Karkata Inti

Что разбило Джону сердце, так это широко распахнутые глаза, которыми Каркат посмотрел на него на следующий день, когда тот пришёл вновь навестить его. Неужели он не знал, что Джон всегда держит свои обещания? Ну да, Каркат был тот ещё козёл, но при этом козёл одинокий, а Джон при этом всегда был готов помочь нуждающимся — или хотя бы попытаться. — Я принёс карты, — сказал он, вытаскивая коробочку из кармана. Каркат подуспокоился и вернулся к своему обычному, как полагал Джон, настрою, хотя он не упустил слабый проблеск надежды в его глазах. — Мне их отдала Вриска, моя подруга! Сказала, что это её старенькая счастливая колода. Он протянул упаковку Каркату. Тот осторожно взял её в руки и внимательно осмотрел, словно ювелир, изучающий особенно интересный драгоценный камень. — Выглядит как обычная колода карт. Она что, поколдовала над ней какой-нибудь фее-вуду-магией и гордо сочла её счастливой? — Феи и вуду никак не связаны между собой! Но вообще да, ты близок к правде, — согласился Джон. На этот раз Каркат просто молча шагнул в сторону, чтобы впустить Джона в палату, не ворча и не ругаясь. Он и за весь их диалог ни разу ничего не буркнул; Джон посчитал это наглядным признаком прогресса. — Зато я более чем уверен, что нам придётся хорошенько поколдовать, чтобы научить меня играть во что-либо кроме гоу фиш. Каркат развернулся и промаршировал к кровати. На нём был надет всё тот же глупый тёплый свитер и те же самые джинсы, в которых Джон видел его вчера и для которых он был непропорционально маленький и худой. Но когда Джон взглянул на его волосы, он не увидел ни капли грязи — только идеально чистые, пускай и спутанные, каштановые пряди. Хм. Может, у Карката просто не было другой чистой одежды? Почему он вообще об этом думал. Каркат подошёл к прикроватной тумбочке и распахнул дверцу. — Только дай я подготовлюсь сначала, окей? Если уж мне и придётся сидеть с тобой в этих четырёх стенах в течение угодного тебе промежутка времени, то пускай мне хоть физически не будет плохо. — Плохо? Блин, то есть, у тебя что-то сейчас болит? — Да не волнуйся, это так, чисто мужицкая боль, которую чувствуют все, кто ни разу в жизни не целовался с девушкой, — Каркат бросил свирепый взгляд на Джона. — Естественно болит, дурень ты первостатейный! На случай если это для тебя так неочевидно, болеть раком по ощущениям весьма хуёво! Единственное, что Джон смог сделать, это пропищать ему в ответ тихое «оу». Он почувствовал, как от стыда к щекам прилила кровь, и сумел просидеть молча, пока Каркат выстраивал маленькую армию из пузырьков с лекарствами на поверхности тумбочки. Он вытряс из каждого пузырька по таблетке себе на ладонь, закинул в рот и проглотил, даже не удосужившись ничем запить. Джон распахнул рот: — Ты как это сделал? Когда я пытаюсь принять хотя бы одну таблетку, мне приходится чуть ли не целую бутылку воды выпивать! Каркат пожал плечами и отправил свою маленькую армию обратно в тумбочку. — Была нехуйственная возможность попрактиковаться. Итак. Карты. Давай их сюда. Джон расплылся в улыбке, обрадовавшись смене темы: — Предлагаю начать с гоу фиш, раз уж ты знаешь, как в неё играть. Почему бы и не начать с лёгкой победы для Джона. У Карката не было ни одного шанса в игре против самопровозглашённого короля гоу фиш. Спустя десять минут победа с огромным отрывом была за Каркатом. Самодовольно улыбаясь, он провёл рукой в показательном жесте над несколькими стопками карт, аккуратно сложенными на его стороне кровати. — Похоже, я выиграл. — Ставлю всё или ничего, — проговорил Джон. Ученик не мог превзойти учителя. Он не был готов так просто расстаться со своей короной. — Мы без ставок играем, идиот. — Да всё равно! Требую реванш. — Ну держись, утырок, — практически ласково проговорил Каркат. По крайней мере, так могло показаться, если хорошенько напрячь уши и воображение. Тяжеловато было превратить такое слово, как «утырок», во что-то ласковое. Спустя три одержанных над Джоном победы подряд стало ясно, что тот просто-напросто не мог обыграть Карката в гоу фиш. Все лавры были его. Джон так не хотел передавать свою