пыткой на свете. Возможно, Эду больше не больно.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

В ту ночь он спит, растянувшись в кресле в капитанской каюте, и видит странные, обрывочные сны, а, проснувшись утром, первым делом замечает наблюдающего за ним Стида. — Здравствуй, — говорит Стид. — Привет, — голос Эда срывается, и ему приходится откашляться. — Капитан Эдвардс, не так ли? (Кракен.

Вдали от грома мелкой глубины…

Он увидел синяки на лице матери и пересчитал каждый из них, словно сделав зарубки на дереве. На ребрах Эда тоже расцвели багровые кровоподтеки, и Кракен тоже их внимательно сосчитал. Он наблюдал, как пьяный отец нетвердой походкой выходит из дома, направляется в паб, бредет по скользким докам на окраине их дерьмового городка, и с ненавистью думал: «Если ты ударишь ее еще раз, я убью тебя». Эд уже давал себе это обещание раньше. Однажды он даже высказал это отцу. Тот долго смеялся над ним и под конец наградил фингалом под глазом. Не успевали сойти старые синяки, как на его теле появлялись новые ссадины, и горячее сердце Эда сжималось от страха при мысли о тяжести отцовского ботинка или ударе его кожаного ремня. Он был тогда очень юн, и страх делал его еще меньше. Но Кракен исполняет свои обещания.

В далекой пропасти морской воды…

Эд был совсем ребенком, когда покинул родительский дом. Первые ночи он плакал навзрыд, пока урод-квартирмейстер не выбил из него чувства. Но монстры ничего не боятся, они бесстрашны, они заставляют вопить от страха других, они — мягкая тьма, незаметно подступающая к тебе ближе и ближе, впивающаяся ногтями, они выживают при любых обстоятельствах. Эд вырос и превратился в легенду, но Кракен терпеливо ждал своего часа, затаившись в глубинах. И когда ужас пробирал Эдварда до костей, когда и палуба, и его руки были испачканы кровью, когда он оставался один в темноте и был так отчаянно одинок, что думал, что вот-вот задохнется, — Кракен обхватывал его своими щупальцами и утаскивал на глубину, туда, где лишаются смысла и пропадают все чувства.

Недосягаемый, не видя сны…

С годами Эд нуждался в Кракене все меньше и меньше. Видимо, потому, что на душе у него становилось все хуже и хуже. Выпивка помогала. Трубка тоже. А Кракен ждал. Ждал, потому что ему было известно то, что было неведомо Эдварду Тичу. Он знал, что глубоко под кожей, костями и мышцами Эда, если разрезать темно-красное мясо, обнаружится нечто маленькое, нежное, жаждущее прикосновений и близости. Кракен знал Эдварда и маленьким мальчиком, и молодым человеком, он знал, как болели его колено и руки, и знал, как режет луч света глаза, много лет привыкавшие к темноте.

Спит Кракен…

И вот Эд плачет, сидя в ванне Стида Боннета, сияющего, как золотая монета, как дорогой шелк халата, как разгорающаяся свеча. И говорит то, чего никогда никому не рассказывал. — Кракен не убивал моего отца, — сообщает Эд, ощущая соленый привкус крови и слез на губах, желая, чтобы ладонь Стида коснулась его лба, его горла, его груди и его члена. — Кракен — это я. И это было первым именем, которое он избрал для себя). — Значит, капитан Эдвардс? Стид поднимает бледную руку к бинтам на груди. Эд как завороженный следит за этим движением. — Когда Стид Боннет умер, я не мог больше называть себя так… — Ты знал? — перебивает Эд. Он садится, опираясь локтями на колени, и склоняет голову — это позволит ему спрятаться за завесой волос, если понадобится. — Ты знал о метке, когда выбирал себе имя? — Откуда я мог бы знать? — Ну, мало ли? Ты делаешь многое из того, что мне не понять. К примеру, ты помнишь, как использовать все эти вилки и ложки. Знаешь названия мотыльков, растений и… Всяких вычурных тканей? Летний лён. Искусно обработанный кашемир. Эд с изумлением понимает, что произнес сейчас больше слов, чем за все последние месяцы. — Я ничего не знал, — говорит Стид с торжественной серьезностью, и это делает его таким… Милым. — Могу я узнать, когда она появилась? — Пару недель назад. Раньше, чем я услышал о твоей… — он все еще не может произнести это слово. — Услышал про твое Наебалово. Может, в следующий раз стоит предупреждать? Чтобы, знаешь, кто-нибудь не рехнулся ненароком… — Ты никогда не должен был узнать об этом в подобной редакции. Вообще не думал, что до тебя дойдут слухи, потому что собирался сам… Не важно, — Стид выглядит таким потерянным, что на него трудно злиться. Эд не знает, зачем он вообще ещё пытается. — Она прекрасна, насколько я могу вспомнить. Твоя отметина. Конечно, в тот момент я немного отвлекся. Эд прерывисто вздыхает, — он словно вновь оказывается на палубе, освещенной луной, с кусочком красного шелка в кармане, и пытается устоять на предательски ослабевших ногах. Никогда никто не видел в нем ничего прекрасного. Но он пробует это слово на вкус, думая о том, что, может быть… В этот момент Стид тихо стонет от боли, и Эд в несколько шагов пересекает каюту. — Что такое, что мне сделать?.. — Ничего, все нормально… Просто неловко подвинулся. Швы… Всё нормально. — Может, позвать Стива? — Кого позвать? — Потом объясню. Теперь Эд сидит на краю постели, и его руки, которые держали Стида всё время, пока тот был без сознания, внезапно кажутся огромными, неуклюжими, и он не знает, куда их девать. Стид, должно быть, замечает это, и сам делает движение навстречу. Опускает пальцы на запястье Эда, касается его ладони. Это прикосновение такое приятное, что рана на его сердце сразу начинает кровоточить, и Эд не успевает приглушить слабый стон. Стид немного краснеет, его взгляд скользит по лицу Эда и ненадолго останавливается на губах. Эд отводит глаза, но тянет Стида за руку и прижимается к ней лицом. — В общем… Тебе всё известно. О том, что я делал, пока тебя не было. — Нам следует поговорить об этом, — тихо отвечает Стид. — И ты должен позволить мне объяснить, почему я… — Да, окей. Конечно. Отлично, — нет, только не сейчас, он этого не вывезет. — И я чувствую… — он прижимает другую руку к груди, к сердцу. Это написано на нем большими буквами, и он не должен, черт возьми, ещё и говорить это вслух. Если он скажет — отрежет себе язык к черту, потому что за всю жизнь еще ни разу такого не произносил. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Стид, вот засранец. Ждет, что Эд вывернет перед ним душу. Ну уж нет. Эд снова злится и переводит дыхание. — Подожди. Я тебе не доверяю. Ну, ну. Это просто, блядь, слова. С чего так страшно их произнести? — Вдруг ты опять сольешься. Решишь, что это тебе не надо… — Мне так жаль, — дрожащим голосом говорит Стид. — Но я… Не хочу, чтобы ты слился, — Эд отстраняется и встречает взгляд Боннета — его прекрасные глаза выбивают весь воздух из груди. — Слышишь? — договаривает он через силу. — Хочу, чтобы ты остался. Эта рана все еще болит, но, может быть, теперь не настолько остро — просто солнечный ожог или свежая татуировка. Что ж. Эд сможет выдержать, бывало и похуже. Ведь он видел Стида лежащим в крови на палубе — и нет, нет, что угодно, лишь бы не так. — Это твой корабль. Твоя команда, по большей части. Твоя каюта, — они все еще держатся за руки. — Это так… Правильно, когда ты здесь. Со мной. Эд мог бы это сказать, хочет сказать, потому что знает, что это правда. В его груди была дыра размером со Стида, и она только сейчас начала заживать. Они принадлежат друг другу, они друг другу подходят. Пугающе идеально. — Я буду здесь. Как захочешь. Сколько захочешь. — Хорошо, — говорит Эд спокойно, так, словно это не лучшие слова в его жизни. — Ага. — Да. Эд отпускает его руку. Стид здесь, и его имя написано на груди Эда.