Твоё имя похоже на лодку

Имя твое — с инеистой шерстью зверь,

Имя твое — музыкальная трель,

Мех, грязь,

Удар под дых,

Легкие, наполненные стеклом,

Плеск волн на ветру,

плеск парусов

лодки, идущей ко дну.

Без привычной бороды Эд как будто становится меньше. Он такой маленький в этом розовом бархатном халате, который всё ещё хранит запах Стида (золотой уже этот запах утратил, он пахнет теперь Эдом — Эд слишком часто его носил, из него выветрилась вся лаванда — или чем там ещё пахла кожа Стида. Так что золотой больше никуда не годится). Ему не нравится чувствовать себя таким маленьким. Это вызывает неприятные воспоминания из молодости, всякое-разное, что заставляет паниковать — так что он спасается ромом и сочинением лирических песенок. Всей этой херни надолго не хватит. Потому что Иззи прав — одно дело, когда любовь всей твоей гребаной жизни покидает тебя, но если и все остальные тоже отвернутся? Тогда станет совсем грустно. Итак, Эд прибегает к уловке, которой научился еще в детстве. Он проделывал это множество раз, — когда отец был рядом, и позже на корабле Хорниголда, когда во время рейдов что-нибудь шло не так и люди не умирали сразу. Эд тонет. Это уловка для чувств: тебе не больно, если тебя как будто бы нет. На мгновение Люциус выдергивает его из этого состояния, когда заговаривает с ним в замке из подушек — и его голос режет, как нож. Когда Эд наконец избавляется от Люциуса и всей остальной команды Боннета, он как будто снова становится Черной Бородой. Ну, по большей части. Иногда. Не всегда. Оставаться на глубине теперь труднее, и он не знает, почему. Он не может задерживать дыхание так долго, как раньше, и выныривает на поверхность в самые неожиданные моменты. Так, он внезапно осознаёт, что рыдает над картиной с маяком, кутаясь в розовый халат… Или ловит себя на том, что в каком-нибудь порту рассказывает о команде, застрявшей на острове с целой горой золота — те ребята готовы отдать всё в награду спасителю (Эд и сам мог по молодости закопать там какие-нибудь сокровища… Впрочем, похуй на это). Или вдруг оказывается в пабе и дает старой знакомой несколько монет, чтобы она собирала для него слухи про Стида Боннета, джентльмена-пирата… Ром помогает, конечно. Делает проще все эти блуждания во мраке. Еще ему очень помогают обязанности пиратского капитана. Кракену хорошо, когда вода бурлит и люди сходят с ума от страха, поэтому Эд все время спешит куда-то, оставляя за собой разграбленные и сожженные корабли. Он перестал есть, почти перестал спать — нельзя останавливаться ни на минуту, иначе снова вынырнешь среди руин, в которые превратились твои собственные мечты и фантазии. — Пожалуйста!.. Воздух пропитался дымом и криками, форма офицера, стоящего перед ним на коленях, превратилась в лохмотья, и на испачканной кровью груди виднеется серебристый завиток. — Умоляю… — Что это значит? — перебивает Эд и прижимает кончик меча к сердцу мужчины. Проткнуть кожу так легко, но Эду было бы недостаточно этого. Офицер теряет дар речи, прежде чем до него доходит, что Эд спрашивает об этих тонких линиях напротив его сердца. Когда он вновь открывает рот, его голос так дрожит, что Эд с трудом разбирает слова: — Это означает «Л»… «Листья». Он… Садовник. Садовник, значит. Откуда-то приходит воспоминание о крошечных белых цветах. Он понятия не имеет, как они назывались — помнит только их запах… Они стояли в вазе, и кто-то брал их оттуда один за другим и вплетал в волосы Эда. Кто-то говорил ему: «Тебе идёт. Они такие красивые. Ну, что ты, никто не будет смеяться. Смотри-ка. Вот так. Идеально». Офицер сотрясается в рыданиях перед ним. Во рту у Эда пересохло, и на губах привкус пепла. — Ты любишь его? — Да, — говорит офицер. — А он тебя любит? — Не знаю. Я… Я никогда… Не говорил ему… Думал, еще успею… Эд опускает меч. Это первый корабль, который он не предает огню. Он просто возвращается на «Месть» и напивается до потери пульса.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Он на берегу и пододвигает через стол пригоршню монет. — Джентльмен-пират возвратился домой, на Барбадос, — сообщает его информатор (она была когда-то хирургом у Эда на корабле, пока не оставила должность, чтобы стать профессиональной пьянчужкой — да изредка добытчиком случайной информации. Против сердца у нее отметина, напоминающая зигзагообразную молнию, и она каждый раз смеялась до хрипоты, когда ее спрашивали, что это значит). — К своей семье. К жене. — Круто, — говорит Эд. После этого он надолго уходит на глубину. Некоторые ночи тяжелее других. Иногда ему перестает хватать выпивки, море тревожится, и в туманных, бессонных пространствах Эд снова становится кем-то другим. Он снова тот человек на пляже, он просто Эдвард, и снова этот вкус на губах… Знакомый и сладкий, чем-то похожий на слюну и на мед. Иногда в такие моменты Эд пробуждается, рыдая, как полный придурок, иногда просыпается, сжимая свой член (и все еще плача, как полный придурок), а иногда и еще что похуже. Эд мог бы думать: «Черт, надеюсь, он хоть счастлив». Даже с помощью трюка чувства не выключаются насовсем, и неважно, надолго ли он нырнул. Они все еще здесь, на поверхности, поджидают, когда ему перестанет хватать воздуха. Сердце Эда продолжает истекать кровью. Любовь не заканчивается только из-за того, что она больше не нужна Стиду. Она всё ещё с ним, и потому внутри у Эда полный раздрай. («Надеюсь, он превращает еще чью-то жизнь в ад. Надеюсь, он суетится из-за… салфеток или подобного дерьма. Глупых, красивых вещиц с кружевами. Надеюсь, кто-нибудь снимает с него одежду, одну вещь за другой, прижимает его к матрасу и сосет его член… Господи, как он, должно быть, стонет в этот момент… И его вкус… Если бы это был я… Держу пари, ему бы понравилось…» — все мысли в итоге принимают одно направление). Конечно, иногда Эд фантазирует и о том, как выбрасывает Стида за борт и смотрит, как тот тонет — так, как сам Эд тонул всё это время — как вода наполняет его лёгкие. Или ещё о том, как Стид умоляет о прощении, признаёт, как был неправ, обещает всю свою любовь и верность (и рыдает, как полный придурок! Попробуй-ка и ты, каково это)… А затем укладывает Эда спиной на стол, запутывается пальцами в его волосах и шепчет: «Ты создан для меня, ты понимаешь меня как никто, ты восхитительный, ты изысканный, я люблю тебя, я так люблю тебя!» Всё это одинаково нелепо. Эд никогда не сможет причинить ему вред. Он не мог и раньше, и это хреново признавать, потому что он — чертов Черная Борода. Он может сделать что угодно, он может делать все, что захочет, но он не сможет причинить вред Стиду Боннету. Он это знает, и осознание ему ненавистно. Если бы их пути пересеклись — а этого не произойдет, пора смириться — Эд не тронул бы его и пальцем. И Стид не вернется. Никогда. «Этим всё и должно было кончиться», — говорит самому себе Эд. Может, это произошло бы позже, и не в этом порту, а в каком-то другом. Не важно. В любом случае, Стид мог бросить его и позже — через год, скажем. Тогда Эд вообще остался бы без корабля, без старпома, без команды… И уже не смог бы вернуться в пиратство. Хорошо, что Стид бросил его именно сейчас. Пока еще не стало слишком поздно. И лучше бы Эду поскорее покончить со всем этим. (Надеюсь, он носит свои красивые, мягкие ткани. Надеюсь, он ни о чем не жалеет. Надеюсь, он живет так, как хотел, надеюсь, он счастлив. Надеюсь, он счастлив. Надеюсь, он…). Эд тонет.