In vene veritas.

Дом двоюродного дедушки Стэнли был на отшибе и без того нелюдного города. Он представлял собой выбеленную коробку с черной невысокой крышей, от которой отваливались черепицы, с большими окнами, в которых не было даже занавесок. Диппер ужаснулся, не представляя, что могло случиться с дядей Стэном после... того, что было больше месяца назад. Зайдя в болтающуюся на нижней петле калитку, Диппер осторожно прошёл к крыльцу дома, почему-то ощущая себя преступником. На часах молчаливые десять утра. Улица — сплошная пустыня, уходящая на развилке в степи и низкорослый лес. Небо давило особенно сильно, наседая на плоские крыши и редкие деревья. Сильный северо-западный ветер приносил тихоокеанскую сырую морось. Отвратительная погода для отвратительного человека, и кто этот человек — решать не Дипперу. Постучавшись в дверь, так как звонок был вырван с проводами, Диппер замер, не зная, чего ожидать. Внутри послышались тяжёлые шаги, шебуршания, шелохнулась створка дверного глазка и после дверь открылась, являя свету Стэнли Пайнса. Диппер сидел на неуютной, холодной кухне, пока на плите похрапывал чайник. Дядя ушёл в комнату, чтобы принарядиться по случаю гостей, почему-то очень сильно обрадовавшись своему внучатому племяннику. Он начал расспрашивать Диппера о Мэйбл, школе, родителях, о тусовках и сигаретах, о причине его внезапного приезда, извинился за грязь и кучу бутылок на кухонных тумбах. А после часто заморгал, говоря, что Диппер становится сильно похожим на Форда и по характеру, и по внешности. Потом дядя хлопнул себя по лбу, осознавая, что мальчик похож и на него самого. — А если родители запалят? Что предпримешь? — Как получится, — пожал плечами Диппер. — Думаю, меня закроют в комнате и заколотят дверь досками. — Да уж, — присвистнул Стэнли, поправляя ворот белой рубашки. — Я думал, ты сопля, а ты вон какой растешь! Прям как я когда-то. Он замолчал слишком неловко для того человека, кем являлся. Под его глазами темнели мешки усталости, широкий нос — наверное, их единственное различие с Фордом — нервно вдыхал воздух, щетина уже переходила в бороду, а всегда грубые, мускулинные черты лица сейчас навевали тусклое сожаление. Стэнли Пайнс угасал с каждым днём всё сильнее и сильнее, потому что огромный кусок его жизни навечно уснул. И Стэнли, видимо, тоже очень хотел навечно уснуть, потому что его ввалившиеся глаза смотрели на Диппера так потерянно, что хотелось плакать. У мамы был такой же взгляд. И у него, Диппера, скорее всего тоже. И отчего-то родство со Стэнли сейчас ощущалось сильнее, чем когда-либо. — Как ты, дедушка? — мягко спросил Диппер. — Дедушка? А как же «этот старый морщинистый пердун»? — дядя постарался насмешливо усмехнуться, даже выпятил грудь вперёд, как делал всегда, но стушевался. — Плохо, парень. Стыдно признавать, но очень плохо. — Всё нормально, — поспешил заверить. — Я понимаю тебя. Стэнли неохотно улыбнулся. — Форд он... Знаешь, как бутылка хорошего виски. Вроде понимаешь, что лучше не трогать это, разве только по праздникам, но всё равно хочется. Я всё пытался держаться от этого психа подальше, со всеми его приключениями и науками, но не мог без него. Всё держал у себя в голове образ мальчишки, с которым мы больше пятидесяти лет назад строили парусник... Да, парусник на пляже Битых Стекол... Диппер слышал всю боль, которую Стэнли старательно запихивал в глубь себя, надеясь, что так будет легче, но осознание безуспешности уже отражалось на его лице. — В какой-то момент он завалился ко мне домой, после стольких лет молчания. Сначала он вычеркнул меня из своей жизни, став тупым ботаном, а потом попросил позволить