Для нас обоих (И время лишь бумажная луна)

Вэй Ин не уверен, что хочет знать причину, по которой Цзян Чэн вызвал его и Лань Чжаня к себе в кабинет. Цзян Чэн в новой роли главы ордена расцветает. Он уверен в себе, командует твёрдо и блестяще со всем справляется. Вэй Ину всё кажется, что сам он делает недостаточно, чтобы Цзян Чэна поддержать, но, когда он спрашивает, может ли чем-то помочь, Цзян Чэн со странной задумчивой улыбкой отвечает ему, мол, нет, у меня всё под контролем. Итак, Вэй Ин тренируется с шиди, как обычно. Орден в трауре, и им не следовало бы этого делать, но мир заклинательства на пороге войны. Поэтому они и тренируются — изучают новые виды талисманов, их где-то нашёл и выписал Лань Чжань, они гениальны и удивительны, Вэй Ин вдохновлён; он навещает мадам Тан и шицзе. Ему очень грустно. Дядя Цзян мёртв. Мадам Тан говорит, что время лечит, но болит всё равно. Все так милы с ним, с тех пор, как умер дядя Цзян, даже мадам Юй ни разу не подняла на него голоса. Он почти что желает, чтобы она накричала — так хотя бы всё снова казалось нормальным. И, когда Вэй Ин начинает вести себя всё более и более нелепо, пытаясь убедить самого себя, что всё как раньше, Лань Чжань просто говорит: «Вэй Ин». С мягкостью и осторожностью. Потом провожает или в свои покои для настойчивых объятий, или в покои мадам Тан, чтобы он мог поговорить с ней об этом, или к шицзе, чтобы они разделили вдвоём слёзы. Становится легче. Он хочет, чтобы было не так, потому что он чувствует себя… неблагодарным или… или что-то вроде того. То, что становится легче, оказывается, к лучшему. У Цзян Чэна на столе документы и карты. Он выглядит на пару лет старше, чем несколько недель назад. — У нас проблемы политического характера, — говорит он, когда Вэй Ин и Лань Чжань входят в кабинет. — Некоторые главы орденов непрозрачно намекают, что для них орден Цзян будет обузой, потому что его глава… то есть я, берёт под свою ответственность слишком много людей с «сомнительной лояльностью», — и закатывает глаза. — Как кто напри… — начинает было Вэй Ин, но сразу же соображает. Цзян Чэн кивает: — Как Ванцзи или Вэни. Дело в том, думает Вэй Ин, что в их подозрениях имелся бы смысл, если бы они знали, что Лань Чжань — самый лучший, самый замечательный человек в мире (оставивший свой орден ради спасения своей матери), а Вэнь Цин — друг шицзе (которая отлично разбирается в характерах людей, если не считать Цзинь Цзысюаня), а Вэнь Нин — просто милашка во всех отношениях. — И что нам делать? — спрашивает Вэй Ин. На губах Цзян Чэна полуулыбка. — Установить узы, из-за которых их лояльность труднее будет подвергнуть сомнениям. Вэнь Цин и я договорились о помолвке. Пока не закончится мой траур, я не могу жениться, так что никто не посчитает странным, что помолвка есть, а свадьбы нет. Если захотим, мы сможем разорвать помолвку позже, — Цзян Чэн берёт паузу. — И если никто из вас не возражает, мне бы хотелось, чтобы Ванцзи заключил брак со старшим учеником ордена Цзян. Вэй Ину на мгновение хочется возмущённо возразить, пока он не понимает, что старший ученик — это он. Он ещё не привык к этому. — Я… Э-эм. Лань Чжань? — Вэй Ин не может на него взглянуть. — Вэй Ин. Ты возражаешь? — Это я спрашиваю, не возражаешь ли ты! — протестующе вскидывает руку Вэй Ин. Он рискует бросить крошечный взгляд на Лань Чжаня и тут же отводит его. Лань Чжань смотрит на него с… таким выражением лица, о каком Вэй Ин постоянно