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Ночь, когда это происходит, мало чем отличается от других одинаковых ночей. Эд засыпает в постели Стида, спит, как всегда, беспокойно, и, как всегда, ему снятся веснушчатые плечи, влажные прикосновения губ к шее, и у него выпадают все зубы или что- такое, прежде чем он успевает сказать Стиду хоть одно слово. Всё как обычно. Ничто не предвещает перемен, но он просыпается от боли в груди и никак не может понять, что случилось. Это похоже на ожог от солнца. Это горячо и нежно — но не остро, как нож, а болезненно, как новая татуировка или заживающая рана… И тут, лежа в полной темноте, он все понимает. Господи, что, прямо сейчас? Серьезно? Это какая-то, блядь, шутка! Эд пытается отдышаться, сжимает кулаки, чтобы не коснуться себя и не обнаружить то, в чем он и без того уже уверен. Он игнорирует вкус соли во рту, жжение в глазах, но не может игнорировать ощущение на коже. Почему именно сейчас? Теперь, когда он прошел через всё это, когда сердце вырвано из груди и растоптано? Зачем море ждало так долго — и нахрен ему сдался этот подарок теперь, когда уже слишком поздно? Он больше не хочет двигаться. Не хочет вставать с кровати, не хочет видеть проявившийся знак. Он передумал — его вполне устраивают и татушки, и немногочисленные непокрытые ими участки кожи. Он лежит в постели Стида Боннета — может, он просто утонет в матрасе и перинах, и ему не придется задаваться вопросом, кого подарило ему море. Ему и правда не хочется знать. Но любопытство пересиливает. В первых рассветных лучах он всё-таки поднимается с постели и, пошатываясь, идет к зеркалу. Оно до сих пор висит в роскошной ванной комнате Стида Боннета, там же, где раньше хранились его масла, лосьоны и мыло — всё это Эд выбросил пару недель назад. Теперь Эд хочет, чтобы они все еще были здесь, хочет взять в руки одну из тех красивых баночек, — словно это придаст ему смелости. Он долго избегает смотреть на себя в зеркало, не знает, чем занять руки, — и наконец всё же решается поднять взгляд на свое отражение. Его кожа покрыта серебром. Длинные линии и петли, тянущиеся от подмышек к центру грудной клетки, — словно причудливое кружево, похожее на манжеты сорочек Стида. Эд задерживает дыхание. Он тянется коснуться отметки, но отдергивает руку — потому что если окажется, что она ощущается так же, как отметка Стида… То как ему дальше жить с этим чувством на кончиках собственных пальцев? Нет, он этого не переживет. Поэтому он просто стоит и пялится (и, чёрт, мечтает научиться читать. Раньше надо было думать. У него же были здесь, на борту, все эти книжки). — Нет уж… Спасибо, — говорит Эд вслух, непривычно мягко — так всегда бывает, если он сильно нервничает. Он закрывает глаза. И думает, что, возможно, когда он снова их откроет, всё это серебро исчезнет, а он просто будет жить, как раньше. И он начнёт кормить чаек, делать небольшие подношения, трахаться — даже купаться при луне, если это сработает. Если море заберет свой дар обратно. Он открывает глаза. Знак никуда не девался. (Стоило попытаться). Он решает напиться до чертиков (хороший план, просто отличный, вот почему он капитан!). К тому времени, когда он добирается до каюты Иззи, в нём почти полбутылки рома, и его немного ведёт. Дверь первого помощника оказывается заперта — ого, Эд и не знал, что она запирается. Дохуя странно. Он начинает стучать, так, что едва не разбивает о дерево костяшки пальцев. Из каюты доносятся приглушенные голоса. Это тоже пиздецки странно. Если Иззи рехнулся и болтает сам с собой, это хреново… Хотя и не вот прям удивительно. Наконец дверь приоткрывается, Иззи загораживает собой проём, так, будто хочет помешать Эду войти. Он это серьезно? Эд пинком распахивает дверь, а Иззи с руганью отступает. Эд бегло осматривает комнату, но Иззи один. Как обычно. — Какого хера, Эдвард… — Что там написано? — Эд распахивает куртку. Он чувствует, что хочет накатить прямо сейчас, особенно из-за того, как пристально тёмные глаза Иззи впиваются в его кожу. Тот столько раз зашивал Эду раны и видел его раздетым, что и не сосчитать, и ему давно знаком этот участок кожи над сердцем. — Дерьмо… — бормочет Иззи. — Когда?.. — Что там написано? — Там написано… Повисает тишина, в которой оба они осознают одно и то же: Иззи может сказать что угодно — и Эд не узнает правды. У него не будет возможности спросить кого-нибудь еще, пока они не доберутся до берега, но даже на берегу — кого он может спросить о таком? Есть только один человек, которому Эд действительно доверяет… Доверял. Действительно доверял. — Здесь написано… — у Иззи трясется челюсть, так, будто ему больно. Это глупо, но все равно в груди Эда на миг словно цветок распускается. Все возможные и невозможные «а что, если» и «может быть» проносятся у него в голове, и как будто поддерживают его, уже готового упасть: если там выведено единственное имя, которое он желал бы услышать, имя, которое так подходит его губам, которое уже въелось глубоко под кожу — ведь тогда ему придется разыскать Стида, не так ли, ему придется поговорить с ним и, возможно, узнать, в чем причина, по которой тот ушел — и может, Эдварду просто следовало подождать чуть дольше… Может, морю виднее, чем им двоим… — Там написано — Эдвардс. — Чего? — Твое чертово имя. «Эдвардс». Принадлежащий Эдварду. — Отвали. — Тут так написано, — Иззи тянет руку. — Смотри, это буква «Э»… — Не трогай меня! — Эд ударяет Иззи по руке и толкает его к стене. Зубы Иззи щелкают от удара, стена дребезжит (куда сильнее, чем должна бы нормальная стена, неужели этот чертов корабль разваливается?), и старпом смотрит на Эда широко раскрытыми глазами. — Не смей, блядь… Не прикасайся ко мне. Наступает долгая тишина. Иззи сглатывает и кивает. — Ни слова, блядь, об этом. Ты понял? Или в следующий раз я отрежу тебе язык вместо пальца. Иззи смотрит на него без малейшего страха, но все равно ещё раз кивает: — Да, капитан. Эд запахивает куртку и уходит. Ему не хочется возвращаться в свою каюту. Он выходит на палубу и, глядя, как на воду опускаются розовые лепестки рассветного солнца, думает, каково было бы сейчас утонуть. Раньше он частенько бросал людей за борт, позволяя морю делать за него грязную работу (нет-нет, он не станет думать о Люциусе, не теперь, потому что эти мысли просто добьют его), но, возможно, это был бы хороший способ умереть. Чистый — что-то типа того. Достойный. Эдвардс. Если он сиганёт сейчас за борт, — сколько времени ему понадобится, чтобы уйти на дно? Что вообще будет иметь значение, если всего через миг воды океана сомкнутся над ним — и он исчезнет, словно его и не было никогда? Иззи, наверное, примет командование кораблем… А Черная Борода сможет попробовать себя в роли призрака. Забавно. Хоть какое-то разнообразие. Он перегибается ниже, вглядываясь в белые гребни разбегающихся волн. Эдвардс. Ему почти хочется рассмеяться. В смехе нет никакого веселья — но это ведь и впрямь отличная шутка. Все эти годы… Море действительно любило его… Как выяснилось, оно одно и любило. (Надеюсь, он в безопасности. Надеюсь, он хорошо спит по ночам и ест свои дурацкие торты с апельсинами. Надеюсь, он знает, что натворил, и знает, что он чертовски смешной, безумный, смелый и умный в самом дурацком смысле, и я надеюсь, он думает обо мне в те мгновения, когда кто-нибудь прикасается к шраму на его животе — и я хотел бы, чтобы это была моя рука, мой рот, надеюсь, он знает…).