корону, но пришло время сделать это. Может, однажды он снова получит её обратно, обыграв нынешнего победителя в следующем могучем турнире. Но ведь существовал как минимум миллион других карточных игр, в которых Джон мог победить — оставалось только выбрать самую подходящую. Они попробовали поиграть в Войну, но Каркат решительно запутался в правилах игры. В итоге всё закончилось тем, что он утопал в ванную, где сидел и дулся целых десять минут. И отказывался выходить, пока Джон не пообещал, что не будет смеяться над тем, насколько отстойно играет Каркат. В Слапджеке Каркат оказался неплох. Даже, пожалуй, слишком уж неплох. Реагировал он поразительно быстро, и ударял так, что будь здоров. Джону уже не хотелось притрагиваться к колоде после того, как Каркат трижды хлопнул его по руке — да так сильно, что тот чуть не закричал от боли. Джон никогда бы не подумал, что от какого-то дурацкого хлопка по руке вообще могло быть так больно. И никогда бы не подумал, что его рука умеет так ярко краснеть. (Он чувствовал себя жутко виновато, когда в свою очередь хлопал Карката по руке и видел, как его лицо кривится от боли.) Пробовали они поиграть и в Двадцать Один. Если со Слапджеком дело пошло в гору, то с этой игрой оно отпустило тормоза и стремглав помчалось вниз: было не просто забавно наблюдать за тем, как ужасно играл Каркат — было уже больно на это смотреть. И, к несчастью для обоих, так оно было с каждой другой карточной игрой, какую они только пробовали. Каркат был либо безумно хорош, либо настолько плох, что Джон снова и снова открывал для себя непривычное ему доселе чувство испанского стыда. Надежды уже, казалось, не было никакой, пока Джон не вспомнил об одной игре, в которую не играл уже целые годы. — А мы уже пробовали Крейзи Эйтс? Каркат поднял на него взгляд, почему-то не такой пронзительный, к какому Джон успел привыкнуть. — Это ещё что такое? Некая танцевальная вечеринка для слабоумных? — Игра же карточная, ну. — Ох, ну простите, что я не такой охуительный всезнайка по части карточных игр, всё же этот титул принадлежит исключительно тебе, — проговорил Каркат, презрительно глядя на Джона. Тот закатил глаза. — Да, да, понял. Так давай попробуем! Это любимая игра моей подруги Вриски. — На кой хуй ты делишься со мной каждой мельчайшей подробностью о своей жизни и об этих унылых ослах, которых ты так лестно для себя называешь друзьями? — внезапно напал на него Каркат, хватая подушку. Он подложил её между своей спиной и стеной, затем сложил руки на груди, согнул ноги в коленях и принялся наблюдать за тем, как Джон раскладывает карты. — Просто так, для поддержания беседы. — Когда стало ясно, что Каркат не собирается ему отвечать, Джон продолжил: — Думаю, вам стоит познакомиться друг с другом! Тебе бы понравилась Джейд. А вот Роуз, Дейв и Вриска… ну, может, вы могли бы стать ненавистодрузьями? Каркат фыркнул. — Ты буквально только что выдумал эту херобору, не так ли. — Да-сь! Сколько бы она ни хвасталась и ни приукрашивала, Вриска на самом деле вовсе не была везучей. Процентное содержание разбитых зеркал и чёрных кошек в её организме было выше, чем процентное содержание воды. Сколько бы она ни вешала на себя и на своих друзей всяких талисманов удач, они никогда не были эффективны. Вриска, по её словам, была «просто рождена играть в Крейзи Эйтс!», пускай она и была абсолютно кошмарна в ней. Тем не менее, в случае с Крейзи Эйтс что Каркат, что Джон справлялись неплохо. Не то чтобы они были очень уж хороши, но это была первая игра, в которой силы были более-менее равны. По крайней мере теперь у них не было причин препираться насчёт того, кто из двоих хуже умеет проигрывать. — Может, расскажешь мне о своей подруге, Каркат? — спросил Джон в надежде узнать об этом парне немного побольше и заполучить новую тему для разговора. Он пока что не хотел называть Карката своим другом. Джону было ясно, что их общение ещё не достигло того уровня. Даже «знакомый» звучало слишком щедро. Он понимал, что Каркат был не из тех, кто называет людей своими друзьями просто так, и Джон хотел поступить с ним так же. Каркат сжался в