перекантоваться ему пару месяцев. И ведь я, идиот, позволил! Позволил разводить здесь какие-то шабаши, позволил превращать свой дом в астрономическую станцию. — Стэнли утер лицо ладонями и усмехнулся самому себе. — Потом он исчез. А потом появились вы с Мэйбл, и снова появился этот придурок. Твоя мать, в надежде, что этот нерадивый родитель больше не потеряется, стала отправлять вас к нему. Я говорил Форду, чтобы он не смел втаскивать вас в свои эксперименты, потому что знал о твоей одержимости космосом и его желании передать свои знания, — Диппер нервно сглотнул. Стэнли не был против науки, Стэнли был против учений своего брата. — Говорил, что если детишки привяжутся к нему, а потом он исчезнет, то я его из-под земли достану... — И он все же исчез. И его действительно придётся доставать из-под земли, — улыбка Диппера высветилась ломаной линией. По спине мазнул холод. Они оба замолчали, уставившись мимо друг друга, в полной степени осознавая утрату, до этого тщательно пресекаемую уговорами о том, что всё не так плохо. Но Стэнфорд Пайнс на самом деле умер больше месяца назад, и отпираться от этой правды сейчас — бессмысленно. Дипперу стало душно. Он извинился перед дедушкой и вышел на улицу, пока Стэнли взглядом прожигал в столе дыру. Вода в чайнике начала медленно остывать. В Доррисе было особо некуда идти, а почти равнинная местность не представляла возможность спрятаться где-нибудь в парке и завыть волком от отчаяния. Диппер послонялся по улицам в поисках хотя бы уединенной скамейки, но в итоге нашёл только поросшие жёлтой травой ступеньки, ведущие к полусухому пруду, скрывавшемуся за низким кустарником от нежелательного внимания. Диппер сел на потрескавшийся от времени камень и уткнул лицо в колени. Я его потерял. Его больше не будет. Никогда не будет. Невидимая боль снова вылезла из глубины, снова врубила на максимум механизм четвертования мыслей, снова вывернула наизнанку всё вокруг, заставляя Диппера почувствовать себя уязвимым, одиноким и жалким существом в бесконечности бытия. У него больше не было ориентира в виде Форда. И без него он совсем потерялся. — Хотели найти что-то полезное, а в итоге нашли только тему для самокопания. Так держать, Сосна! — мрачно отозвался Билл, устало присаживаясь рядом на ступеньки. — У меня вместо сердца сейчас ебучая дыра, — тихо произнёс Диппер. — Понимаю, Сосна. Правда понимаю. — так же тихо ответил Билл. Диппер глубоко вдохнул и выпалил, ощущая, как глаза зарезали слёзы: — Дедушка любил меня за то, что я просто был. Он всегда был на моей стороне, он слушал то, что я говорил, он рассказывал мне обо всём, что я спрашивал. Он спасал меня от мамы, он спасал меня от школы, он спасал меня от всего, блять, мира. Я... бля, как же мне хочется спросить у него, что мне делать. Как помириться с мамой, Мэйбл, отцом, как перестать чувствовать себя тряпкой, как перестать ощущать себя извергом из-за тупорылого Зака. Блять, он бы точно ответил, — Диппер зажмурился. — Он бы не проигнорил меня, Билл. Но он умер и больше никогда ничего мне не расскажет. А я остался тупым и слабым дерьмищем, которое без него ничего не стоит. — Ты не тупое и не слабое дерьмище, Сосна, — спокойно прервал его Билл. — Ты заставил меня думать о контракте с Бетти. Диппер судорожно выдохнул, стараясь втянуть обратно слёзы. — Она так относилась ко мне... я, наверное, не знаю таких слов. Ричи смотрел на меня, как на энциклопедию и как на собственные успехи в науке, Форд — как на подопытного кролика, а Бетти... — Билл замолчал, пытаясь подобрать слова. — Кажется, я был ей по-настоящему нужен. Я постоянно думал о том моменте, когда сказал ей, что условия