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

— Боннет мертв. Эд ступает на сушу несколько недель спустя — он не мог бы точно сказать, сколько времени в действительности прошло. Он всё в том же дерьмовом пабе, с тем же дерьмовым информатором, — только на этот раз не может понять ни слова, как будто с ним говорят на церковной латыни. — Он мертв. Ты меня слышишь, капитан? — Конечно, — Эду удается выдавить смешок. — Мертв. Да ладно, иди нахуй! — Его раздавило роялем, как я слышала. Хотя говорили и другое — будто его сбила на полном ходу карета. Прямо на улице недалеко от дома. И был еще слух о том, что его убили! В любом случае, финал один: скорбящая жена и дети — вся эта хрень. — Это… Неправда, — Эд отгоняет жуткие кровавые видения, потому что это просто не может быть правдой. Стид Боннет пережил испанцев и англичан, пережил клинок Иззи, пронзивший его живот, — не могла же его убить размеренная и безопасная жизнь на берегу! Нет, это невозможно. Невозможно. — Ты хочешь письменное свидетельство, приятель? — Нет, я, черт возьми, не хочу письменное свидетельство. Я хочу внятный рассказ. Я тебе плачу не за гребаные сказки. Голос Эда звучит слишком громко. Этот бар тоже не назовешь тихим — но на них начинают оглядываться. — Его тело предали земле. Были свидетели… — Лжёшь, — Эд не замечает, как поднимается на ноги — и как на его ладони выступает кровь. Похоже, он разбил о стол бутылку бренди и теперь сжимает в кулаке только ее зазубренное горлышко. — Пошёл ты. Я не лгунья… — Ещё одно слово… Увидишь, что будет. Он улавливает щелчок за спиной — кто-то заряжает пистолет. Но пока его никто не трогает. Он чертов Черная Борода… Вероятно, он мог бы выбраться отсюда, не поднимая слишком много шума, но у него так сильно звенит в ушах, что он не может сосредоточиться на этой мысли. И Стид не мёртв. Пффф, нет уж. Стид не может быть убит и похоронен. Это просто невозможно, когда Эд… Когда Эд так сильно любит его. Он проводит большим пальцем по горлышку бутылки. Его собеседница смотрит на него, скалясь золотыми зубами, — она напугана куда меньше, чем следовало бы. — Слышала, ты сдался королю, Эд. Что ж, пусть он вытрет ноги об тебя. Неужели это всё из-за него — из-за этого твоего аристократа? Эд смотрит на нее сверху вниз. Кровь течет по его запястью. Кровь заливает его сердце. Господи, он любит Стида Боннета. Всё ещё, даже несмотря на собственное уродливое имя, проступившее на груди. — Какой позор, — продолжает она с улыбкой. Эд может убить ее прямо сейчас. Было время, когда он был способен так сделать (послать Иззи или еще кого-то из команды. Ему достаточно только взмахнуть рукой — и всё было бы кончено. Никому не позволено говорить так с Чёрной Бородой — и остаться в живых). Он мог бы сделать это и сам, опуститься еще ниже. Он мог бы покончить с этим, и ему не пришлось бы ни черта больше чувствовать. Затем до него доходит запах холодной воды, и он думает о метке на своей коже. Почему она появилась именно тогда (нет-нет, не уходить под воду, держаться), почему море выбрало именно ту ночь, чтобы сказать ему, что никто не ждет, чтобы взять его сердце в свои руки (мягкие руки, без мозолей, с ухоженными ногтями и каплей лаванды на каждое запястье… И нет, чувак, это очень плохо для тебя, давай-ка, прячься под воду, передай управление Кракену хоть на время, тебе самому это не вывезти, просто дыши, закрой глаза, ускользни, он не умер, он не может быть мертвым, и метка ещё ничего не значит, перестань чувствовать это, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА…). Не срабатывает. Эд все еще здесь, и какого чёрта, ведь он неплохо прокачался, — но темная вода отказывается его прятать, Кракен отказывается тащить его вниз. Это смерть Стида проявилась у него на груди, не так ли? Вот что, выходит, это значило? Эд тяжело опирается на стол, пытаясь успокоиться. Он отбрасывает разбитую бутылку и — блядь, он всё ещё здесь. Море спокойно, и ему не уйти под воду. — Я хочу… Знать имя каждого свидетеля. Всех, с кем ты говорила. — Поняла. — Тогда мы закончили. Он бросает ей монету, не заботясь, поймает ли она ее, и той ночью пытается начисто стереть чертов след со своей кожи. Он закрывается в каюте, вооружившись остро заточенным ножом. Он не собирается истечь кровью или ненароком пропороть мышцу, ему просто нужно снять несколько верхних слоев своей кожи. Это не должно быть особо трудно. Ведь его нож очень острый. Его нож очень острый. Но он не успевает почти ничего сделать: Иззи останавливает его. Отлично. Просто фантастика. Ну разумеется, блядь. Он понятия не имеет, когда досужий первый помощник успел проникнуть в его каюту, но, едва он делает первый надрез, как кто-то с криком отнимает у него нож. Следом ему прилетает по голове, так что у Эда темнеет в глазах. Он на миг теряет сознание — Иззи хватает этого, чтобы вырвать нож у него из рук и зашвырнуть в другой угол каюты (хорошая идея, приятель, иначе Эд использовал бы его против ублюдка, попытавшегося помешать). Он пускает в ход кулак, — Иззи плюется кровью и дает ему пощечину. — Какого хера ты творишь? Эд отталкивает Иззи, а Иззи толкает его в ответ. — Чем ты, блядь, занимаешься? — повторяет Иззи. Эд ощущает, как по груди течет кровь — просто тонкая струйка из-под ключицы. — Займись своими гребаными делами! — его немного трясет, то ли от схватки, то ли от боли в груди. Не важно. Выругавшись, Иззи начинает расстегивать рубашку. — Слушай, приятель, это сейчас вообще ни к чему… — Заткнись. Завали и смотри сюда. Эд не хочет смотреть, что бы Иззи ни собирался ему показать. Эд хочет найти нож и вернуться к прерванной работе, а затем — просто лежать среди красных шелков, до тех пор, пока сознание не покинет его. Иззи избавляется от шарфа и начинает стягивать кожаный жилет. Господи Иисусе, что ещё он может показать Эду? — Да видел я твою… — Нихуя ты не видел, — перебивает Иззи, распахивая сорочку на груди. В лунном луче — единственном источнике освещения в каюте — Эд видит рубец шрама, с зазубренными краями, словно его ковыряли чем-то недостаточно острым. Правда… Правда прежде он выглядел немного иначе… Что-то новое проявилось поверх шрама. — Понял? — Иззи сплевывает, не глядя на него. — Оно всё равно возвращается. Эд смотрит внимательнее. По груди Иззи, и поверх рубцов его шрама тоже, вьются маленькие серебряные спирали. Выглядит довольно нежно, как молодые ростки или что-то такое. Виноградные лозы, которые пробиваются сквозь мёртвую землю. — Ты тоже ничего не сможешь поделать. Знаешь, сколько раз я уже пытался? Только грёбаное море… Только оно может, что бы это, блядь, ни значило, — пока Иззи говорит, кровь продолжает течь с его разбитых губ, и Эд тоже чувствует ее вкус во рту. — Я бы срезал всё до костей, если бы хоть так можно было избавиться от нее, но… Нет. — Что там написано? Иззи ловит ртом воздух — будто его ударили в живот. Он не произносит ни слова и начинает поспешно приводить одежду в порядок. Всё это какая-то грёбаная нелепость. Эд так хотел дурацкую отметину на своей коже, и теперь, когда она у него появилась, — это оказывается последним именем, которое он хотел бы прочесть, и от него невозможно избавиться. Он издаёт звук, который шокирует и его самого, и Иззи, — похоже, он плачет. Он не уверен. Он прислоняется к стене и съезжает по ней на пол. У него болит колено, болит грудь, болит лицо, и он больше не хочет чувствовать боль. Вот в чем дело. (Он хотел, чтобы ему стало легче, хотел этого так сильно, что на несколько недель прекрасного безумия именно так всё и было). Эд слышит ругань и удаляющиеся шаги Иззи. Скатертью дорога; Эду не нужны свидетели личной катастрофы. А потом шаги возвращаются. Эд поднимает глаза и видит Иззи с бутылкой в руке. Его первый помощник, морщась, вытаскивает пробку зубами, выплевывает ее на землю и делает глоток из горлышка. А после тяжело садится рядом с Эдом, приваливаясь к стене. Его хриплый вздох звучит так знакомо, что на время возвращает Эда в годы их молодости, в их совместные попойки, в те дни, когда они вытаскивали друг друга из заварушек, истекая кровью и беспечно смеясь. Ему прилетает локтем под ребра. — Боже, ты только взгляни на себя, — бормочет Иззи, делая еще один глоток. Эд кивает, размазывая слезы, кровь и жирную краску тыльной стороной ладони. — Думал, буду рад услышать, что этот придурок мертв. Так или иначе, он собирался причинить тебе боль. Так что всё по справедливости. (Надеюсь, он снова со своими детьми и, возможно, счастлив. Когда мы собирались на ту модную вечеринку, он, помнится, рассказывал, что это дочь научила его заплетать волосы. Должно быть, он был отличным отцом до того, как свалил. Надеюсь, что у него будет шанс загладить свою вину перед ними. Надеюсь, они там хохочут вместе, и всё это милое дерьмо, чокаются своими чайными чашками, или как там принято у всех этих чёртовых богачей… Надеюсь, они видят, какой он на самом деле — видят тот свет, который он излучает…). — Он не был создан для всего этого, — продолжает говорить Иззи. — Ты сам знаешь. Он не похож на нас с тобой. Так и должно было закончиться — его потянуло бы обратно, к мудацкой комфортной жизни. — Ну, так и вышло, — Эд выдавливает из себя короткий смешок. — Блестяще. — Ебать, — Иззи передает ему бутылку, стирая кровь с лица. — Ты должен был просто поручить это мне. Я бы разобрался со всем очень быстро. И всем было бы легче. Эд пьет. Порез на его груди уже перестал кровоточить, — он довольно легко восстанавливается. — Может быть, мне… Может быть, надо было пойти за ним, — произносит Эд, и ощущает подкатывающий к горлу ком. — Может быть, если бы я помешал ему уйти, он сейчас был бы… Он не может произнести это вслух. В своем воображении он видит Стида живым — стоит лишь закрыть глаза, и они снова оказываются на том пляже. Или они снова в капитанской каюте, на этом корабле — и Стид смотрит на Эда так, словно никогда в жизни не видел ничего более увлекательного. На Эда всегда пялились. Кто-то с ужасом, кто-то с интересом. Но никто никогда не смотрел на него прежде так, как Стид: как на какое-то произведение искусства, как на чертову драгоценность, так, что сам Эд забыл, кто он на самом деле. — Я должен был найти его. Вернуться за ним. Заставить его пойти со мной, — повторяет он. — И что? Ты бы его связал, потащил на корабль, как куль? Это так не работает. Во всяком случае, если хочешь построить что-то долговечное. Это совсем не похоже на то, что обычно говорит Израэль Хэндс. Эд смотрит на него, щурится опухшими глазами, пока Иззи не возвращает ему хмурый взгляд. — Ну? Что? — Работаешь над собой? Учишься и развиваешься, да, Из? — Может быть. Завались, а?.. Они сидят еще некоторое время во мраке капитанской каюты, передавая друг другу пустеющую бутылку. По щекам Эда всё текут и текут слёзы, но оба делают вид, что не замечают этого. — Я так хотел, чтобы ты вернулся, — тихо говорит Иззи. Небо за окном начинает светлеть, утренний серый сумрак разливается по комнате. — Но я не хотел такого. Эд качает головой. — Ты хотел, чтобы Черная Борода вернулся. — Ты — Черная Борода. Господи Иисусе, да что с тобой не так? Нет, молчи. Эд издает жалобный смешок, звучащий как всхлип. — Сожалею, что… Заставил тебя съесть собственный палец, приятель. Иззи делает еще один глоток из бутылки. — Сожалею, что этот модный засранец умер. — Ага… — Эд понимает, что снова выглядит как слюнтяй, но не может справиться с лицом. — Э-э, вообще-то, я не хотел, чтобы ты видел меня таким… — он пытается превратить свои слова в насмешку, но Иззи смотрит на него недоверчиво. — Прости, приятель, я не… Я не. Чёрт, чёрт, чёрт. Иззи откидывает голову назад, как будто пытается допить всё в один глоток. Ему это и правда удается — он опускает бутылку уже пустой. — Я знаю. И… Что мне сделать? — он откашливается и снова толкает Эда локтем. — Я имею в виду, что мне сделать для тебя? Оба старательно избегают смотреть друг на друга. Эду кажется, если бы сейчас их взгляды встретились, они умерли бы от неловкости. — Хочешь съебать в Китай? Уйти на пенсию? Выращивать фруктовые сады или что-то в этом роде? Хочешь жениться на какой-нибудь женщине и наплодить кучу кареглазых пиздюков? Вперед! — Знаю. Я могу делать всё, что угодно, — автоматически отзывается Эд. — Так делай, черт возьми. Эдвард, — Изз всегда произносит его имя так, что это звучит как пафос. Или трагедия. — Делай всё, что угодно! (Надеюсь, иногда он чувствует вкус соли на языке и в воздухе и вспоминает, как морская богиня целует тебя прежде, чем ты ощущаешь ее присутствие. Надеюсь, метка на его груди превратится во что-то, что он захочет увидеть, в имя того, кто его любит. Я надеюсь, что этот кто-то так же коснется участка кожи над его сердцем и тоже потеряет рассудок от этого шёлкового ощущения, я надеюсь, этот кто-то запечатлеет на этом месте поцелуй-укус, а после еще один — на его грёбаной восхитительной шее. Господи. Надеюсь, он в безопасности. Надеюсь, он счастлив. Надеюсь, он счастлив. Надеюсь, он в безопасности). — Я не знаю, чего хочу, — тихо говорит Эд. — Тогда представь что-то охуительно крутое, — Иззи кладет руку ему на плечо и пытается подняться, тяжело заваливаясь к стене. — Уф. Дерьмовый ром. Очень много дерьмового рома. — А что насчет этой твоей отметины? — окликает его Эд. — Ты… Расскажешь мне? Иззи смеется, и этот смех похож на агонию рыбы, которая бьется на опаленной солнцем палубе. — При всем уважении, капитан. Сначала тебе придется отрезать мне язык.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