просил предупреждать, прежде чем использовать. Это незаконно! — Не возражаю. Хочу стать супругом Вэй Ина. — Ой, — Вэй Ин горит щеками. — Хорошо. Я, эм. Я тоже не возражаю. — Отлично, — подводит итог Цзян Чэн, — я объявлю об этом завтра, — он откашливается. — Кхм, Вэй Ин, я подумал, что… возможно, мы с а-цзе могли бы стать с твоей стороны вместо твоих родителей. Вэй Ин сглатывает и произносит тихо: — Я бы хотел этого. Лучший шисюн. Цзян Чэн поднимает на него глаза, улыбается и снова становится похожим на него — на Цзян Чэна, а не на главу ордена Цзян. — Лучший шиди, — говорит он. Лань Чжань сжимает руку Вэй Ина. *** Известие о свадьбе мать Лань Чжаня встречает с большой радостью. — Это чудесно, А-Чжань! — широко улыбается она, пуская слезу. Лань Чжань думает, что присутствие матери на его свадьбе с Вэй Ином станет ещё одним наивысшим пиком его радости. Но потом он понимает, что этому, возможно, не суждено воплотиться в жизнь. Потому что дядя тоже в Пристани Лотоса. Он с самых ранних этапов участвует в подготовке кампании «Выстрел в солнце», планируя освободить Гусу вместе с Ваньинем и Не Минцзюэ. Дядя, естественно, тоже будет присутствовать на свадьбе. Лань Чжаню придётся поговорить с ним. До сих пор, с самого момента приезда дяди, они так толком и не разговаривали; Лань Чжань посещал многие собрания, но делал это как личный помощник Ваньиня и не выступал (они согласились — к явному облегчению Вэй Ина — что для Лань Чжаня предпочтительнее на собраниях вставать по правую руку от Ваньиня, потому что Вэй Ин находит всё это болезненно скучным настолько, что часто вызывает дипломатическую неловкость). Нужно найти его. Хотя искать не приходится. Дядя в своих комнатах для гостей, изучает карту местности Гусу. — А-Чжань, — приветствует он, вставая. Его взгляд сосредоточен, ищет; всё, что он видит как будто доставляет ему удовольствие. — Ты хорошо выглядишь. Чего нельзя сказать о дяде. Он выглядит измученным. — Сожалею, что не смог попрощаться с дядей перед отъездом. Приятно знать, что ты в безопасности, — отвечает Лань Чжань, потому что это правда. Он не мог попрощаться, потому что дядя наверняка почувствовал бы себя обязанным остановить его. Он правда сожалеет об этом. Также испытывает облегчение, узнав, что дядя цел и невредим. Потому что знал, что оставляет его наедине с ужасной опасностью. Дядя приглашает присесть. Лань Чжань не уверен, с чего стоит начать. Дядя какое-то время наблюдает за ним, и его губы дёргаются. — Что бы ты ни хотел сказать, я полагаю, что тебе легче будет подобрать нужные слова, если я скажу: я уже знаю, что твоя мать здесь, в Пристани Лотоса. Лань Чжань смотрит ему в глаза с удивлением: — Как давно… — Я не знал наверняка, пока не увидел твою реакцию, — говорит дядя. Он забавляется, понимает Лань Чжань. — Но я считал, что это правда с тех самых пор, как ты покинул Гусу Лань и мы обнаружили, что она пропала. Ты всегда отказывался расставаться с ней, А-Чжань. Если бы ты был в Пристани Лотоса, я бы знал, что и Тан Лицзянь должна быть там же. — Тогда почему Гусу Лань не пришли за ней? Дядя спокойно встречает его взгляд. — Предположение — не факт, А-Чжань. Едва ли я мог действовать, основываясь лишь на своих предположениях, не подтвердив их существенными доказательствами. И… я не мог рассказать об этом другим. Сплетни и домыслы запрещены. Кроме того, — добавляет он, — женщина по имени Тан Лицзянь больше не забота Гусу Лань. — Разве она