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Постепенно Стид идет на поправку. Он начинает есть, сам садится на кровати и даже немного двигается по каюте, правда, с передышками. Постепенно он начинает выходить на палубу, — греется на солнце, помогает Таракану на камбузе, оценивает добычу из рейдов. Бинтов на нем всё меньше и меньше, — пока не остается всего одна полоска слева на груди и ключице, где кожа после наложения швов еще розовая и нежная. «Удивительно затягиваются раны», — думает Эд, наблюдая, как Стид снимает рубашку и готовится ко сну. Его спина кажется теплой и мягкой в свете ламп, разлитом по каюте, и Эд старается сохранить каждую деталь обнаженного тела Стида, прежде чем ночная рубашка скроет кожу от его глаз. Эд все это время спал на диване. Возможно, его придвинули на пару дюймов ближе к закрытой пологом кровати Стида, а может, он просто сам сдвинулся во время качки, — кто, черт возьми, знает наверняка? Отсюда Эд смотрел на Стида — на его шею, запястья и губы, но ни разу… Всё ещё не… Он не уверен, что может. Не знает, сможет ли когда-нибудь. Есть вещи, от которых он так и не смог оправиться, — и поцелуй на пляже одна из этих вещей. За всю свою жизнь он ни с кем не целовался так, не раскрывая губ, нежно, — как будто это было не действие, а обещание. Мысль о том, что он снова поцелует Стида, а потом тот уйдет, каждый раз заставляет его содрогаться. Во второй раз он не вынесет. Ему нужна какая-то граница, на которой он будет удерживаться, — пока ему есть за что держаться. Поэтому он не сокращает расстояние между ними, хотя каждый раз его словно прибивает приливом, — но все под контролем, Эд отлично умеет плавать. — Ты уверен, что с тобой там все в порядке? — как обычно, осведомляется Стид. Эд дрожит все сильнее, но все равно бурчит что-то успокаивающее. Как поступает всегда. — В полном порядке, приятель. — Тогда… Скажи, если что-то будет не так. — Лады. Иногда Стид задергивает портьеру между ними, а иногда нет — и тогда это лучшие ночи. Сегодня одна из таких. Эд лежит без сна и смотрит на Стида в лучах лунного света, льющегося из окна. Море спокойно, и этот свет такой голубой и мягкий, что кажется, будто комната находится под водой. Может быть, так и есть. Эд изучает тьму между приоткрытыми губами Стида, трепет его ресниц во сне. Он проводит пальцами по отметине на своей груди, — ему кажется, что он начинает находить ее с первого раза на ощупь. Ему вроде как нравится это чувство. И нравится то, что за всем этим стоит. Ведь он, в сущности, всю жизнь ждал кого-то, — и вот капитан Эдвардс явился, прямо как гром среди ясного неба, так? Стид здесь. И Эд так в него влюблен, что, кажется, это может его потопить. Но нет. Все нормально. Он способен держать голову над поверхностью. Он может очень долго противостоять погружению.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Всем, кроме четырех человек на Барбадосе, известно, что Стида Боннета растерзал леопард, сбила карета и, наконец, раздавило вывалившееся из окна пианино. Когда Стид приходит в себя забинтованный, с болью и в горячке, ему кажется, что все это действительно с ним случилось, а последние три месяца в море — просто слишком реалистичный сон или галлюцинация. Это было бы ужасно. Но в этом тоже мог быть свой смысл: во всяком случае, Стид заслужил… Ведь если последнее, что он запомнил перед тем, как потерять сознание, правда, тогда… Тогда на груди Эда на самом деле появилась серебристая надпись. Эдвардс. И значит, он со Стидом… Где-то над его головой слышится глухой звук и быстрая брань на испанском, которой откликается умиротворяющий тон Олуванде. Стид чувствует качку, — в первые несколько ночей на борту «Мести» его ужасно тошнило, а теперь успокаивает, словно ребенка в колыбели. Похоже, он не бредит. И не умер. Это хорошие новости. Он на своем корабле, в окружении своих людей. Он в своей постели. Стид повторяет это про себя, как мантру, но слова рассыпаются на бессмысленные слоги, и он не в состоянии пока собрать их вновь. Как назвать то, что он сейчас ощущает? Расстройство, отчаяние, злость… Всё сразу — и в тот же момент ничего. Он тщетно блуждает в тумане своего разума, пока какой-то хриплый звук не привлекает его внимание. И вот нужное слово: дезориентация! На деле это ощущается так, словно голова ватой набита… И он как будто уже просыпался несколько раз — или силился проснуться — но прежде возле него не было Эда. А сейчас Эд здесь. Эд здесь, рядом, одной рукой сжимает запястье Стида, а пальцами другой путается в его волосах. Эд хрипло и размеренно дышит во сне (Стид знает, его сердце бьется так громко, что по нему можно часы подводить), и Боннет думает, что, если бы он просто очнулся вот так в первый раз, это избавило бы их обоих от множества неприятностей. Это было довольно нелепо, не так ли? Для Стида, который пришел в себя после того, как его чуть не повесили испанцы, и обнаружил возле своей постели грозного пирата с добрым взглядом и любовью к хорошим тканям. Тот Стид, которым он был в их первую встречу, не знал, что ему делать, — трепетал, заикался и пытался скрыть, как пылают от внутреннего жара щеки. Он должен был заслужить свое счастье. Он надеется, что теперь сделал для этого все, что сумел. И все же он не слишком уверен. Сон утягивает его обратно в свои объятия. Стид не пытается сопротивляться. Возможно, хорошенько выспаться рядом с возлюбленным, — всё, что нужно для окончательного исцеления. Но его выздоровление затягивается. В следующий раз, когда он приходит в себя, Эда уже нет рядом, а на столе возле кровати стоит поднос с двумя тарелками. Стид успевает немного удивиться этому, а потом снова засыпает на мягких перинах, еще хранящих запахи Эда. Когда Стид в очередной раз просыпается, Эд здесь. Он сидит на диване (и слишком далеко от капитанской кровати) и произносит: «Капитан Эдвардс, не так ли?» — тоном, от которого у Стида пульсирует в груди, там, где зашитую рану все еще стягивает тугая повязка. Значит, Эду известно. И откладывать разговор больше нельзя, хотя, разумеется, больно бередить старые раны. Стид не вполне уверен, сможет ли он когда-нибудь даже самому себе объяснить, почему он ушел тогда, сможет ли прекратить делать больно себе и Эдварду. Вполне вероятно. Во всяком случае, не так давно Эд ведь сидел у его постели и держал его за руку. Им нужно многое обсудить. Но главное — то, что Эд до сих пор рядом. Больше всего на свете Стид хочет спросить, покажет ли он ему метку? Он жаждет знать, что Эд принадлежит ему одному, что море заметило и его новое имя, и нового человека, которым он стал, и посчитало его достойным Эда (которого, Стид уверен, оно очень любит). И море отметило эти перемены серебристыми завитками водяного знака. Но во взгляде Эда плещется глубокая печаль, уголки его рта напряжены, и Стид понимает, что не может просить его показать метку. Они не целуются, а лишь едва дотрагиваются друг до друга, и все же Эд умоляет его остаться. Стиду не хочется уходить. Он больше ни за что не уйдет. Он будет ждать столько, сколько потребуется, пока Эд это не осознает. Он так и спит в капитанской постели, — Эд не желает слышать никаких возражений. Когда Стид впервые после ранения поднимается на палубу, Клык и Айван неотрывно следуют за ним на расстоянии вытянутой руки, в любой момент готовые поддержать или выхватить у него из рук моток веревки с таким трепетным видом, что Стид вообще решает бросить работу на палубе. Он пытается помочь Таракану на кухне, Таракану, занятому выпечкой подозрительно большого количества апельсиновых пирожных (Стид ни разу не против, да и можно ли жаловаться, если ты спрятал в карман два пирожных, чтобы потом попробовать разделить их с одним конкретным пиратом?). Особой пользы он не приносит — за время его болезни команда привыкла вести быт без него. Но Стид все же находит работу — он решает оценить добычу, наворованную Эдом в многочисленных рейдах. Это занятие дает Стиду чересчур много времени на раздумья, на то, чтобы осмотреть и потрогать сокровища Черной Бороды и понять, что было у того тогда на душе. С самого детства Стид задавался вопросом, каково это — быть влюбленным. Но ни единого раза он не задумывался о том, каково быть любимым. Он, конечно, частенько фантазировал о том, как его обнимают, как целуют, как… Стид оттягивает воротник рубашки. Боже, в это время дня под палубой жарковато! Но мысленно он никогда не уходил за рамки физического, никогда не думал о нежности, проскальзывающей в словах и поступках. Теперь, рассматривая богатства, награбленные Эдом за долгое время его отсутствия, Стид понимает, что он любим. Он глядит на коллекцию аккуратно сложенных в сундук изысканных тканей, на дюжину серебряных супниц, на мебель из красного дерева и цветастые персидские ковры. На стройные ряды книг, что Эд припас взамен тех, которые сейчас лежат на дне моря. Пропуская сквозь пальцы изысканный шелк, Стид ощущает безмерную нежность Эда. Взвешивая серебряные супницы на самодельных весах, он видит тяжесть привязанности. Стид отдает приказ перенести кое-какую мебель из трюма в каюту, чувствуя, что его окружает любовь. Он заполняет книжные полки, надеясь, что Эд поймет значение его действий. Проходят дни и недели. Эд, должно быть, видит ткани, драпирующие диван, бесценную мебель в каюте, библиотеку, аккуратно заставленную фолиантами в золоченых переплетах. Эд не прикасается к нему, а Стид ни о чем и не просит. Но Боннету приходится притворяться, что он не замечает влюбленные взгляды Эда, не слышит доносящееся с не слишком удобного дивана кряхтение и не видит, как диван каждый день понемногу пододвигается ближе и ближе к капитанской кровати. Ему рассказывали о том, как Эд дни и ночи сидел у его постели, и он, черт возьми, не знает, что делает не так. Он ждет. Он дает Эдварду время. Он начинает бояться, что так будет продолжаться до конца его дней. Стид Боннет: слишком мало и слишком поздно.