На следующий день, как только Эд обретает способность держаться на ногах, он плетется в трюм, чтобы найти Джима и Француза… Который определенно не француз — просто парень, умеющий шить. Оба они Эду не особо-то рады. Француз смотрит со страхом, а Джим дрожит от едва сдерживаемой ярости. Но это как раз нормально. (И что ему делать с ними? Что делает Эда счастливым?) — Если хотите уйти, уходите. Француз и Джим в изумлении. — То есть мы можем… Прямо сейчас?.. — уточняет Француз. — Нет, мы посреди грёбаного океана. Но в ближайшем порту… Или в каком угодно порту… Уходите, если хотите. Эти двое обмениваются быстрыми взглядами, а затем Джим хрустит костяшками пальцев. — Мы подумаем, — говорит она. — Подумаем? — озадаченно повторяет за ней Француз. — Да, — Джим делает ему какой-то знак бровями. — Потому что на этом корабле есть кое-что, о чем мы будем сильно скучать, если покинем его. — А, ну да… Конечно… — поддакивает Француз. — Э-э… Спасибо, мы обсудим твое щедрое предложение, капитан Черная Борода… Ну, то есть, вдвоем мы обсудим… Подумаем над вариантами… Спасибо. Джим растягивает губы в улыбке, за которой читается сдерживаемая ярость. — Мы подумаем, — повторяет она, и Эд уходит. Он чувствует некоторое облегчение. Как будто тяжкий груз вины на его плечах чуть-чуть уменьшился. Может, это только начало? Так проходит какое-то время — потому что времени на всё похуй, оно просто идет. Эд разглядывает тёмную глубину воды за бортом и заживающий порез на груди. Ему кажется, он всё еще может слышать стук сердца Стида Боннета — оно звучало в его запястьях, когда тот лежал раненый в постели и Эд впервые коснулся его руки много месяцев назад. Оно звучало в жилке, бьющейся на его шее, когда Эд обнимал его на пляже и трясся от страха как гребаное дитя — словно это был первый поцелуй в его жизни. Стид в его воспоминаниях все еще такой живой и реальный… И это всё длится, и длится… И не кончается… Словно Эд способен удержать его здесь… А ещё через три недели они видят корабль на горизонте. — За нами погоня, — говорит Клык. — Я их уже видел пару дней назад. Эд разглядывает очертания далекого корабля. Это совершенно точно не голландское торговое судно, за которым они сейчас гонятся. Эд полагает, этот корабль вроде как поменьше торгового (но Эд давно не спит и не ест, так что у него слегка сбиты прицелы). — Ну, значит, они попали. Что там такое? Иззи и Клык странно переглядываются. — Военный корабль? Капер? Что, блядь, значит ваше загадочное молчание? — Мы не знаем, кто они такие, — говорит Иззи. — Но… — Так подорвите его, в чем проблема? — Возможно, ты захочешь увидеть это, босс, — Клык передает ему подзорную трубу. Эд смотрит, как рваные паруса чужого корабля плещутся на ветру. По виду это скромное торговое судно, — так что, возможно, на нем есть что-нибудь, чем можно поживиться… В этот момент Эд замечает светящуюся точку. Что бы ни было на его флаге, оно мерцает, будто расшитое драгоценными камнями, поэтому никак не разобрать, что это такое. Затем свет падает прямо, и Эд видит вышитый маяк. Маяк у них на флаге. Может, это какая-то уловка, или ловушка, а может — простое совпадение. Но он едва подавляет желание приказать своей команде бежать или отстреливаться. Он так напряжен, будто намечается схватка — хотя для этого нет никаких предпосылок. Не может быть, чтобы этот корабль… Просто не может быть… В подзорную трубу Эд не в силах разглядеть лица людей на палубе, но чаек вокруг, похоже, очень много. — Капитан? — Это же не… — вырывается у Эда. У него не получается договорить. Это не может быть Стид. Глупо ждать спасения или чуда. Но Эд как будто знает… Как будто чувствует то, чего не хочет чувствовать. — Мне разобраться с ними? — неторопливо спрашивает Иззи. У такого суденышка нет никаких шансов перед хорошо вооруженной «Местью». Можно отдать всё на откуп Иззи и уйти к себе в каюту, чтобы не видеть и не слышать, как эту посудину пустят ко дну… — Это не он, — говорит Эд, и вдруг ощущает позабытый — и такой знакомый — вкус на губах. Вкус надежды. Ужасный, убийственный вкус. Ведь если это окажется просто очередной торговый корабль, который они сейчас грабанут, чтобы набить трюм крекерами или сыром, Эд не вывезет. Это сломает его, окончательно. Команда молча ждет его указаний. Придумай план, выполни его, затем придумай ещё один, — и так каждый раз до тех пор, пока не сыграешь в ящик… — Это не он, — повторяет Эд. На палубе откуда-то берется Джим, тихая и стремительная, точно тень. Костяшки напряженных пальцев белеют на рукоятке ножа. — Дождитесь их, — приказывает Эд и вскидывает руку, не позволяя Иззи выступить с возражениями. — Я буду в своей каюте. Он уверяет себя, что это не бегство. Что не страх заставил его так стремительно покинуть палубу. Но он не может просто стоять и смотреть, как чужой корабль приближается к ним — у него есть дела поважнее, к примеру… К примеру, скрыться за спасительными дверями и рвать на себе волосы. (Это не он. Не может быть он. Это какая-то дурацкая шутка, случайное совпадение, и нихрена в этом нет никакого особенного смысла). Эд выливает остатки воды из кувшина в таз и начинает оттирать краску с лица. Он сам не знает, с чего вдруг. Просто этот корабль на горизонте… Корабль с маяком на флаге. Эд чувствует: нужно подготовиться, чтобы встретить его.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