комок, обнимая колени и утыкаясь в них лицом так, что Джон теперь видел только лишь макушку взъерошенных тёмных волос. Он выглядел таким хрупким. Словно стоило бы кому-то приоткрыть окно всего на миллиметр, и Каркат тут же бы разбился от малейшего дуновения ветра. — Тебе-то что с того? Что, пытаешься узнать каждую мельчайшую подробность моего жалкого существования, чтобы потом пойти задокументировать всё это дело в каком-нибудь хуёвом скрапбуке и засыпать, рыдая с ним в обнимку? Джон не смог сдержать смеха. — Да ну нет! Скрапбуки — это вообще тупо. Мне просто интересно было. Каркат не шелохнулся, что заставило Джона начать волноваться. — Эй. Всё ок? — Да, просто чувствую себя херово, как обычно. Обезбол не действует, — ответил Каркат. Он сжался ещё сильнее — невероятно маленький комочек с чуднó топорщущимися локтями. — Ох, эм… Мне, наверно, стоит уйти..? — Её зовут Терези, — проговорил Каркат, перебивая Джона. Голос звучал глухо из-за того, как он уткнулся лицом в коленки. — Она, типа, моя лучшая подруга. Джон так и подозревал, что Каркат пока не хотел расходиться. — «Типа»? — Раньше у меня был круг общения побольше, но, скажем так, бывает довольно тяжело сохранять друзей в своей жизни, когда ты само воплощение великой чёрной дыры хвори и отчаяния, которая проглатывает любое мало-мальски близкое к приятному чувство. Так что, полагаю, ей достался печально известный и высоко нежеланный титул лучшего-потому-что-единственного друга. Джон не знал, что на это ответить. С Каркатом тяжело бывало ладить, да, но чёрная дыра отчаяния и всё такое? Ещё чего. Только он не был уверен, что может озвучить эти мысли и не прозвучать при этом как круглый идиот. Джон закусил губу и, подавив вздох, решил попробовать сменить тему на что-то повеселее: — Как бы ты описал Терези? — Вечно громкая. Противная. Для неё всё в этом мире просто одна большая шутка. — Звучит как не очень хороший человек. — Звучит как охуительно замечательный человек, так что захлопни пасть, Эгберт, пока я не захлопнул её тебе сам, — внезапно сорвался Каркат. Джон поднял руки в жесте мира. — Окей, боже! Не хотел оскорбить твою девушку, господи. Успокойся. — Не девушка она мне, ослина. Я только что сказал, что она моя лучшая подруга, невыносимый ты идиот. Как вообще можно перепутать эти два понятия? — Ну стоит мне хоть что-то о ней сказать — ты сразу на меня кидаешься! — Так потому что ты оскорбляешь человека, не будучи с ним даже знаком! Как тебе только удаётся каждый день ориентироваться в этом запутанном лабиринте социальных интеракций и не натыкаться виском на дуло пистолета в руках кого-то, кто решил освободить наконец эту вселенную от страданий? — Вот видишь? Снова кидаешься! — парировал Джон, яростно жестикулируя вскинутыми в воздух руками. Каркат совсем немножко нарушил свою грустную позу крохотного комочка, ровно настолько, чтобы у него появилась физическая возможность бросить свирепый взгляд на Джона. — Ну а каково было бы тебе, если бы я начал поливать говном твоих друзей, сам не зная их! Вот Вриска, да? А если я назову её одним большим мешком соплей и вдобавок решу, что этот мешок обёрнут жирной, прыщавой плёнкой вместо кожи, хотя даже ни разу её в глаза не видел? — Тогда мне придётся познакомить тебя с моим кулаком. Вот это Мэтью, — сказал Джон, подняв свою ведущую руку, сжатую в кулак. Большим пальцем наружу, прямо как учил его Дейв. Целься в горло, не в нос, советовал он. — Скажу что-нибудь типа: «Эй, Каркат, кажется, у Мэтью в тебя краш». А затем вдарю тебе. — Именно. Если бы по ощущениям мои кости не были готовы расплавиться и вытечь прямиком из моего тела в любую секунду, я бы прямо сейчас поступил так с тобой. Скажи, блять, спасибо, что ещё можешь дышать. — Хорошо. Мне жаль, что я оскорбил твою лучшую подругу, которая вовсе не является твоей девушкой. Я даже использовал слово «жаль», так что это самое что ни на есть официальное извинение, — пояснил Джон с хитрой улыбкой. Он был вынужден признать, что доставать Карката было довольно весело. Единственная проблема заключалась в том, что он не знал разницы между слегка раздражённым Каркатом