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Но все меняется одной сырой жаркой ночью. Океанские ветры затихли после полудня, окутав корабль беспокойной паволокой ожидания, и воздух тяжелый, как мокрый бархат. Команда Стида убирает марсель и занимает воронье гнездо. Им помогать отказались только Крошка Джон («Я предпочту стоять обеими ногами на палубе, большое спасибо») и Таракан, уверенный, что в его отсутствие на кухне все переделают (доктор тоже остался внизу, но Стид упорно отказывается считать его членом команды и постоянно забывает его имя). Эд уходит в неизвестном направлении, и Стид остается в каюте наедине с книгой. После восхода луны он слышит осторожный стук в дверь. Уверенный, что случилось какое-то бедствие, Стид встает с дивана и открывает пришедшему, готовый встретить любое несчастье, но в следующую секунду в удивлении замолкает. — Боннет. Перед ним стоит Иззи Хэндс, и лицо у него такое, словно он проглотил лимон целиком. — Иззи, — Стид потрясен, но не до такой степени, чтобы не попытаться проявить элементарную вежливость. — Чем могу быть полезен? Кто-то, должно быть, ранен или убит. Иначе зачем бы Иззи пришел сюда ночью? — Для начала можешь пригласить меня войти. Я не собираюсь разговаривать в коридоре. — Эда нет, — произносит Стид в последней отчаянной попытке избежать бесед со старпомом. — Да неужели! Помедлив мгновение, Стид отходит в сторону, и Иззи шагает в каюту с привычной презрительной миной — значит, ему не нравится новый интерьер. Впрочем, Стид и не рассчитывал ему угодить. Интересно, осознает ли Иззи значение трофеев Эда, которые нынче служат изысканным декором каюты? Стид покачивает головой. Ну разумеется, Иззи все понимает. Он догадался раньше Стида, и даже, черт побери, раньше Эда, и теперь стоит посреди капитанской каюты, превратившейся в любовное гнездышко сокапитанов. Поразительно, что он не плюется. — Ты превратил эту каюту в какой-то пиздец, — произносит очевидное Иззи. — Да, но мне казалось, что прежняя депрессивная роскошь ей как-то не подходила. Ну, и? Иззи не отвечает. Вместо этого он тяжело опускается на потертый диван. — Я не хочу делать это, — выговаривает он, запинаясь. — Сидеть здесь? — спрашивает Стид только затем, чтобы его разозлить. Ему тоже не очень-то хочется находиться в обществе Иззи. — Иди ты, Боннет, в пизду, — слова старпома сочатся ядом, но Стиду кажется, что яд этот может не убивать, а только на время парализовывать жертву. — Иззи… — Я думал, он умрет без тебя, — выпаливает неожиданно Хэндс. — Я думал, он убьет нас всех, а потом и себя. И я не стал бы сопротивляться. Я с радостью умер бы от рук Черной Бороды, не задавая вопросов. Иззи прикусывает внутреннюю сторону щеки. Стид понимает, что лучше не перебивать, и потому молча наливает Иззи выпить, отворачиваясь от него, чтобы дать ему время собраться с мыслями. — Но недавно я с ним… Беседовал, — он проговаривает это слово так, словно оно приносит ему физические страдания. — И он не… — его плечо обмякает. — Он не Черная Борода. — Я знаю, — это не секрет. Стид никогда не был знаком с Черной Бородой — только с Эдом. С его собственным, любимым с того самого первого дня Эдом: «Я все о тебе знаю». Даже когда Эд вернулся на «Месть» после ночи, проведенной на пирсе, он тоже не был Черной Бородой. Он был Кракеном, но Стид любил его и таким. Он будет любить Эда всегда, независимо от того, в какую личину тот облачится и каким именем назовется. Эд, Черная Борода, Кракен. Не имеет значения. — Я думал, проблема в тебе, и сделал все, что было в моих блядских силах, чтобы избавиться от тебя, но ты возвращался и возвращался, никак, сука, не затыкался и тратил его время на всякую ерунду, — Иззи хватает стакан с ромом, протянутый Стидом, опустошает его одним махом и со стуком ставит на стол. — Ты влиял на него сильнее, чем я за все эти годы, и когда ты свалил, я вздохнул с облегчением и подумал, что Черная Борода наконец-то снова станет самим собой. Иззи устремляет взгляд на огонь, потрескивающий в камине, и Стид с радостью замечает, как он закатывает глаза. По крайней мере, мир не перевернулся с ног на голову. — Но этого не случилось. Он сделался кем-то другим. Кем-то… Кошмарным. Да и ты не пропал навсегда. Я предлагал сжечь этот корабль дотла, убить всех членов твоей команды, но он и слышать о таком не хотел. Даже после того, как он оставил их на необитаемом острове, он долго смотрел на линию горизонта. Я пытался отвлечь его, я был готов стукнуть его по голове его же сраной подзорной трубой, если бы это хоть что-то дало. Но было уже слишком поздно. Поздно было с того момента, как мы взяли на абордаж тот испанский корабль, помешав им прикончить тебя. Стид терпеливо ждет — пять секунд, десять, двадцать. Проходит целая минута, и он больше не в силах вынести тишину. — И ты рассказываешь мне все это, потому что… — в мгновение ока Иззи подрывается на ноги и тычет пальцем ему в грудь, чуть выше бинтов. Стиду чертовски больно, но он не настолько глуп, чтобы проявить слабость на глазах у старпома. — Потому что ты во всем виноват, блядский Боннет! Ты довел его до этого состояния своим… Своим беспомощным идиотизмом и модной херней, и теперь тебе стоит сделать все возможное, чтобы вернуть его прежнего! — Я уже перепробовал все, что сумел придумать. Теперь выбор за Эдом, если он хочет… — Чушь собачья, — усмехается Иззи. — Твое фальшивое жалкое имя выведено у него на груди, а ты говоришь, что все перепробовал? — он покачивает головой. — Подумай о чем-то другом! — Никакое оно не фальшивое и вовсе не жалкое, — выпаливает Стид. Он явно отвечает неправильно, но ничего не может с собой поделать. — И я тут ни при чем. Я не знал… Даже не подозревал, что метка может появиться так поздно. — Водяной знак появляется тогда, когда морю станет угодно, — выплевывает Иззи. — Ему все равно, хочешь ты его или нет, нужен ли он тебе. Море дарит его, изменяет и забирает, не спрашивая разрешения. Судя по тому, как Иззи покидает каюту, он явно кипит, но Стид замечает, что он прижимает руку к своей груди, к тому месту, где красовалась бы метка, окажись она у него. Есть ли у Иззи отметина? Стид не может представить себе соулмейта, ждущего встречи с Израэлем Хэндсом. — Еще раз причинишь ему боль, и я убью тебя, — Иззи захлопывает за собой дверь, не оглядываясь. Стид пару секунд смотрит ему вслед, а потом дверь открывается снова. — Какого хрена тут забыл Иззи? — вопрошает Эд, быстро оглядывая лицо Стида, его руки и тело. — Все хорошо? Он ищет травмы. Стид вспоминает выражение Эда, когда Иззи пригвоздил его к мачте, и его живот (а может, и сердце) сжимается от фантомной боли. — Понятия не имею, — лжет Стид. Слова оседают у него на языке, словно пепел. — Зашел сюда, выпил мой ром и исчез. — О, — Эд пожимает плечами. — Ты хочешь, чтобы я… Он указывает большим пальцем в неопределенном направлении, куда мог бы удалиться старпом, и жест этот до жути болезненный. «Хочешь, чтобы я разобрался с ним за тебя? Я сделаю, сделаю это без промедления, только скажи». Стид потрясен тем, что раньше не мог разобрать смысл в жестах Эда. Он вновь ощущает, насколько огромен его — как там выразился Иззи? — беспомощный идиотизм. — Нет-нет, в этом нет необходимости, — быстрее, чем нужно, отзывается Стид. — Ты проходи, присаживайся, давай выпьем. Он сидит слишком близко к Эду, и их колени нечаянно соприкасаются, когда Эд тянется за стаканом. — Извини, — произносит Эд, когда это случается в третий раз, и тут же отодвигается.