выполнены. Помню, что казался себе самым хитрым и гениальным созданием, но сейчас понимаю, насколько это жалко выглядело со стороны. И... да, мне действительно стоило помочь ей и её внуку. Вот что ты сделал со мной, Сосна. Такими темпами мозгоправства я превращусь в космическую сентиментальную пыль. Билл закатил глаз, когда Диппер отмахнулся от него. — Понятно, посыла не понял. Сосна, ты настолько заморочистый, но при этом искренний и уверенный в своей правоте, что хочется над тобой думать. Форд не ругал меня за мои поступки, потому что принимал это как данность, как мою природу. А ты... постарался разглядеть во мне что-то хорошее и увидел во мне светлое начало, наверное? Диппер криво усмехнулся: — Тот случай был всего лишь подростковой жаждой справедливости. — Гаденыш, не порти мне впечатление о себе же! Я пытаюсь тебя поддержать! — Оу, — понимающе протянул Диппер, чувствуя, как губы расползаются в улыбке. — Это очень мило, правда. Спасибо, что ли? — Да не за что, — раздраженно буркнул Билл, скрестив ниточки рук на передней грани, но в следующее мгновение снова став непривычно серьезным и тихим: — И да, о потерях... Когда я осознал, что никогда больше не смогу посмотреть на Вселенную и почувствовать космос, я понял, что вся та нелегальная энергия, которой так гордятся иллюзионисты, того не стоит. Свобода, Диппер, — это было самым важным для меня. И её у меня больше нет. Мне казалось, что меня разорвет на части от этой вашей боли и, еб твою галактическое ядро, обиды на самого себя. Я чувствовал себя самым жалким и чмошным во всём мире, а потом ещё и ты со своими подростковыми закидонами. И всё, понимаешь, всё перевернулось и стало той самой зеркальной Вселенной. Я как будто начал по-другому видеть мир, как будто меня поставили по другую сторону без каких-либо объяснений. Я просто потерялся. И в моём «сердце» до сих пор эта дыра потерянности. Мою свободу никогда уже не вернуть. Но знаешь, Сосна, лучше не останавливаться пытаться что-то сделать, потому что исхода два: либо дыра превратится в TCI* и засосет тебя, либо она зарастёт и останется маленьким шрамом. — Билл уставился на тёмно-серый пруд. — Мои шансы на то, чтобы не стать космической пылью малы, но они есть. А твои шансы вылечить беды с башкой и зажить, наконец-то, для себя, а не для проблем своих родных, намного больше, чем тебе кажется. Так что ты не дерьмище, Сосна. Диппер смотрел на Билла всё то время, что он говорил. На то, как слабо подсвечивались грани при каждом произнесенном слове, и как они погасали на молчании. На то, как до этого бездушный глаз Билла, который, казалось, всегда заглядывал в душу, сейчас выглядел почти человеческим и спокойным, с бликом боли где-то на краю. Его голос не дребезжал и не разрезал воздух, а мерно плыл над тёмной гладью пруда. Дипперу стало прохладно, но именно так, как и должно быть октябрьским днём у воды. С плеч осторожно свалился груз. Билл говорил что-то ещё, что-то поддерживающее и успокаивающее, и Дипперу хотелось ему верить. Верить, что они со всем справятся, что всё ещё наладится. С Биллом было иррационально безопасно и умиротворенно, как будто он самый близкий человек — треугольник — на планете, которому нестрашно доверить самое важное и тайное. Диппер чувствовал себя с Биллом так же, как когда-то с Фордом. Но если дедушка был для него укрытием, навесом от всех бед, то с Биллом хотелось стоять наравне и встречать все неприятности лицом к лицу. «Класс, я — сумасшедший, который в демоническом треугольнике нашёл себе психотерапевта.» — Диппер хмыкнул про себя, через секунду нервно дергаясь от звонка телефона. На дисплее высветилось холодное «Мама».