— Капитан, ты уверен, что это хорошая идея? — спрашивает Олу примерно через неделю после того, как они обзаводятся новым кораблем. Посудина под названием «Carpe Diem» (досталась им от чрезвычайно грубого джентльмена, — и он поднял невообразимый шум, когда Крошка Джон сбросил его за борт) не так хороша, как была «Месть» — да и есть ли смысл сравнивать. Это заурядный корабль: две мачты, палуба, большая каюта и кухня. При его строительстве явно не приложили никакого воображения, — и называется он как прогулочный крейсер богача с Бермудских островов. Вот «Месть» была особенной — и Стид не может требовать такого же высокого стандарта от прочих судов. Он надеется, его бывший корабль будет хорошо защищать Эда. Он уже знает, что стало с его вещами, — команда рассказала, как Черная Борода приказал отправить всё за борт и как по воде за ними тянулся след из выброшенных книг, щегольских костюмов и пуховых перин. Потому что тот Стид Боннет, которого он знал прежде, непременно впал бы в отчаяние при мысли, что все книжки разбухли от воды и все камзолы с перламутровыми пуговицами устилают морское дно. Но Стид изменился. Теперь он позволил бы Эду проделать всё это еще сколько угодно раз — если это сделает его счастливым. (И что делает Эда счастливым?). — О какой идее ты говоришь? — уточняет Стид, неотрывно глядя в подзорную трубу. Своими мыслями он предпочитает ни с кем не делиться. Пуговка утверждает, что они одни на много миль вокруг — это ему сообщили птицы, но ведь чайки не могут знать всё. Может, они что-то пропустили и не заметили нужный корабль, так что Стид полагается в этом деле только на себя. — Вся эта история с поисками. Она ничем не лучше того плана, когда мы погнались за Иззи Хэндсом, чтобы отнять наших заложников. Пойми, Черная Борода не… Сейчас он не тот человек, которого ты знал. Стид вздыхает. — Снова заведешь шарманку о том, как он бросил вас на необитаемом острове? — Да, и это лишь одна из множества историй… Но нам хватило. — Уверен, это было просто… Недоразумение. На самом деле, Стид ни в чем таком не уверен, но маленькая ложь во спасение способна разрядить обстановку, во всяком случае, это лучше той большой лжи, которая тянулась за ним всю жизнь, с момента его женитьбы. — И потом. Остров не был необитаемым. Абшир подплыл буквально через 20 минут после меня. И это действительно так. Сразу вслед за Стидом на их маленький каменистый клочок суши высадился Абшир, новоиспеченный нигерийский принц, и его свита — все почему-то с лопатами. В отличие от бедной лодки Стида, принц подошел к острову на новом корабле, который они только что купили на доходы от своего последнего проекта, — он-то и доставил их обратно на большую землю. И да, всю дорогу они высказывали Стиду, что Эд бросил их посреди океана, что Эд, скорее всего, похитил Джима и Френчи, и что Люциус исчез (впрочем, Люциус очень сообразительный, так что с ним, вероятно, все в порядке), — и во всём этом, буквально во всём, был виноват Стид. Пришло время ему взять на себя чертову ответственность. — Хорошо, капитан, — вздыхает Олу. — Делай, что считаешь нужным. Стид наконец откладывает подзорную трубу. На горизонте ни одного корабля, — ни «Мести», ни любого другого. Они возвращаются к команде, сидящей на палубе в окружении кусков ткани. Пришло время творить, и перед ними поставлена задача придумать новый флаг, на этот раз — всем вместе. Поначалу они еще ссорились из-за обрезков ткани, иголок и клея, но в последние сорок пять минут работали дружно и усердно, и Стид знает (или, по крайней мере, надеется), что в итоге получится непременно что-нибудь достойное увенчать главную мачту их корабля. И его сердце едва не выпрыгивает из груди, когда он видит, что у них получилось. — Это маяк! — с широкой улыбкой объясняет Пит. — Будет напоминать про то первое наебалово, которое мы устроили вместе с Черной Бородой. Стид должен что-то сказать, но некоторое время он просто ловит ртом воздух. — Это… Прекрасно, — наконец выговаривает он. Таракан проделал отличную работу по выстегиванию кусочков ткани кремового и красного цвета, из которых состоит корпус маяка. Он узнает почерк Пита в маленьких черепушках, усеивающих фон, руку Шведа — в драгоценных камнях, имитирующих звёзды. Кружевную отделку, вероятнее всего, добавил Крошка Джон, — и она пришита аккуратней, чем на рукавах самого изысканного женского платья. Стиду требуется минута, чтобы прийти в себя и поблагодарить их за отличную работу, — и перестать чувствовать себя кем-то, кто столкнулся лицом к лицу с напоминанием обо всех своих ошибках. — Тебе не нравится, капитан? — спрашивает мнительный Швед. — Все эти блестяшки… Пит сказал, будет смотреться чересчур вызывающе. — Нет! Нет, блестяшки — это изысканно. Чудесная работа. Правда. Давай поднимем наш флаг прямо сейчас. Он наблюдает, как новый флаг развевается на ветру, прячет расстроенное лицо от команды и старается отогнать воспоминание о том, как показывал свою метку человеку, в которого влюблен. Эта отметина на его груди по-прежнему сохраняет свои неопределенные очертания. И хотя он давно решил, что это не имеет никакого значения, — ведь он уже сделал свой сердечный выбор, — он продолжает думать об этом. В тот момент, когда он столкнул в воду лодку, на которой уплывал навсегда от прежней жизни, он думал: «Быть может, сейчас. Может, завтра. Я проснусь другим человеком. Может, эта метка на моей груди станет словом «Эд» — как стихи, как корабль, как маяк… И я покажу ему это при встрече — и, когда он увидит, всё в конце концов встанет на свои места». Но ничего не поменялось. Его метка по-прежнему остается непонятным пятном. Возможно, так и быть ей бесформенной кляксой до конца его дней. Стид смотрит, как флаг поднимается над «Carpe Diem», как аплодирует команда, и пытается выдавить из себя улыбку. Он — маяк. И он молится, чтобы это не послужило Эду напоминанием держаться от него подальше.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

— Все на палубу! Общий сбор! Экипаж, как и ожидалось, ворчит и фыркает, но послушно собирается на палубе. — Итак, вам известно, что больше я не могу называть себя Стидом Боннетом, — начинает Стид. Экипаж отступает от него на некоторое расстояние и пялится. — Потому что, технически, Стид Боннет мёртв, — продолжает рассуждать Стид. — Капитан! Ты не сказал нам, что ты мертвый, — неловко произносит Швед. — Ну да, я… — Просто ты выглядишь таким живым! — Ну да, я на самом деле не мертв, я… — Выходит, я тоже умер? — продолжает Швед, ужасаясь. — Чёрный Стид! — перебивает Пит, прежде чем Швед окончательно впадёт в экзистенциальный кризис. — Прошу прощения? — переспрашивает Стид. — Я про твое новое имя! Тебе нужно что-то пожестче. Так как насчет, э-э… Чёрного Стида? — Не уверен, что мне следует сохранить прежнее имя… — Тогда Чёрный Боннет! Звучит отлично! — Итак, еще раз, — отмахивается Стид. — Мозговой штурм — мне нужно новое имя. — А как насчет Мистера Нежная Борода? — громко предлагает Таракан и сам себя обрывает: — Не… Это слишком сопливо. Остальная команда тоже так считает.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