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Стид просыпается следующим утром, наконец, готовый встретить проблему лицом к лицу. Раньше он только ждал. Теперь же этого недостаточно. Ему нужно придумать план. Скажем так, наебалово, которое позволит сблизиться с Эдом, не отпугнув его, которое покажет Эду, как сильно он нужен и любим, как сильно Стид хочет… Обдумав свой план примерно пятнадцать минут, он решается позвать Люциуса. — Идиотский план, — комментирует писарь, выслушав Стида. — Я могу просто запереть вас в кладовой, и спустя какое-то время ты сможешь сказать: «О, здесь так жарко, сниму-ка я, пожалуй, свою…». — Нет! — щеки Стида становятся свекольно-красными от одной только мысли о том, что он разденется перед Эдом, и Эд, может быть, тоже снимет свою одежду, и о том, что в кладовой быстро станет ужасно душно, и капельки пота будут стекать по метке на груди Эда, и ему придется… — Эй? Капитан? — Стид возвращается в реальность и обнаруживает, что Люциус с кривой усмешкой щелкает перед его лицом пальцами. — Ты все еще здесь? — А где я могу быть? Вместо того, чтобы ответить, Люциус усаживается на потертый диван и признает, что до такой тактики Стид еще не дорос, и Боннет старается не воспринимать это как оскорбление. — Послушай, — говорит Люциус. — Не усложняй ситуацию. Просто дай ему повод быть с тобой рядом. И все само собой образуется. — Уверен? — И меня, и всех остальных уже немного тошнит от ваших влюбленных взглядов. И если ничто не изменится, мы, скорее всего, высадим вас на ближайшем необитаемом острове, так что… — Люциус машет руками, будто это все объясняет. — Что мне… — боже, он весь вспотел. — Ну, как, по-твоему, я должен… — Капитан, — голос Люциуса звучит возмущенно, но в его глазах пляшут искорки озорства. — Ты спрашиваешь у меня совета по соблазнению? Стид беспомощно кивает ему. Люциус хихикает, откладывая бортовой журнал в сторону: — Позови Таракана и попроси его приготовить несколько коктейлей, украшенных маленькими зонтиками, — закидывая ногу на ногу, заявляет он. — О! И сырную тарелку. Чувствую, на это уйдет какое-то время.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Стид уже лежит в постели, когда Эд приходит в капитанскую каюту. Стид не стал тушить свечу и задергивать шторы. Он укрылся простыней, оставив раскрытыми бледные икры. (– Срази его своими ногами, — посоветовал Люциус. — Он точно не устоит). — А где диван? — осведомляется Эд. Днем Стид и Люциус разломали его на мелкие кусочки и бросили в пламя камина, но он не расскажет этого Эду. — Я решил обновить интерьер… Диван выглядел слегка… Ну, знаешь, немного изрезанным. — А. В глазах Эда все еще читается замешательство, и Стид продолжает. — Придется плыть в Ричмонд за новым, а это займет примерно неделю. — О-о-о… — лицо Эда вытягивается, прямо как предсказывал Люциус. — Я тогда… — Эд указывает большим пальцем в направлении палубы. — Оставлю тебя в одиночестве. Он начинает разворачиваться, и в этот момент Стид переходит в атаку: — Или, — Эд застывает на месте. — Ты можешь спать здесь. Он подвигается к стене и указывает на свободное место. И что, что из-за этого движения его ночная рубашка задирается еще больше? С каждым случается. Стид замечает взгляд Эда, скользящий по его голым ногам. Эд что, нервно потеет? — Ты… Ты не против? — сделав глубокий вдох, интересуется тот. Стид смеется, покачивая головой. Против? — Я против того, чтобы ты спал на палубе. Я и без того слишком долго занимал эту кровать, — Эд, кажется, не знает, куда деть свои руки. Он поднимает их, опускает, теребит манжету на рукаве. Стид ждет, ждет, и ждет, и наконец… — Тогда ладно. За этим следует пара неловких секунд. Стид пытается всем телом вжаться в борт корабля, а Эд устраивается справа от него на самом краю, и Стид всерьез опасается, что он запросто может упасть на пол, если корабль окатит мощной волной. Они лежат друг от друга на расстоянии не меньше, чем сорок пять сантиметров. — Разве тебе не будет немного удобнее… Хм… На кровати? — шепчет Стид после того, как Эд задувает свечу. — Э-э… Да, конечно, — Эд придвигается на пять сантиметров ближе и делает неглубокий вдох. — Ну, спокойной ночи тебе. Проходит двадцать минут. Эд лежит неподвижно, словно бревно. Все не так, как обещал Люциус, и Стиду начинает казаться, что, скорее всего, тут требуется более радикальный подход. Он обязательно сможет! Он получил удар мечом в живот и пулю в сердце. Придвинуться к Эду поближе навряд ли будет страшней и больнее. Решившись, Стид осторожно закидывает свою ногу на ногу Эда. Этого недостаточно, этого не может хватить, и он обвивает рукой грудь Тича, прижимаясь лицом к его плечу. Эд дергается и вздрагивает. Однако не отстраняется. — С тобой все в порядке? — спрашивает Стид, делая вид, что подобная поза для них совершенно обычна. — Все отлично, мужик, — отзывается Эд, хотя Стид раньше и не догадывался, что он может говорить так приглушенно и хрипло. — И ты дашь мне знать, если что-то изменится? — О… Обязательно. Стид прижимается к нему поплотнее. Лежать рядом с Эдом комфортно — а может, сейчас его просто захлестывают облегчение от близости и ощущение безопасности. Сперва Стид волнуется, потому что все мышцы Эда ощутимо напряжены, но потом все меняется. Эд тает. Не быстро, не за секунду, а постепенно, как волны прилива, размывающие пляжный песок. Он расслабляет руку, слегка отводит в сторону больную ногу, и скованность, которую Стид ощущает в каждой клеточке его тела, плавно спадает. Стид засыпает под звуки его тихого дыхания. А утром обнаруживает, что Эд так и лежит рядом с ним. Он мирно спит, и Стид пользуется случаем, чтобы немного его рассмотреть — борода поседела еще сильнее, чем раньше, пряди длинных волос наполовину закрывают его лицо. (Стиду хочется заправить их за ухо, но это он сделает позже. Обязательно сделает). И в вырезе рубашки Эда Стид видит серебро метки.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Так продолжается на протяжении всего их медленного, тягучего плавания вдоль восточного побережья британских колоний («Слишком медленного», — несмотря на всю свою неопытность, думает Стид. Но Эд молчит, а Пуговка громким голосом убеждает, что море направит их в нужный порт, когда будет готово, и Стид больше не спрашивает). После той первой ночи ему больше не нужно уговаривать Эда лечь с ним в постель. Дальше объятий дело никогда не заходит, и все же однажды утром он пробуждается на сгибе руки Эда и ощущает, как сильно тот жмется к нему. Однако, проснувшись, Эд вскакивает с кровати так быстро, что чудом не спотыкается и не разбивает голову о дощатый пол. В конце концов настает день, когда они заходят в порт Ричмонда, и пара дюжих рабочих приносит в каюту Стида совершенно новый диван, но не спешит ставить его на место до тех пор, пока Стид не дает им на чай больше, чем следовало бы. Диван стоит посреди каюты, как символ проблемы, которую они пытаются игнорировать, и Стид примечает тот факт, что Эд покинул каюту еще ранним утром и с той поры не показывался ему на глаза. Команда, чувствуя повисшее между капитанами напряжение, решает, что сегодня просто отличный день для купания, и еще до полудня все полуголые или полностью обнаженные плавают вокруг корабля или отдыхают в специально спущенной рыболовной сети. (Все, кроме Эда. Тот полез в воду прямо в кожаном костюме, и в этой одежде ему точно не может быть удобно. Между его бровями пролегла глубокая морщинка, и смеется Эд натянуто, чересчур громко). Стид не купается вместе с командой и потому чувствует немалое раздражение. — Ну разумеется, ты можешь пойти поплавать, — саркастическим тоном сказал ему Хирург Стив, и это Стиду ничуть не понравилось (кстати, что это за имя такое — Стив?). — Намочи рану грязной водой, и пусть Черная Борода вздернет меня за лодыжки! Даже Иззи Хэндса уговаривают присоединиться, хоть он и не опускается до того, чтобы нырять, весело плескаться или проплыть под килем. Он сидит в натянутой, как гамак, рыболовной сети в зашнурованной до самого ворота рубашке, такой длинной, что почти закрывает колени, и выглядит так, словно ждет (и надеется), что море разверзнется и поглотит его, и ему больше не придется терпеть унижение. — Ну же, красавчик, — подмигивает ему держащийся на плаву Люциус. — Чего ждешь? — Отвали, Сприггс. — Иззи, мне кажется, что–то схватило меня за ногу и сейчас утащит под воду, о, не-е-ет, Иззи, помоги… — Я спасу тебя, детка, — отзывается Пит, по-собачьи подплывая к нему. — Я знаю, милый, что ты не останешься равнодушным, но ты и без того уже голый. Так в чем же тут вызов? Иззи горестно фыркает, и все же развязывает шнуровку, стягивает рубашку через голову и отбрасывает ее в сторону. Стид старается не рассматривать его слишком пристально, а вместо этого уделить внимание Эдварду, но в глубине души он признается себе, что ему любопытно. На груди Иззи — десятки рубцов, новые, розоватые, поверх старых, давно побелевших. И судя по реакции команды, Стиду не одному больно на это смотреть. Однако поверх многочисленных шрамов переливается серебром метка. Стид прищуривается, — он стоит далеко — и все-таки может разглядеть… Ключ? — О, — кивает Эд, подплывая к Иззи поближе. — Проявляется. Выглядит мило! Иззи становится белым как полотно, но Эд не обращает на это внимания. Он выбирается из воды, чтобы похлопать Иззи по плечу: — Удачи в его поисках, приятель. Стид недоумевает, почему Иззи так смотрит Эдварду в спину — будто Тич только что выстрелил ему в лицо и посмеялся над этим — из-за относительно безобидного комментария. Даже доброго. Но не успевает Иззи