и в самом деле уязвлённым Каркатом. Джон надеялся, что сейчас имел дело с первым из двух. Хотя, опять же, Каркат чувствовал себя действительно плохо, поэтому если он сейчас был действительно рассержен, то в этом не было ничего удивительного. Хм. Возможно, Джону стоило быть более чутким. — Ты всегда такой тупой или просто пытаешься меня сегодня выбесить с прямо-таки завидным усердием? — Второе. — Тогда прекрати. — Но ты забавно бесишься! — Джон слепо пытался нащупать какое-нибудь другое оправдание, что-нибудь, что звучало бы менее тупо. — Кроме того, разве это не отвлекает от боли? — А знаешь, что не забавно? Когда от идиотов у тебя повышается давление. Не заставляй меня звать медсестру, чтоб выпнуть тебя отсюда. Джон закатил глаза. — Что, угрожаешь мне расправой от медсестры ростом метр с кепкой? По губам Карката пробежалась маленькая усмешка, а в глазах блеснуло что-то отдалённо напоминающее озорство. В груди Джона бешено забилось сердце. Кажется, от ужаса. Каркат потянулся к прикроватной тумбочке, где находилось некое маленькое устройство. Выдержав паузу с рукой над кнопкой, он ухмыльнулся и нажал её. — Надеюсь, тебе понравится Медсестра Мегидо, — проговорил он. Джон только-только успел собрать все карты и запихнуть их в карман, как в дверь громко постучали. — Каркат, ты звал? — послышался из-за двери женский голос. — Да. Можешь войти. В палату вошла бодрая молодая девушка низкого роста (хотя она всё ещё была выше, чем Каркат, заметил Джон), на вид словно сошедшая из диснеевских мультфильмов про фей. — Что ты хотел, Каркат? — спросила она, и только спустя пару секунд заметила ошарашенное лицо Джона. — О! Не знала, что тебя пришли навести. Кажется, я ещё ни разу не видела, чтобы к тебе приходил кто-то кроме родителей. Джон поморщился. От непринуждённой интонации, с которой говорила медсестра, глубоко внутри его грудной клетки что-то болезненно заныло. Чем больше он узнавал о Каркате, тем больше жизнь этого парня походила на сюжет какого-нибудь дерьмового фильма с Лайфтайма, которые Роуз любила психоанализировать в клочья, когда ей бывало скучно. В теории забавно и мелодраматично, но если наблюдать это в реальной жизни, то просто-напросто хреново. — Ага, ну, этот мудила тут не задержится. Можете, пожалуйста, проводить его за дверь, медсестра? Девушка хихикнула. — Я ведь столько раз тебе говорила, не стоит так формально ко мне обращаться. К тому же, я скорее ассистентка врача, но не суть! Зови меня просто Арадия. Джон кашлянул. — Эм. Не стоит провожать. Правда, я сам справлюсь! — Не слушай его, — предупредил Каркат. — Он в итоге потеряется, и через три часа мы будем слушать объявление о том, как какой-то лох уронил свою задницу в процедурный кабинет и теперь продырявлен с ног до головы иголками от шприцов. — О нет, мы такого не можем допустить. Мне вовсе не составит труда проводить вас, мистер… — Эгберт. Но, э-э, это мой папа, поэтому можно просто Джон. — Хорошо! Пойдём тогда. Каркат наверняка хочет отдохнуть. После её слов Каркат выпрямился, чтобы лечь вдоль кровати, медленно, словно и это было больно. Он поморщился несколько раз и пытался заслонить своё лицо, ворочаясь под тонким кипельно-белым одеялом. Джон смотрел на него с волнением. Арадия сочувствующе покачала головой, грустно улыбаясь; она, как медсестра, наверняка видела это уже сотни раз — один и тот же танец, исполняемый сотнями разных людей, что едва цеплялись за жизнь. Но для Джона всё это было ново. Он чувствовал себя хуже, чем когда по утрам вспоминал, что папа стареет всё дальше с каждым днём; хуже, чем когда по утрам ему приходилось наблюдать за ним на кухне, пока тот пытался управиться с панкейками — простое дело, которое усложнял обострившийся артрит. Обычно в такие дни Джон брал обязанность приготовить завтрак на себя, чтобы у Папы была возможность отдохнуть. Это, однако, было хуже, чем все Папины проблемы со здоровьем вместе взятые. Это был просто мальчишка, всего-навсего маленький сопляк возрастом не больше Джона. Измождённое лицо и глаза, застланные болью, которой он успел натерпеться на много десятков лет вперёд, сам не