Стид и вся его разношерстная команда заняты поисками хоть каких-нибудь слухов о том, где сейчас может быть «Месть». И, похоже, они все время опаздывают на день-другой — Эд побывал здесь недавно и уже отправился дальше. О Черной Бороде говорят полушепотом и с нескрываемым страхом, но Стида не интересует, что натворил Эд. Он знает, что виноват перед ним — и должен это исправить. Испанки Джеки не оказывается на месте, когда они приплывают в Пиратскую Республику — она отправилась в свадебное путешествие в Порт-Рояль со своим двадцать вторым мужем, — это Стиду сообщает человек за барной стойкой (судя по всему, муж № 21), когда тот возвращается уже в третий раз в отчаянных поисках любой информации об Эде. — Не знаю, о ком ты говоришь, друг, — уверяет бармен, когда Стид спрашивает его, видел ли тот Черную Бороду или кого-нибудь из его команды. Стид подмигивает, спрашивая, был ли он здесь. Но бармен продолжает всё так же протирать стакан (хотя протирать — это сильное преувеличение, учитывая состояние тряпки, которую он использует). — Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто такой Черная Борода? — уточняет Стид. — Черная Борода? Гроза семи морей? — пожимает плечами бармен. Джеки, должно быть, купилась на его внешность. Определенно, она вышла за этого человека не из-за его интеллекта. — Я здесь новичок, — поясняет он. — Из Майами. При этом он так гордо выпячивает грудь, как будто это что-то значит, и Стид в раздражении отходит от стойки. Хотя сейчас вторник, и на часах одиннадцать утра, заведение Испанки Джеки заполнено обычной клиентурой — пьяницами и головорезами, которые поглощены карточными играми или дрянной выпивкой. Стид уже собирается уйти ни с чем, когда замечает женщину за столиком в углу. Что-то заставляет его помедлить. Поймав его взгляд, она наклоняет голову. Когда Стид приближается и спрашивает, знает ли она что-то о местонахождении Черной Бороды, она разражается хохотом. — Не уверен, что сказал что-то смешное, — Стид не способен сейчас на свою обычную вежливость, он устал, у него паршиво на душе, и он просто хочет получить ответ на свой вопрос. — А он был прав, когда назвал меня лгуньей, — говорит она, отсмеявшись. Ее зубы сверкают золотом. У Стида не остается никаких сомнений относительно того, о ком она говорит. — Где он? — спрашивает Стид, опираясь на стол с большей силой, чем необходимо, но это только снова заставляет ее рассмеяться. — Я теперь понимаю, чем ты ему так нравишься, — говорит она. — В тебе есть тот же вайб безумия. — Когда ты видела его в последний раз? — настойчиво спрашивает Стид, игнорируя ее выпад и отгоняя от себя мысль о том, что она сказала: ты нравишься, ты ему так нравишься, ты всё ещё нравишься ему. — Он был здесь неделю назад, — отвечает она, царапая стол обгрызенным ногтем. — Но я бы поостереглась сейчас встречаться с ним. Ты натворил дел. На твоем месте я бы теперь ходила, все время оглядываясь. — Мне все равно, — бросает Стид. Его порядком достали люди, которые советуют быть осторожнее — он всю жизнь был осторожным, и вот куда это его привело. Женщина закрывает глаза и качает головой. — По моим последним сведениям, они отправились на северо-восток, — говорит она, не открывая глаз. — Собирались ограбить голландского торговца, который везет столько товара, что его корабль дал осадку на два фута. — Спасибо! — произносит Стид. Он готов пожать ей руку, но она не отвечает на его жест. — Не благодари меня, милый, — вздыхает она и только снова качает головой. Проходит еще две недели, прежде чем Пуговка говорит, что «вон та маленькая черная точка на горизонте выглядит как будто знакомой», и еще три дня, прежде чем им удается нагнать корабль. Сердце Стида всё время застревает в горле, пока он придумывает перед зеркалом в капитанской каюте слова оправданий, которые скажет Эду — он проделывает это в одиночестве и тихо, чтобы никто не слышал. Потому что это никого больше не касается. — Прости, что опоздал, — начинает он довольно бодро. Но сразу понимает, что эта интонация совсем не подходит для их первого разговора, и злится сам на себя. — Эд! Какое уморетворение — видеть тебя. Господи, нет, из-за этого его следовало бы швырнуть за борт. — Слухи о моей смерти сильно преувеличены! Уже веселее, но все еще не в тему. Он смотрит на свое лицо, на морщинки в уголках глаз и около рта. Приходит на память их с Эдом первая встреча, когда он лежал на палубе испанского корабля, истекая кровью с петлей на шее, — а над ним склонилось чудесное видение в черной кожанке и сказало, что знает, кто он такой. И после этот кто-то провел долгие часы у постели Стида, приглядывая за ним, чтобы он не умер. Всё это был Эд, его возлюбленный… Которого Стид оставил, не сказав ни слова. — Я очень сожалею об этом, — говорит он своему отражению, Эду и всему миру, хотя и понимает, что никаких слов здесь не будет достаточно. — Эд, мне так жаль… «Я люблю тебя, люблю тебя, люблю», — добавляет он про себя. Не может пока произнести это вслух. Ещё нет. — Капитан! — раздается за дверью голос Олуванде, и Стид, открыв ему, не может не заметить нетерпеливую улыбку. — Пуговка сказал, они остановились! — Вот как? — Стиду на мгновение становится трудно дышать. — Да! Они ждут нас! Олуванде говорит они, потому что там Джим, и еще Француз, и Люциус — если повезет. — Прекрасно, — отвечает Стид, надеясь, что его волнение не слишком сильно бросается в глаза. — Готовьте лодку. На палубе «Мести» не видно почти никакого движения, пока они гребут к ней, хотя Стид замечает Иззи Хэндса и заряженное ружье. Но ничего не происходит — ни единого выстрела, ни пальбы из пушек, ни даже приветствий. Тишину нарушает только плеск весел о воду и голос Пита — он хочет подняться на борт первым. — Если есть какая-то опасность, я уверен, что справлюсь лучше всех, — заявляет он. — Даже не думай, — говорит ему Стид и первым начинает карабкаться по веревочной лестнице. «Если кого-то здесь и застрелят, то пусть это буду я», — думает он, но не озвучивает этого вслух, поскольку видит лицо Таракана, слегка позеленевшее от перспективы подняться на борт «Мести». В этот раз забраться не составляет особого труда, как это было в его первый раз, когда он только играл в пирата. Недели, которые он провел в море, работая вместе с командой, не прошли даром. На палубе его не встречает ни пистолет, ни заостренный конец меча, — только совершенно непроницаемая физиономия Иззи Хэндса. — Я, блядь, глазам не верю. — Всем привет! — говорит Стид, игнорируя не слишком тёплый приём от Иззи. — Вообще-то, я надеялся увидеть Эда… — Ну уж нет! — орёт Иззи, хватая Стида за грудки. — Даже, блядь, не думай, что сможешь просто продолжать здесь свои танцы после всего, что ты… Стид вырывается из хватки, намереваясь оттолкнуть Иззи от себя, и в этот момент дверь капитанской каюты открывается и на палубу выходит Эд. У Стида все слова как ветром выдувает из головы. Эд. Он заметно осунулся, и глаза у него припухшие, как будто он только что умывался — или недавно плакал. Линия его подбородка подчеркнута черной краской. Стид хотел бы пройтись по ней поцелуями. — Иззи, что за херня… — в этот момент Эд замечает Стида и смотрит на него, как на привидение. — Эд! — выдыхает Стид, и любовь, так откровенно прозвучавшую в его голосе, невозможно больше прятать, — боже, и как он вообще мог сомневаться в своих чувствах? Эд все еще реагирует очень странно. Он бледнеет как полотно, вскидывает руку, словно защищаясь, и вновь бессильно опускает ее. После чего отступает на шаг назад и встряхивает головой. — Тебя нет, — говорит он и смотрит сначала на Иззи, затем, не встретив его взгляд, на Клыка, который просто пожимает плечами в ответ. — Ты умер. — Это было просто наебалово, — у Стида дрожат губы, и Эд на миг бросает на них взгляд. Или Стиду лишь кажется — ну, он, во всяком случае, надеется на это, потому что помнит, как Эд смотрел на него там, на пляже, — он так много раз прокручивал тот день в памяти, что просто не может теперь ошибиться. — Я всё подстроил, — продолжает он. — Чтобы насовсем распрощаться с моей прежней жизнью. Чтобы быть с тобой… — Ты, блядь, умер, — Эд меняет курс и неуверенно делает шаг вперед. У Стида падает сердце, когда он понимает, что Эд не шутит. — Ты… Ты вернулся в свою маленькую удобную жизнь — и, блядь, умер! — Эд, я жив… — говорит Стид, протягивая ему руку. Эд ловит его за запястье и прижимает большой палец к точке, где отчетливо бьется пульс. На нем перчатки, так что они даже не соприкасаются открытыми участками кожи, и всё равно этот контакт заставляет что-то внутри Стида звучать подобно музыке. Стид позволяет Эду держать его запястье, позволяет ему услышать пульс. — Прости. Прости меня. Я жив. Это действительно я. Из груди Эда вырывается сдавленное рыдание, и все присутствующие на палубе делают вид, что не слышали этого. Стид не