что-либо сделать или сказать, как рядом с сеткой оказывается Люциус. — Эй… — он окатывает Иззи солеными брызгами. — Я снял с тебя рубашку не для того, чтобы ты глазел на другого мужчину! Стид напрягается, готовясь вот-вот нырнуть в воду. Ему уже приходилось иметь дело с одним сумасшедшим, попытавшимся утопить Люциуса. Плевать на советы врача! Он не допустит, чтобы кто-то поднял руку на писаря снова. Но, похоже, Иззи не лгал о беседах. И, скорее всего, на борту «Мести» творится что-то, скрытое от глаз Стида. (Не то чтобы это наблюдение по-настоящему шокировало его, учитывая обстоятельства). Потому что вместо того, чтобы вцепиться пальцами в горло Люциуса, Иззи закатывает глаза, поднимается на ноги и удивительно грациозно прыгает в воду. Он уплывает от «Мести» в сторону открытого океана. Француз многозначительно смотрит на Люциуса, но мальчишка только покачивает головой. — Дай ему время, — говорит он и забирается в сетку, чтобы позагорать, а рубашку Иззи кладет под голову, как подушку. — Мы всегда сможем догнать его, если понадобится. Стид наблюдает, как Иззи мощными, решительными гребками рассекает бликующую в лучах яркого солнца гладь моря. Он плывет до тех пор, пока не превращается в едва заметную точку на горизонте, а затем останавливается, ложится на спину и смотрит куда-то вдаль. Через пару минут он разворачивается и возвращается к кораблю.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

— Эд! — практически вскрикивает Стид, когда Эд, наконец, поздним вечером входит в каюту. Его кожа и волосы давно уже высохли на солнце и теперь пахнут морем, и Стиду хочется знать, чем он занимался, где и с кем был, что так долго не показывался ему на глаза. В этом нет ревности — только желание узнать Эда, стать ближе к нему, чтобы увидеть, такой же ли он, как прежде. — Как прошел твой день? Диван доставили. Что думаешь? — Стид сидит на обновке немного неловко, почти утопая в мягких подушках. — Отлично, — говорит Эд, небрежно пожимая плечами, но от внимания Стида не ускользает изменившееся выражение его лица. — Только потрогай эту обивку из дамасского шелка! Он немного меньше прежнего, но, как мне кажется, поуютнее. Эд кивает, подходит и устраивается рядом с ним, снова тщательно соблюдая дистанцию. Стид ждет, когда он все-таки спросит. — В таком случае, я думаю, это все, — едва слышно проговаривает Эд. — Что — все? — Все это… — Эд складывает руки вместе и неопределенно указывает в сторону кровати. — Я вернусь на диван. Я имею в виду, ты только что купил его, так что, должно быть, сейчас он удобнее предыдущего. Не уверен, что мне подойдет длина, но, хэй, я всегда могу свернуться калачиком… — Эд, — произносит Стид настойчивее, чем планировал, и Эд немедленно замолкает. — Я не хочу, чтобы ты спал на диване. — Нет? — Нет. — О, — плечи Эда опускаются, а руки беспомощно повисают по швам. — Ну и, — начинает Тич. — Чего же ты хочешь? — Тебя, — вырывается у Стида прежде, чем он успевает обдумать ответ, задаться вопросом или обеспокоиться, правильно ли в таком признаваться. Впрочем, ему кажется, что вполне себе правильно. Прямолинейно и просто. Как поцелуй на пляже в лучах закатного солнца. — Черт возьми, Стид… Тебе кажется, — говорит Эд, но Стид не может не расслышать нотку надежды в его голосе, не заметить, как дрожит рука на его колене. — Я причинил тебе столько боли, это из-за меня… — Я ведь тоже ранил тебя. Разбитое сердце за простреленное плечо. Разве не честно? — Стид касается дрожащей ладони Эда. — До того, как я ушел в море, мне всю жизнь указывали, чего и кого мне хотеть, и я решил, что никто больше не станет мною командовать, — Стид делает паузу, размышляя, не слишком ли он напорист. — Даже мужчина, которого я… Люблю. Эд отводит взгляд и пристально смотрит на стену, но его свободная рука тянется к груди. Кажется, он почти бессознательно кладет ее на сердце, большим пальцем проводит по кожаной куртке, словно пытаясь нащупать метку под ней. — Покажешь мне? — низким и мягким голосом просит Стид. Он все еще наполовину уверен, что водяной знак Эда привиделся ему в температурном бреду. — Думаю, ты уже достаточно на меня насмотрелся. — Никогда, — не раздумывая, отвечает Стид и тут же краснеет. — Я имею в виду… Только если ты захочешь мне показать. Я просто… Мне бы хотелось, — Эд все еще колеблется. — Ты видел мою, — бормочет Стид только затем, чтобы заполнить тишину. — Во всяком случае, когда она у меня была, — Эд глядит на него, задумчиво склонив голову, и Стид большим пальцем проводит по заросшей щетиной скуле. — Да, — говорит Эд. — Да? — Стид пытается подавить поднимающуюся внутри него радость. Он не желает быть слишком требовательным, боится отпугнуть Эда, которого только-только получилось вернуть. — Да, подожди, — Эд отстраняется и встает на ноги. Короткий миг Стид жалеет, что больше не может касаться его лица, но тут же переключается, стоит Эду снять куртку, стянуть рубашку и убрать волосы за спину. Стид не сумел бы удержаться от вздоха, даже если бы попытался. — Она прекрасна, — восхищенно выговаривает он после паузы. Это слово ничуть не подходит водяному знаку, расползающемуся по всей груди Эда. Метка похожа на плетеное кружево, на нанесенную на кожу серебряную филигрань мастера-ювелира, всему миру указывающую на родственную душу Эдварда Тича. Эдвардс, Эдвардс, Эдвардс, Эдвардс. Капитан Эдвардс. Стид поднимает глаза, желая встретиться с Эдом взглядом и разделить этот драгоценный, словно золотой самородок, момент. Но Эд не глядит на него. Он разглядывает точку в дальнем углу комнаты, куда через окно у кровати падает лучик лунного света. — Я… Я в жизни не видел ничего подобного, — посмотри на меня, прошу, посмотри на меня. — Она такая замысловатая! — Совсем не подходит мне, верно? — усмехается Эд, сжимая кулаки, будто готовится к драке — нет, готовится защищаться, чтобы отбросить прочь мучения и обиды. У Стида болит за него сердце, болит за все, через что он заставил его пройти, за все, что между ними случилось. — Я не согласен, — Стид сглатывает, а Эд по-прежнему отказывается смотреть на него. — Я считаю, она тебе очень идет. — Было бы здорово, если бы я, блядь, мог ее прочитать, — Эд корчит рожу. — Херовое у моря чувство юмора. — Может быть… Может, это потому, что она предназначена не тебе? — Стид поднимается на ноги и подходит на несколько шагов ближе. — Может быть, она — для меня? Он неуверенно протягивает руку, как давным-давно, в ночь, когда они еще не ранили друг друга — однако теперь все иначе. Он помнит, когда на груди Эда не было метки, помнит секунду разочарования, когда он осознал, что Эд не его — не то чтобы тогдашний Стид, неспособный распознать влюбленность во взглядах Эда, его заслуживал. В ту ночь облаченный в золотой халат Эд протянул руку и прикоснулся к его водяному знаку, как к драгоценности, и это прикосновение заставило Стида почувствовать себя желанным и ценным. — Можно? — он снова подходит на шаг ближе. Эд коротко кивает, и пальцы Стида наконец дотрагиваются до его кожи, прослеживают серебряные нити, вплетающиеся в старые и новые татуировки. Эд с шипением выдыхает, и Стид не может опустить руку, не может перестать касаться серебристой метки, говорящей о том, что Эд до конца дней принадлежит ему одному. И этот водяной знак прекрасен, он восхитителен, как все, что касается Эда. И они сейчас здесь, вдвоем, в безопасности, в капитанской каюте, и Эд, возможно, любит его так же сильно, как сам Стид любит Эда. Они тянутся друг к другу до тех пор, пока Стид не осознает, что ощущает на губах дыхание Эда. Он поднимает глаза, как раз вовремя, чтобы увидеть, как что-то наконец меняется в лице Эда, и рушится стена, сдерживавшая то, что когда-то давно было между ними на пляже. Они так близко, и кожа Эда такая нежная, и Стид никогда… Ни разу в жизни еще такого не чувствовал… Он точно не знает, кто действует первым. Может быть, они двигаются одновременно, а может, вдвоем так и остаются стоять неподвижно. Быть может, мир просто немного сжимается, чтобы их губы соприкоснулись. Так или иначе, они целуются. Стида целуют. Губы Эда нежно касаются его губ, ладони бережно обхватывают щеки, большие пальцы оглаживают скулы. Эд дает Стиду возможность углубить поцелуй и податливо приоткрывает губы. Опыт в сексе у Стида довольно скромный, но то, как дрожит, отстраняется со вздохом и снова прижимается к нему Эд, рождает в его душе подозрения, что сокапитан в этой конкретной области тоже не так уж и опытен. Он перехватывает инициативу и, спотыкаясь, пятится к кровати, таща за собой Эда. Эд странно покладист; он продолжает неверяще смотреть на Стида широко раскрытыми глазами, протягивает