проживши ещё и двух. Для этого парня тяжёлой задачей было просто забраться в кровать. Выглядело жалко, словно он притворялся. Как можно испытывать трудности с чем-то настолько простым? — Грустно, не правда ли, — прошептала Арадия. Джон молча кивнул, не желая рисковать быть услышанным. Каркат лежал на боку спиной к ним, но если бы захотел, то всё ещё мог бы услышать их. — Нельзя на самом деле понять, через что проходят такие, как он, если только сам через это не прошёл. И если наблюдать за таким достаточно долго, то постепенно привыкаешь, — едва слышно прошептала она. — Вы знаете, каково это? — прошептал Джон в ответ, пытаясь быть как можно тише. — Да. В детстве я чуть не умерла от рака. Именно поэтому я работаю здесь — помочь этим детям, показать, что рядом есть кто-то, кто понимает их. Она развернулась и аккуратно открыла дверь. — Пойдём. Не знаю, давно ли ты здесь, но Каркату надо отдохнуть. Они шагнули в холл. Арадия со знанием своего дела повела Джона по нужному пути через полупустые коридоры, вовсе не по тому пути, по которому обычно петлял Джон. Она шла решительно, высоко подняв подбородок и едва заметно улыбаясь. Несмотря на то, что ноги у Джона были длиннее, ему приходилось почти что бежать трусцой, чтобы не отставать от Арадии. — Значит… вы с Каркатом друзья? — весело спросила она. — У меня пока не очень выходит с ним подружиться, но пытаюсь, — ответил Джон, коротко посмеявшись. — А почему? — Почему пытаюсь подружиться? — Да. Арадия вдруг замолчала и остановилась, глядя на Джона с любопытным выражением лица, которое тот не смог толком понять. Когда она снова пошла вперёд, путь её лежал мимо лифта, прямо к спиральной лестнице вниз. Джон осторожно следовал за ней. — Наверно потому, что он такой одинокий, — пожал плечами Джон. — У него особо-то никого и нет. — Это правда, — кивнула она. — Сколько он здесь лежит, столько я наблюдаю за тем, как он отталкивает от себя человека за человеком. Однажды я сказала ему, что если понадобится поговорить, то он всегда может обратиться ко мне, но ему не позволяет гордость. Кроме того, плохо, когда медработники сдруживаются с пациентами, особенно в онкологическом отделении. Конечно, сейчас показатели выживаемости высоки как никогда, но… Джон содрогнулся. — Не надо. Пожалуйста, просто не надо. Ему нужен друг, который может ему помочь. Он же всегда такой грустный! Как тут не захотеть помочь? Арадия вздохнула: — Довольно глупый повод, чтобы пытаться с ним подружиться, тебе так не кажется? Джон тупо посмотрел на неё. — Э-э? — Жалость. Если судить по твоим словам, ты хочешь с ним подружиться просто потому, что тебе его жалко. Ему это не нужно. Я бы тоже не хотела жалости, будь я на его месте. Они продолжили идти в тишине. Джон чувствовал, как где-то в животе плещется чувство вины. Какое-то время Арадия ждала ответа, но когда стало ясно, что сказать Джону было нечего, она продолжила: — Если хочешь стать его другом, будь его другом потому, что тебе нравится проводить с ним время. Пускай он тебе нравится за то, кем он является, а не за то, чем он болен. Джон не смог выдавить ни слова. — Не надо водить его за нос. Тогда ты только ранишь вас обоих. Они дошли до входных дверей. Джон уже собирался выйти на улицу, как вдруг Арадия схватила его за запястье, заставив остановиться. Она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Но Джон видел, что смотрела она куда-то сквозь него — карие глаза, сфокусированные на чём-то гораздо более масштабном и важном, чем он. На чём-то, что у него не получилось бы увидеть, даже если бы он сам попытался посмотреть. — Запомни, — мягко проговорила она. — Если всё же хочешь подружиться с ним крепче, если честно хочешь этого — тогда, пожалуйста, не ходи вокруг да около; ты просто не можешь позволить себе это. Арадия моргнула, а затем, словно ничего и не произошло, ярко улыбнулась и мягко подтолкнула Джона к двери. — Пока, Джон! Рада была познакомиться! Чуть не запнувшись о собственную ногу, Джон вывалился на улицу, к слепящим лучам солнца. — Вау, — проговорил он, просто чтобы констатировать факт: — Я, пожалуй, тот ещё придурок, не так ли.