планировал ничего подобного. Он думал — предполагал, что в слухах о его смерти Эд сразу распознает наебалово. Ведь нельзя же всерьез воспринимать слова «подвергся нападению леопарда, а после был раздавлен выпавшим из окна пианино». Но, возможно, до Эда дошли какие-то другие слухи? — Я так долго искал тебя, неделями гонялся за тобой, и больше никогда тебя не оставлю, — Стид понимает, что нервничает и болтает слишком много, но просто не может остановиться — не теперь, когда Эд стоит прямо перед ним и смотрит так, будто один из них — или они оба — окончательно рехнулись. — Послушай, — торопливо продолжает он. — Я понял, что… Ну, то есть, я должен был понять это гораздо раньше, но… Мы говорили с Мэри, и ее слова заставили меня осознать, что я в действительности чувствую к тебе… — Ты вернулся, — говорит Эд. Он все еще держит Стида за руку, и его изумленные глаза так прекрасны, что Стид совершенно теряет голову. — Я и не уходил, — отвечает он. Ох. Напрасно он это сказал. Взгляд Эда становится жестким и отчужденным. Он выпускает руку Стида из своей и отступает. — Нет, — произносит он. — Нет? — Нет. И прежде, чем Стид успевает произнести одну из заготовленных фраз, над которыми думал в последние семьдесят два часа (вариант «Слухи о моей смерти сильно преувеличены» был неплох), Эд молча уходит в капитанскую каюту. Стид идет за ним, но его останавливает Джим. — Не сейчас. Дай ему время. — Что?.. — Ты облажался, — говорит Джим. — Дай ему время, иначе он просто убьет тебя. Похоже, это не шутка. — Джим?! Над бортом показывается голова Олуванде, и Джим бросается к нему быстрее, чем нож вонзается в мякоть апельсина. Все приветствуют друг друга и обнимаются. Оставшаяся часть команды перебирается с «Carpe Diem» на «Месть», чтобы обнять Джима, поздороваться с Айваном и Клыком и игнорить Иззи. Проходит несколько часов, прежде чем Стид понимает, что не видел ни следа Люциуса — и как раз в тот момент, когда он собирается разыскать его, тот сам возникает на палубе в сопровождении изрядно повеселевшего Иззи Хэндса. — Теперь это уже нихуя не моя забота, — говорит тот, толкая Люциуса к Стиду, и, не прибавив больше ни слова, снова исчезает в трюме, чтобы предаваться своим размышлениям или дуться на весь мир, или придумывать какие-нибудь гадости, на которые богата его извращенная фантазия. — Что это было? — спрашивает Стид, и Люциус только качает головой. — У меня строгое соглашение о конфиденциальности с моими пациентами, — говорит он с долей высокомерия. — Нет у тебя никакого соглашения, к тому же, ты просто ужасно хранишь секреты. — Только если я не замотивирован должным образом. — И чем тебя замотивировал Иззи? — М-м… Он угрожал, что убьет меня, что будет пытать и отрежет мне все остальные пальцы… В общем, стандартный набор, и… Эй, это что, Пит? Пит! Иззи говорил мне, что бросил вас всех умирать! Люциус повисает на своем дружочке, полностью игнорируя вопрос Стида: «Так что ты имел в виду, когда говорил о пациентах?». Они целуются, и, когда Пит опускает Люциуса обратно на палубу, первым делом спрашивает, что с ним случилось. — Ох, ну, Черная Борода выбросил меня за борт, — говорит Люциус, пожимая плечами. — Он… Что?! — Да не важно. И ты не поверишь, кто меня спас, — Люциус шепчет что-то Питу на ухо, и у того расширяются глаза. — Он даже не понял, что произошло. Решил, что я просто споткнулся! — и Люциус смеется. — Круто! — говорит Пит с восторгом. — Не могу поверить, что Черная Борода выбросил тебя за борт. Улыбка Люциуса немного тускнеет. — Он пытался убить меня, детка. — Я хотел сказать, да, он всех нас пытался убить, но сам лично — только тебя. — Ты это серьезно? — Я просто хочу сказать, что от меня исходит больше угрозы, чем от тебя, так что… — Он мне доверял! — Но со мной-то он дольше знаком! Так продолжается несколько дней. Дверь в каюту Эда — Черной Бороды — все это время остается плотно закрытой, оттуда не поступает никаких приказов, и даже Иззи сдается. За это время весь экипаж окончательно перебирается на «Месть» и разбирает «Carpe Diem» на запчасти. После этого они поджигают то, что осталось, устраивая своего рода праздничный костер воссоединения. Стид надеется, что пламени будет достаточно, чтобы вытащить Эда из его изоляции, но не тут-то было. И всё же, он пытается. Каждый день он стучит в запертые двери, садится на пол и рассказывает Эду обо всём, что с ним случилось, обо всех своих мыслях, о том пути, который он проделал, чтобы вернуться сюда. Рассказывает Эду о Мэри, о том, как дважды чуть не разрушил ее жизнь, и как, наконец, придумал, что сделать, чтобы они оба могли были счастливы. Он пересказывает Эду их разговор, во время которого он окончательно смог осознать свои чувства — и тяжесть своей ошибки. Он говорит о сожалениях и просит прощения столько раз, что сбивается со счету. — Я люблю тебя, Эд, — говорит он. — Мне жаль, что я так долго доходил до этого. Мне жаль, что я оставил тебя тогда, не сказав ни слова. Да, он любит Эда и будет любить его до конца своих дней, и Эд никогда от него не избавится — если только смерть не разлучит их. Эд ему не отвечает. (— А ты что скажешь, Джон? Есть какие-нибудь идеи по поводу моего нового имени? Джон, поглощенный ремонтом паруса, вздрагивает от неожиданности. — Ты о чем, капитан? — Мне интересны ваши соображения по поводу того, какое имя я мог бы теперь взять, — терпеливо повторяет Стид. Он надеялся, что этот вопрос получится решить за день, но, похоже, его ожидания не оправдаются. — Ох, ну… — Джон наклоняет голову и смотрит под ноги. — А что насчет Палубы… — Насчет палубы? Джон смотрит теперь вверх, щурясь на над головой. — М-м… Я про имя. Как насчет имени Палубман… Парус. Палубман. Палубман Парус! — Не так уж плохо, — говорит Стид, имея в виду: совсем неплохо для человека, который просто называет первое, что увидит, и пытается сконструировать из этого какое-то имя. Джон усмехается. — Или, — продолжает он. — Может, Флаг? Испанец… Флотский… Флаг!» — Думаю, это уже перебор.) Похоже, на этом корабле абсолютно все влюблены и счастливы. Олу и Джим едва могут расцепить руки, Французик и Крошка Джон ухмыляются всякий раз, когда ловят взгляды друг друга, Люциус и Пит вернулись к своим обычным практикам — в кладовой, в вороньем гнезде, в комнате отдыха, — серьезно, они могут делать это везде. На корабле так часто хлопают двери и слышится «Оу, простите», что Стид в конце концов вынужден собрать команду для обсуждения специального знака, который предписывает не открывать дверь. Собрание проходит при стопроцентной явке — исключая только Иззи, который со словами «Кто-то же должен управлять этим чёртовым кораблём?» уходит за штурвал. Но Стид замечает, что с капитанского мостика Иззи внимательно прислушивается к их обсуждениям. Так что показным равнодушием тут никого не обманешь. — У нас-то уже есть система обозначений, — ворчит Джим. — Просто разуйте глаза. — Похоже, что старая лента для волос на двери может показаться некоторым из нас не слишком заметной, — говорит Стид. — Итак, будут другие идеи? Джон поднимает руку. — Да! Джон? — А что делать, если нам хочется, чтобы другие люди могли открыть дверь, если хотят того же самого? — Да, — поддерживает Таракан. — Речь о том, что иногда мы не против, чтобы еще кто-то присоединился, понимаешь? — Боюсь, я не вполне… — Нет-нет, что это ты задумал? — вмешивается Люциус. — Мы, возможно, не захотим, чтобы они присоединились… — Но, может, нам просто захочется дать знак: «Мы не против, если вы посмотрите на нас», — продолжает Пит. — А уже после небольшого просмотра — как знать к чему это приведет? Но взаимный комфорт здесь прежде всего, — договаривает Француз, а остальные понимающе кивают. — Ну ладно, отлично, — сдается Стид. — Выходит, нам потребуется своего рода… Многоуровневая система знаков. Самый очевидный вариант — цветовые сигналы. Тем более, что у них на борту достаточно тканей — трофеи с ограбленных кораблей. На этом же этапе возникают споры о количестве уровней: Люциус разрабатывает не менее десяти, Француз считает, что хватит и двух. В конце концов, они останавливаются на трех обозначениях: синий для «отъебись», красный для «зайди и возьми сколько нужно» и красивый сиреневый для «можно открыть дверь и смотреть, но без рук, если только мы сами не попросим тебя трогать, — как пойдет». Заседание закрыто, и Люциус поднимается к штурвалу, чтобы обсудить что-то с Иззи, вместо того, чтобы сразу же вместе с Питом начать внедрение новой системы знаков. Стид уходит. Он хотел бы взломать систему — да и еще много что хотел бы, сказать по правде. Прежде всего, он хочет уложить Эда на атласные простыни и… И выяснить, наконец, чем занимаются все остальные в этой плавучей коммуне свободной любви. Он мало что знает обо всём этом — весь его сексуальный опыт сводится к нескольким ночам с Мери, когда его едва хватило в полной