руки, а затем отдергивает их, будто бы не уверен, что ему позволено прикасаться. Стид был готов к тому, что Эд проведет его через их первый раз шаг за восхитительным шагом, но не успели они начать, а Тич уже выглядит каким-то разбитым. Что ж, ладно. Стид справится, черт возьми. — Ложись на спину, — командует он. Эд мгновенно подчиняется, растягивается на одеялах, и его татуированная грудь вздымается при каждом глубоком вдохе. Стид наклоняется, прижимается губами к метке Эда, прослеживает языком ее витиеватые серебристые линии. Эд выгибает спину, издавая тихие задыхающиеся стоны, каких Стид никогда не ожидал бы услышать от кого-то настолько свирепого внешне. Он — Черная Борода, и Кракен, и Эд, и, наверняка, Стиду еще предстоит узнать какие-то другие грани его сложной личности. Он желает познакомиться с ними и полюбить все без исключения. Ему хочется доказать всем и себе самому, что он способен на это, что он сумеет заботиться и быть достойным этого прекрасного мужчины в своей постели. Он отстраняется, чтобы посмотреть в лицо Эду. Верно. У него все получится. Трясущимися руками Стид расстегивает рубашку. Эд жадно скользит по нему взглядом, и Стид уверен, что заливается краской. Одному богу известно, что видит Эд. Стид сопротивляется желанию вновь застегнуться и только слабо указывает на свою забинтованную грудь. — Извини за это. Рана, вероятно… Нет. Я уверен, что она зажила, но вид у нее явно не… Непривлекательный… — Я ревновал, — грубо говорит Эд. Его взгляд немного расфокусирован. — Из-за нее. — Из-за чего? — Из-за этой гребаной кляксы. Я злился, что она не указывает на меня, — он осторожно касается повязки на сердце Стида, только самого ее краешка, хоть и прошло уже достаточно времени, чтобы можно было ее полностью снять. Рана теперь не болит, покалывает иногда только, но это, должно быть, свидетельствует о том, что она окончательно заживает. — Я думал, существует какой-нибудь муж-клякса, с которым тебе предстоит встретиться. — Нет, — говорит Стид, сдерживая смешок. — Есть только ты. У Эда появляется забавная складка между бровями, и Стид задерживает дыхание, не в силах сказать что–то еще после такого… Откровения. Он наклоняется, чтобы поцеловать Эдварда, потому что иначе просто заплачет, и быстро осознает, что поцелуи — лучшее средство отвлечься. Стид каждый раз удивляется, что Эд даже не думает ему запрещать. — Истинный клякса-муж, — бормочет Эд, проводя языком по его нижней губе. — ИКМ. — Боже правый, — смеется Стид, перебирая пальцами великолепные локоны Эда. — Я тебя так не зову! — Кляксомуж, — тянет Эд. — Нет, звучит ужасно. А как насчет… Широко улыбаясь, Стид увлекает его в поцелуй прежде, чем он успевает придумать еще одну ужасную кличку. Когда Эд заговаривает в следующий раз, его голос звучит едва слышно, так тихо, что Стид почти не улавливает слова. — Из меня получился бы чудесный муж кляксы, — его глаза странно блестят. — Самый лучший. — Неоспоримо, — произносит Стид так уверенно, что взгляд Эда тут же становится нежнее и мягче. — Да? — Да. — Если бы я был… — тяжело дыша, говорит Эд, и Стид ощущает, как дрожит его тело. — Если бы я был твоим, что… — Если бы ты был моим мужем, — шепчет Стид, едва шевеля губами. — Как бы ты… Что… — Я бы… — Стид знает, что все это время мужем он был никудышным. Но ему хочется измениться, стать лучше и все исправить. И всю оставшуюся жизнь он будет усердно стараться это осуществить. Если Эд ему разрешит. Он отстраняется, чтобы оглядеть Эда. Волосы, рассыпавшиеся по подушке. Великолепный изгиб шеи и плеч, кожа, испещренная шрамами и тату, серебряные линии метки, образующие его имя. У Стида кружится голова от одного только взгляда, и волна вожделения и любви поднимается в его душе высоко, как цунами. Сможет ли он сдержать свои чувства? Стид не знает, как это сделать, и внезапно ему становится все равно. — Я бы сказал, что ты восхитителен, — говорит он. — Я в жизни не видел никого прекрасней тебя. У Эда перехватывает дыхание. Он глядит неуверенно и страдальчески, и Стид ни секунды не собирается терпеть такой взгляд. — Я бы… — его ладони скользят по поясу потрясающих стильных штанов, и кожа на животе Эда такая нежная и мягкая, что напоминает кашемир. — Я бы заботился о тебе. Я бы… Эд, все в порядке? Пожалуйста, скажи мне… — Д-да, — Эд отчаянно кивает. И Стид, потрясенный тем, что его руки все еще способны работать, расстегивает верхнюю пуговицу его брюк. Вытаскивать любовь всей своей жизни из тесной кожи — не совсем то, к чему готовила Стида жизнь, но Эд, похоже, не способен ему помочь. Он просто лежит, сжимая пальцами простыни, и округлившимися глазами наблюдает за действиями Боннета. — Я бы заботился о тебе, — на автомате твердит ему Стид, мало-помалу стягивая штаны с бедер Эда, а Тич часто и глубоко дышит в смятении. На лобке Эда — седые волосы, а член твердый и толстый, и… — Красивый, — бормочет вслух Стид. Пару раз в школе он прикасался к чужому члену, и чьи-то руки в ответ спешно и не слишком приятно дрочили ему, но ничего подобного он ни разу не чувствовал. Вожделение в нем до того велико, что даже немного пугает. — Это… Ты не… На головке Эда проступила капелька влаги, и Стиду хочется ощутить ее вкус. Он наклоняется и касается ее кончиком языка. Она горькая, не то чтоб приятная, но Эд стонет, и Стид никогда еще не слышал таких чарующих звуков. Поэтому он наклоняется снова и скользит языком по головке. — Ох, гре-ебаный Боже, это… Но Стид жаждет большего. Он хочет гладить бархатную кожу Эда и слышать его великолепные стоны. Он посасывает головку, вслепую стаскивая с Эда штаны, и они почти доходят ему до колен, когда… — Мой наколенник, — шипит Эд. — Блядь. «Черт», — думает Стид, и начинает возиться с пряжками, а Эд, чтобы помочь ему, усаживается на кровати. Он так и не сбросил сапоги, и со стороны все выглядит немного нелепо… — Нет, та пряжка, что сзади, совсем заржавела, дай мне… Стид оставляет попытки снять наколенник — как бы ему ни хотелось раздеть этого мужчину, сейчас его возможности ограничены — и сосредотачивается на сапогах Эда с разводами морской соли и изношенными подошвами. Он обязательно купит ему новые сапоги, такие, которые не промокнут в дождь и не будут скользить на мокрых палубных досках. Какие-нибудь дорогие, такие, каких он заслуживает и в которых ни при каких обстоятельствах не сможет упасть. Сапоги сброшены, наколенник снят, и Стид, наконец, может стянуть чертовы кожаные штаны с колен Эда, с его лодыжек и странно красивых ступней. Эд, наконец, сидит на кровати полностью голым. На их общей кровати. Он откидывается на подушки и смотрит на Стида внезапно потеплевшим взглядом. «Он мой», — думает Стид, и кончики его пальцев покалывают, в голове шумит, а поиск собственного удовольствия кажется не таким уж и важным занятием. Он прижимается губами к стопе Эда, а после целует лодыжку. — У тебя красивые ноги, — проговаривает Стид. — Ты замечательный. — Отвали, — на лице Эда грустная улыбка, которая появляется при мыслях о том, что желанное получить невозможно. — Мои сраные лодыжки… Он замолкает, когда Стид оставляет поцелуй сперва на поврежденном колене, затем — на здоровом, и слегка раздвигает его бедра. «Я влюблен в каждую часть его тела». Стид проводит пальцами по темным волоскам, шрамам и линиям татуировок. Эд — произведение искусства, и Стид убедит его в этом. — Будь ты моим мужем, я бы… — он наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй на члене Эда и заставить его издать еще один замечательный стон. Ему хочется… Большего, хочется… Он опускается ниже, оставляя на смуглой коже влажные дорожки из поцелуев. Он слышал о том, что мужчины так делают своим женам, об этом смеялись и непристойно шутили в пабе, даже передавали по кругу гравюры, на которых мужчина ласкал языком женщину между ног. И пусть это, конечно, не одно и то же, но… Но если бы Эд был его… — Стид, что… — Можно мне… Я… — он лижет бедра Эда, отводит его здоровое колено так, чтобы раздвинуть ноги пошире, чтобы ему было удобнее. Расщелина Эда — жаркая и влажная от пота, и голос Тича срывается, когда язык Стида касается дырочки. Ему хочется именно этого. Хочется вылизать Эда, увлажнить и растянуть, чтоб потом… Черт, он желает столь многого, что даже не знает, как попросить об этом, как рассказать… — Черт, ты… Ты, блядь… — выдыхает Эд, раздвигая ноги пошире и будто бы молчаливо разрешая Стиду продолжить. Боннет облизывает свою ладонь и осторожно берет член Эда во влажную руку, а потом снова наклоняется к расщелине между его ног. Тело Эда дрожит, и Стид получает удовольствие от процесса, и голова у него идет кругом от идей и мыслей о том, что ему