темноте немного задрать на ней ночную рубашку. Ох… Теперь Стид представляет Эда в ночной рубашке. Да, что насчет того, чтобы освобождать Эда из этой рубашки, расстегивая пуговку за пуговкой и покрывая поцелуями его тело?.. Но Эд не хочет этого. Эд не хочет вообще ничего. Ему не нужны ни извинения, ни слова любви… Он не хочет даже стоять со Стидом на одной палубе — пока Стид тут воображает себе, как разложит его на шелковых простынях. Может быть, просто уже слишком поздно. Стид всегда опаздывал, — оказывался не в том месте, не в то время, не в том чертовом теле, не в форме — что бы он ни делал. Он впервые задается вопросом, имеет ли его любовь к Эду какое-то значение, и что еще он мог бы сделать, чтобы рассказать ему о ней. Ведь в этом всё и дело: любовь не исчезает сама по себе, даже если она нежеланна. Он не может просто выключить её, не может погасить, как пламя свечи, — она каждый день напоминает о себе жжением в груди, там, где на коже Стида красуется этот непонятный, бесформенный водяной знак. Все казалось намного проще, когда он разыскивал Эда. Для него не существовало океана, настолько широкого, чтобы удержать его от поисков, или монстра, которого он не смог бы убить. Он бы встретился с целым легионом Бэдминтонов — и посмотрим, сколько бы их осталось, если бы в финале его ждал Эд. Итак, он пересек океан. Он боролся со своими собственными демонами. И, даже если сейчас появится еще один Бэдминтон, Стид готов разобраться с третьим из трёх. Единственное, что разделяет теперь их с Эдом, — просто-напросто дверь из розового дерева, с латунной инкрустацией, с потертостями у основания и царапинами на ручке. И сколько бы раз Стид ни постучал, эта дверь не открывается. (— Капитан. Пуговка подходит к нему после того, как «Carpe Diem» успешно обогнал испанский фрегат. Пусть эта шхуна некрасива, но это очень быстрая маленькая бестия. — В чем дело, мистер Пуговка? Чем могу быть тебе полезен? — Я только что придумал для тебя новое имя, — с гордостью говорит Пуговка и изрекает какую-то непереводимую игру слов. — Это что было? Имя чайки? — спрашивает Стид озадаченно. — Чайки? О, нет, это имя сына сестры кузена моего отца! — А, понятно, — Стиду на самом деле совершенно ничего не понятно. — Э-э… Приму к сведению). Проблема в том, что вы не перестаете быть пиратами, даже когда милые домашние глупости происходят на палубе вашего собственного корабля. Остаются рутинные дела: уборка, починка парусов, сбор апельсинов. Есть вещи и поважнее: корабли, которые нужно грабить, английский флот, встреч с которым следует избегать, потому что, хотя технически Стид Боннет и мертв, но оказывается, что военно-морской флот на самом деле не простил Эда за то, как он вертел их вместе с их «Актом благодати». И через две недели после того, как Стид и компания возвращаются на «Месть», корабль под английским флагом возникает по правому борту от них. — Готовьте пушки, — говорит Черная Борода, наконец-то появляясь на палубе. — Захватим их. Экипаж переглядывается — захватить их, серьезно? Но Иззи уже отдает приказы, Клык и Айван делают, что велено, и остальная команда, включая Стида, присоединяется. Поначалу всё идёт не так плохо, как думал Стид. При первом пушечном залпе «Месть» врезается в правый борт англичан. На их орудийной палубе вспыхивает пожар, который вынуждает моряков карабкаться вверх. Айван, Клык, Иззи, Пит и сам Эд бросаются на абордаж, уничтожая офицеров и сгоняя матросов в небольшие группы. Стида как будто что-то толкает — не успев понять, что делает, он перепрыгивает на палубу английского корабля, чудом ухитрившись не подвернуть лодыжку и не напороться на собственный меч. «Я просто присмотрю, чтобы всё было в порядке», — говорит он себе, стараясь не обращать внимания на какое-то невероятное внутреннее напряжение, которое подсказывает ему, что-то идёт не так. Он только хочет убедиться… И довольно быстро обнаруживает источник своего дурного предчувствия: английский капитан появляется из своей каюты, достает пистолет и целится прямо в Эда. — Эд! — кричит Стид. — Эд, берегись! Но на палубе царит хаос, крики и звон стали, и Эд его не слышит — он слишком занят, поскольку отбивается от двух моряков одновременно. Стид с криком бросается к нему, — и наконец Эд замечает, но уже поздно — раздается звук выстрела. Всё, что Стид успевает сделать — оттолкнуть Эда в сторону, и в этот момент боль пронзает его грудь. Страшный звон в ушах — он знает этот звук — так звенело, когда выстрелил Чонси, — да, но теперь пуля попала в него, не так ли?.. Он чувствует, как его голова ударяется о палубу и подносит руку к глазам, — вроде, они на месте. Всё так странно — совсем не похоже на то, как он представлял себе — если вообще когда-нибудь представлял себе… У него что-то мокрое на руках, но он не думает о том, что это может значить — его отвлекает крик, он пытается понять, кто кричит… Небо над ним бескрайне голубое, и он разглядывает облака, и совсем не думает о боли, которая распускается в его груди, прямо у сердца, над которым на коже начертан его бесформенный водяной знак… Знак, которого однажды коснулись пальцы его любимого, — и после этого Стиду стало неважно, что скрывается за этим знаком, ведь у него появился тот, кто… Тот, кто сейчас наклоняется над ним, закрывая ему вид на небо. Он сам сейчас словно капля. Стиду хочется засмеяться и сказать: вот ты где. — Стид… — Эд лихорадочно тянется к нему и сразу отдергивает руки, как будто не может решить, позволено ли ему касаться. — Стид, ты просто… Ты, нахуй, чокнутый. Ты понимаешь, что сделал? — Мне пришлось, — отвечает Стид. Разумеется, он всё понимает, но ни на что другое у него не было времени. Решение закрыть Эда собой оказалось самым простым и самым правильным в его жизни. — Я люблю тебя, — добавляет он. Он говорил это много раз, и каждый раз Эд его не слышал. Ну, сейчас-то он слушает. — Молчи, — отвечает Эд. Он плачет, и это должно значить что-нибудь важное про них двоих. Во всяком случае, Стид надеется на это. Может, Эд не любит его, потому что Стид всё испортил, — но всё-таки, он рядом. И его лицо… Его взгляд… То, как поспешно он срывает с себя куртку… Стид может видеть теперь его грудь и знак, которого там не было прежде. Эдвардс. (— Я тут подумал, — говорит Стиду Олуванде после очередного дня неудачных поисков. — Если ты выбираешь новое имя, это должно быть что-нибудь важное. Не просто какая-то рандомная ерунда, которую тебе предлагает кто-то из нас. Стид кивает, всё ещё неотрывно глядя в подзорную трубу. Имя — это ведь действительно важно? Хотя он никогда особо не задумывался об этом прежде. Родители дали ему имя, которое должно было сохраниться за ним до конца его дней. Но так бывает не у всех. К примеру, Мэри сменила фамилию, когда вышла за него — священник буквально парой слов за четверть часа превратил ее из Алламби в Боннет. Это был бренд — теперь общество знало, кому именно она стала принадлежать. Стид усмехается: вдова Боннет теперь не принадлежит никому, кроме самой себя, и ее имя это подчеркивает. Но Стид не похож на Мэри. Он не думает, что принадлежать кому-то настолько ужасно. Особенно когда речь идет о ком-то определенном. Понимание приходит к нему с разливающейся по сердцу нежностью, с солеными брызгами морской воды. — Ты прав, Олу. — О, ну, я рад. — И я точно знаю, какое имя подходит мне идеально). Он мог бы рассмеяться от счастья, если бы у него еще оставались на это силы. Эдвардс, капитан Эдвардс — вот какое имя он себе взял. И теперь оно — на груди у Эда, вьется поверх его сердца, как серебряное кружево… — Это я, это… Я… — пытается сказать Стид, но голос его так тих, что Эд, похоже, не слышит. Внутри себя Стид улыбается — и вспоминает о поцелуе на пляже, на закате солнца, и об обещании, которое они скрепили тем поцелуем. Эд прижимает свою куртку к груди Стида — пожалуйста, не уходи, останься со мной, только не снова, боже — и Стид хотел бы утешить его, но в нем не остается больше ни слов, ни сил. Вместо этого он протягивает руку, чтобы прикоснуться к водяному знаку на груди Эда, чтобы ощутить его реальность под пальцами. От его прикосновения на серебристых буквах появляются пятна крови, и… Ох, это его кровь, верно. — Я твой, — пытается сказать он: Эд должен понять, что означают эти буквы. Но боль окончательно завладевает им. В него не стреляли прежде, и всё-таки, есть что-то узнаваемое в этом ожоге — какое-то отдаленное воспоминание вспыхивает и ускользает из мыслей, так же, как как тепло кожи Эда — из-под пальцев. Ощущение солнечного ожога расходится по его груди, собираясь над сердцем. Прямо там, где Эд сейчас давит, пытаясь остановить кровотечение. — Я — твой, — повторяет Стид, и, если он умрет именно так, — пусть. По крайней мере, Эд здесь, рядом с ним, и на губах у Стида — два самых лучших слова, которые он говорил кому-нибудь в своей жизни.