сделать с этим мужчиной. — Я не знаю, что делаю, — произносит Стид, отстраняясь, чтобы взглянуть на Эда. Тот закрывает лицо руками, но когда Стид останавливается, смотрит на него сквозь пальцы. — Скажи мне, если… Если тебе это нравится. — Да, да, мне все нравится, я… Стид не ждет, пока он закончит, а вместо этого снова принимается медленно и настойчиво вылизывать его дырочку, пока наконец не проникает в него кончиком языка. Боже, Стид, наверное, мог бы кончить, совсем не касаясь своего члена. Если потереться о матрас пахом, ощущая вкус и слыша сдавленные стоны Эда, то этого вполне будет достаточно. Стиду приходится приподнять бедра, чтоб задержать подступающий оргазм. Сейчас Эд такой уязвимый под ним! Он дергает Стида за волосы и мечется по подушке. — Будь ты моим мужем, — выдыхает Стид, отстраняется и вводит в Эда палец. Эд кричит, задевая рукой каркас кровати, от чего, кажется, сотрясается вся каюта. Его дырочка тугая, слишком тугая, и потому Стид смачивает слюной палец и пробует снова. — Да, — произносит Эд, насаживаясь бедрами на его палец. — Трахни меня вот так. Лаская одной ладонью член Эда, Стид пытается добавить еще один влажный палец. Он осторожно и нежно обводит колечко мышц и плавно проталкивается внутрь. Он наблюдает, как его пальцы входят в Эда, чувствует жар его тела и едва удерживается от того, чтобы кончить. — Я вот-вот… Стид, я не могу, не могу… — Эд накрывает рукой ладонь Стида, скользящую по члену. — Чего тебе хочется, дорогой? — О, черт! Стид наращивает темп движений, глубже входя в него пальцами, сгибая их внутри Эда, пока тот не издает прерывистый, жалобный всхлип и не замирает. Эд останавливает руку Стида на стволе его члена. — Я кончу, — шепчет он. — Остановись, а то я кончу прямо сейчас… Стид целует нежную и гладкую, почти безволосую, кожу его бедра. Он желает продолжать ласкать член Эда языком, пока тот не кончит ему на лицо, желает, желает, желает, будто бы в лихорадке, будто во сне. — Ты можешь, — решительно заявляет он. — Можешь кончить мне на руку или… Или в рот, Эдвард, дорогой… — Твой член, — шепчет Эд. Он садится, отстраняется, и пальцы Стида освобождаются от его влажного жара. — Я хочу… Хочу, чтобы ты был внутри, я хочу… — Хорошо, — в этот момент Стид готов согласиться на все, что угодно, но то, что он говорил сегодняшним вечером, было всерьез и по правде. — Хорошо, я… Да, как угодно, тебе придется показать мне, но… — О, я покажу, хорошо, — глаза Эда темнеют, и он вдруг снова становится Черной Бородой, облаченным в кожу пиратом, много раз спасавшим жизнь Стида. — У тебя что-нибудь есть? — Что-нибудь… — Чтобы ты мог трахнуть меня, — говорит он. — Я могу использовать вместо смазки слюну, у меня уже давно не было секса, но ничего, я не против… Стиду не хочется, чтоб он растягивал себя с помощью одной только слюны. Что у него есть? Он вернулся на «Месть», и вместе с ним в ванную комнату возвратились масла и лосьоны, и у Стида слегка кружится голова при мысли о том, чтобы использовать их не по назначению. Все это время они невинно лежали на полках, и он без смущения глядел на них, не догадываясь, какой цели они послужат в дальнейшем. — Уверен, я что-то найду, — он целует шею Эда, направляется в ванную и поддается панике лишь на короткий миг, когда останавливается перед зеркалом. Он оглядывает свое ничем не примечательное тело, в бинтах и со шрамами. Он не Эдвард Тич, это уж точно. Черт возьми, и его никто никогда не хотел так, как он хочет Эда. Как кто-то мог… «Это не имеет значения, это не важно», — мысленно уверяет себя Стид. Он принялся соблазнять Эда, не веря, что справится, что его желают по-настоящему. Больше он так ни за что не поступит. — Знаешь, для этой части тебе, пожалуй, придется раздеться, — произносит Эд, когда Стид возвращается к нему, держа в руке пузырек масла. — Если ты, конечно, не против. Но я не давлю. Стид стягивает рубашку. Сейчас он верит, что Эд хочет увидеть его обнаженным, что он достоин того, чтобы его видели без одежды. Он снимает ботинки, потом — штаны и исподнее, пока не остается совершенно голым при свете лампы. Пока не остается Стидом, обожавшим собирать полевые цветы и не имевшим друзей, Стидом со странной маленькой меткой над сердцем. Эд пристально рассматривает его. Взгляд его прекрасных, обрамленных густыми ресницами глаз блуждает по телу Стида, словно он пытается запомнить его навсегда. Стид ощущает себя желанным. Стид чувствует, что его любят, и цепляется за это чувство отчаянно, позволяя ему наполнить все свое существо. — Охуеть, — говорит Эд. — Ты… Стид, ты… Одним коленом Боннет становится на кровать, склоняется над Эдвардом с маслом в руке и целует его прежде, чем тот успевает выразить свою мысль. — Много не нужно, — проговаривает Эд, когда они слегка отстраняются друг от друга. Стид устраивается у него между ног, осыпая поцелуями линию челюсти, шею и плечо. — После того, как ты… После твоего языка… — Если бы ты был моим мужем, — шепчет Стид, — Я бы довел тебя так… До оргазма. У Эда вырывается сдавленный звук, и Стид наливает немного масла себе на ладонь, тщательно растирает его между пальцами. Оно блестит на его коже, и ноги Эда возбужденно дрожат, а грудь вздрагивает, и стонов, которые он издает, когда Стид проскальзывает в него двумя пальцами, достаточно, чтобы у Боннета перехватило дыхание. — Вот так, — мягко бормочет он, пытаясь успокоить себя и Эда. — Вот так вот, дорогой. Тич всхлипывает, когда он сгибает пальцы, ища правильный угол, чтобы задеть простату и заставить его судорожно хвататься за простыни. Стид жаждет на это взглянуть. Он убирает руку, чтобы добавить еще чуть-чуть масла, и Эд неразборчиво и отрывисто шепчет что-то снова и снова, и в конце концов Стид понимает, что это просьба: «Прошу, пожалуйста, пожалуйста»… — Ты совершенен, — он добавляет еще один, третий, палец, и этого хватает, чтобы заставить Эда насаживаться на его руку бедрами, приподнимаясь в попытке получить большего. — Это… — Это отлично, — Эд поворачивает голову, чтобы вздохнуть в подушку. — Хорошо, просто прекрасно. Стид, тебе нужно… — Что? — Боннет, как под гипнозом, не в силах оторвать взгляда от своей ладони. Тело Эда до того завораживает, что ему приходится наклониться и лизнуть складочку между его ягодицами, коснуться головки члена губами, всего на мгновение, пока пальцы ритмично скользят внутри. — Ох, пиздец, — вскрикивает Эд. — Постой, подожди, подожди! Стид немедленно останавливается. Он пытается убрать пальцы, но Эд обхватывает его запястье бедрами: — Не двигайся, просто… И он замирает, наблюдая, как поднимается и опускается грудь Эда, когда тот переводит дыхание, проводит руками по лицу и прядям волос и наконец неторопливо кивает: — Хорошо, — Эд раздвигает ноги, позволяя Стиду высвободить пальцы. — Ты, блядь… Он порывисто тянется вперед, хватает Стида за плечи и притягивает к себе, чтобы поцеловать. Стид не сразу осознает, что его перевернули на спину, потому что мир вокруг него вращается, и реальными кажутся только губы Эда, руки, обхватывающие его лицо, горячий и влажный член, трущийся о него, контакт кожа к коже и… Стид обнаруживает, что прижат к матрасу, а длинные волосы Эда закрывают его лицо, словно плотные занавески. — Твой муж, — рычит Эд. — Ни за что не стал бы терпеть это дерьмо! Он шарит у них за спинами в поисках флакончика с маслом и злорадно ухмыляется, когда нащупывает его. — Мужик, из-за тебя я вот-вот тронусь умом. Где справедливость? — Эд смачивает руку и приподнимается на коленях, чтобы провести влажной ладонью по члену Стида. Ничего лучше Стид не испытывал в своей жизни, и глаза его, должно быть, красноречиво об этом свидетельствуют, потому что Эд кивает, обнажив зубы. — Ага, так я и думал. Посмотрим, понравится ли тебе такое. Он снова встает на колени, направляет член Стида себе между ног, и Боннет машинально сжимает пальцами его талию. — Дорогой, твое колено… Свирепый вид Эда при этих тихих словах немного смягчается. Он окидывает взглядом лицо Стида, губы и шею, и из груди его против воли вырывается короткий икающий звук. — Наверное, тебе лучше немного подвинуться. Стид послушно пододвигается, позволяя Эду устроиться так, чтобы держаться за изголовье рукой. А потом Эд снова касается его члена, и, не сводя со Стида глаз, плавно опускается на него, выдыхая долго и медленно… Стид входит в его дырочку сантиметр за сантиметром. Внутри Эда жарко и тесно, и тело его дрожит, когда он насаживается на ствол Стида, дыша так, словно его пронзают (О! О-о! Теперь Стид понимает метафору). Это, кажется, длится целую вечность, пока член Стида не входит в Эда до конца, по самые яйца, пока ягодицы Эда не касаются таза Стида, а их взгляды не устремляются друг на друга. Капелька пота завораживающе стекает по виску Эда. Стид оглаживает ладонью его ребра, заросшую редкими волосками грудь, красивый изгиб плеча. Подушечки пальцев задерживаются на многочисленных шрамах, — свидетельство жестокой жизни Эдварда Тича. Стид прослеживает серебряные линии метки, чувствуя, как бешено стучит в груди его сердце. Сердце, продолжающее биться. — Я люблю тебя, — проговаривает Эд быстрым шепотом. Дыхание Стида сбивается окончательно. — Я… — он пытается заговорить, но голос срывается, будто его захлестнула большая волна. И Эд начинает двигаться. Сперва плавно, то поднимаясь, то опускаясь, едва насаживаясь на член Стида, но даже эти движения ощущаются опустошающе, как конец света. В таком состоянии Стиду, наверное, долго не продержаться. Не тогда, когда Эд выглядит так разбито и так прекрасно, сидя на нем сверху, запрокинув голову назад и перекинув длинные волосы через плечо, словно не понимая, что он — настоящий шедевр искусства. — Вот так, — бормочет Эд. — Ох, блядь, так замечательно. Потеряв дар речи, Стид может только цепляться за Эда, когда тот, ускоряясь, опускается на его член, опираясь на спинку кровати, чтобы не нагружать больное колено. Стид почти что впадает в экстаз. Он не догадывался и не подозревал, что ему может нравиться секс, что он может чувствовать подобное наслаждение. Эд смотрит на него, будто хочет прижаться губами к шее Стида, укусить его за горло, а потом поглотить целиком. И Стид осознает, что, случись это, он и не подумал бы сопротивляться. — Это… Это всегда так? — выговаривает он между сдавленными стонами. — Нет, — говорит Эд, двигаясь так быстро, что раскачивается кровать. — Нет, черт возьми, так вообще никогда не бывает! Большим пальцем свободной руки он обводит головку своего члена, и Стид толкается вверх, подаётся его бёдрам навстречу. Это заставляет Эда бесстыдно всхлипывать, опустив ему на грудь подбородок и сжимая член в себе все сильнее и сильнее, подводя их обоих к грани оргазма. — К-кончи в меня, — просит Эд. — Ладно? Просто, блядь, наполни меня… — Хорошо, — соглашается Стид, и Эд завороженно кивает ему, приоткрыв рот, а потом с долгим стоном, дрожа, изливается на пальцы. Стид с силой толкается в него ещё пару раз, а потом кончает и сам, до синяков стискивая ягодицы Эда и выгибая спину от смеси удовольствия и любви. Он чувствует, что ресницы его становятся мокрыми, а по щекам текут слезы. О Боже. О Боже. Эд наклоняется вперед, почти теряя сознание, и нежно касается лбом его лба. Он издает тихий звук, и в первый момент Стиду кажется, что это рыдания, но потом он понимает, что нет — это смех. Эд смеется, открыто и мягко, сцеловывает слезы с его щек, и Стид может только держаться, пытаясь не утонуть в океане любви. Эд ему ни за что не позволит. Эд удержит его на плаву.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

— А это точно был твой первый раз? — обнимая его, фыркает в подушку Эд, после того как они приводят себя в порядок. — Не знаю, можно ли тебе верить после такого. — Я просто начитан в определенной области. Хотя, пожалуй, нет ничего лучше практики, — Стид учился пиратству точно так же, держа книгу в одной руке, а подзорную трубу — в другой. — И у меня была очень, э-э, сильная мотивация… — Пиздецки точно, — Эд красиво растягивается. Его смуглую кожу освещает отсвет свечей, пепельные волосы и темные татуировки ярко контрастируют с винно-красным одеялом Боннета. — Надеюсь, то, что я сказал… Ну, знаешь, про мужа… Нормально. Не знаю, откуда это взялось. Черт… — Если бы ты был моим мужем, — проговаривает Стид, и Эд глядит на него. — У тебя на пальце поблескивало бы кольцо. Он берет ладонь Эда в свою, касается безымянного пальца, обхватывает его губами и берет в рот. Когда он отстраняется, Эд прерывисто выдыхает и кладет эту руку себе на грудь, прямо на водяной знак с именем Стида. Теперь он молчит, ведь в словах нет ни малейшей необходимости. Через некоторое время Эд хватается пальцами за край повязки Боннета. Стид увлекает его в поцелуй прежде, чем выражение его лица успевает помрачнеть. — Мне жаль, если ее там сейчас не окажется, — шепчет Стид, когда они отстраняются друг от друга. — Моей маленькой кляксы. — Она на месте, — говорит Эд, кивая на метку, и подкрепляет слова, целуя лицо, шею и грудь Стида. — Они всегда возвращаются. Помнишь метку Иззи, а? — Ага, — с облегчением отзывается Стид. Даже если его отметина абсолютно бессмысленна, даже если понять ее может одно только море, он знает, кто предназначен ему судьбой, кто его истинный соулмейт. Что бы там ни случилось. От энергичных движений во время секса и влажности пота повязка у него на груди отстает и сползает, и потому, обхватив затылок Эда рукой, Стид срывает ее с себя одним быстрым движением и, скривившись, бросает на пол. И к ощущению приятной усталости и теплого тела возлюбленного, прижимающегося к нему, прибавляется радость от того, что он наконец-то снял последние бинты и теперь может почувствовать приветливое тепло корабельной каюты. Стид не сразу замечает, что у Эда сперло дыхание. — Стид, — произносит тот сдавленным голосом, граничащим то ли с паническим страхом, то ли с надеждой. — Стид, что это, блядь, такое? Стид смотрит вниз. Когда на его груди появилась отметина, он был ребенком и знать не знал, что она означает. Но узнав и поняв ценность дара, которым его наградила стихия, он просил и молился, чтобы однажды водяной знак превратился во что-то другое, во что-то, что имело бы смысл. Он внимательно изучал карты, надеясь, что его клякса имеет форму острова, континента или страны, куда можно было бы убежать и стать другим человеком. Сегодня он и впрямь сделался новой версией себя. С новой меткой под стать. Дрожащими пальцами Эд проводит по водяному знаку, красующемуся на груди Стида. Он такой же, каким был всегда, с теми же очертаниями, что и прежняя, им обоим знакомая клякса, но там, где рану зашили уверенные руки хирурга, появились рубцы, похожие на лучики звезд. Словно дюжина рук, они тянутся от серебряной, розоватой из-за недавнего ранения, метки. Как пальцы на ладони… Или… Или как щупальца, извивающиеся и оплетающие… Стид ахает, узнавая рисунок. Это же Кракен! Ему приходится сморгнуть подступившие слезы. Кракен. Его метка изменилась, и теперь она изображает Кракена. Изображает Эда. И все-все-все это увидят, если он наденет одну из тех шелковых рубашек с глубоким вырезом, которые он так любит носить. Увидят и поймут, что Стид сделал выбор, принял самое правильное решение в своей жизни, и стихия это увидела и учла. Стид получил пулю, спасая возлюбленного, и море милостиво изменило его, отразив на теле то, о чем кричало его сердце с тех пор, как он проснулся и обнаружил странного, прекрасного человека, бдящего у постели больного. То, что он слишком долго осознавал, и то, о чем на его груди, прямо над сердцем, теперь свидетельствует серебро метки. Разумом, душою и телом, во всех отношениях, он принадлежит Эду. Он смотрит на мужчину рядом с собой, улыбаясь, надеясь увидеть на его лице такое же выражение. Но лицо Эда непроницаемо — прищуренные глаза и бледные щеки. — Значит, море связало тебя с чудовищем, — с болью в голосе говорит он, и от его тона в груди Стида расцветает что-то очень нежное и мягкое. — Нет, нет, дорогой, — возражает Стид, беря Эда за запястья и не давая ему сделать что-то немыслимое, к примеру, встать с их общей кровати. — Только с тобой, — он скользит ладонью по рукам Эда и ласково касается его щек. — Все, что ты собой представляешь, — Эд, Кракен и Черная Борода — я люблю каждую грань твоей личности. Даже ту, которая мне ещё неизвестна. Я люблю тебя, Эд. — Ты должен перестать говорить подобные вещи, — стонет Эд, откидываясь на подушки и закрывая лицо рукой. — Почему? — Потому что мне захочется тебе верить. Стид улыбается, вытягивается рядом с ним и нежно поглаживает его голову: — Боюсь, я буду говорить подобные вещи до конца нашей жизни. — Нашей жизни? — Если захочешь. Эд отвечает не словами, а действиями. Он тянется, чтобы взять Стида за руку, и сжимает его ладонь как спасательный круг. С верхней палубы доносятся невнятные разговоры, временами раздается крик чаек. Волны бьются о корпус, качая корабль, свежий ветер наполняет паруса, неся к новому порту и новому шагу в приключении всей их жизни. А в капитанской каюте Стид дрейфует между явью и сном, размышляя о своей метке, о метке Эда и жизни, которая у них впереди — жизни, которую им предстоит прожить вместе. Пальцы Эда переплетаются с его пальцами, словно кольцо. Его поцелуи — как обещание. Его имя — как лодка.