не?.. — С тех пор, как Облачные Глубины подверглись нападению, я провожу проверку наших архивов по приказу Наблюдательного пункта в Гусу, — губы кривятся. — Ты понимаешь, что во время самого нападения многие записи были уничтожены. И мною было обнаружено, что у нас, похоже, нет никаких записей о существовании Тан Лицзянь, кроме записи о твоём рождении. Из этого мы, возможно, можем сделать вывод, что она также является матерью А-Хуаня, но запись об этом отсутствует. Когда об этом стало известно, некоторые старейшины предположили, что, возможно, я сам был свидетелем неких неблагоприятных событий, в которых она принимала участие. Но я сообщил им, что ничего подобного не помню. Лань Чжань чувствует, как рот его поджимается — но в удовольствии, а не отвращении. — Дядя, — роняет он, а тот слегка улыбается. — Ты поступил правильно, А-Чжань. Я гордился тобой. Я горжусь тобой. Ты сознавал свой сыновний долг и действовал, чтобы исправить ошибку, — дядя отворачивается, улыбка всё ещё играет на его лице. — К сожалению, записи о причинах её заключения были уничтожены. Я, конечно, виню себя. В то время я прикладывал все усилия, чтобы сохранить важные записи, но если они касались Тан Лицзянь, я, кажется, необъяснимым образом ими пренебрёг. В предыдущей жизни Лань Чжаня дядя признался в правде о положении матери незадолго до своей кончины. Это подтвердило многие подозрения Лань Чжаня. Дядю мучили угрызения совести за его выбор, он нёс своё бремя; он считал, что с ней плохо обошлись. Похоже, что понимание этого не обязательно пришло к нему в глубокой старости. — Дядя, — говорит Лань Чжань. — Некоторые сомневаются в моей преданности ордену Цзян. Глава ордена Цзян решил, что эти вопросы следует уладить. Я заключаю брак со старшим учеником Юньмэн Цзян сразу после завершения траура по предшественнику главы. — Ты и Вэй Ин? — дядя сужает глаза. — Полагаю, тебя это ничуть не расстроило. Лань Чжань позволяет себе улыбнуться. — Нет, — мягко произносит, а затем вздыхает. — Этот племянник был бы польщён и благодарен, если бы его дядя согласился стоять с ним на его свадьбе рядом с его матерью. Глаза дяди счастливо затуманиваются. — Это было бы моей величайшей радостью, — отвечает он. — Старейшины испытают облегчение, узнав об этом. Я думаю, тебе будут рады, когда у тебя появится возможность снова посетить Облачные Глубины. Лань Чжань в недоумении. — Я позволил старейшинам поверить, что ты покинул орден, потому что влюбился в ученика Юньмэн Цзян, — объясняет дядя. — Они… недовольны. Но наш клан издавна следовал заветным желаниям безо всякой причины, когда мы их находили. *** Собрания в рамках подготовки «Выстрела в солнце» становится всё более интенсивными и занимают всё больше и больше времени Лань Чжаня. Он благодарен тому, что мать и шицзе готовы поддерживать Вэй Ина и взять на себя подготовку к свадьбе. Лань Чжань занят собраниями, а Вэй Ин с новой силой обучает шиди, которым предстоит защищать Пристань Лотоса. Лань Чжань практически забыл о силе внимания Вэй Ина, пока тот не пустил его в ход по-настоящему. Он находился во внутренних противоречиях. С одной стороны он хотел бы, чтобы этого в его жизни было больше, это очень привлекательно. С другой — привлекательно, но они ещё не супруги. Лань Чжань гордится своей самодисциплиной, но всему есть предел. Он старательно тратит всё своё свободное время на обсуждение стратегии с людьми, в стратегиях мало смыслящими. Через несколько дней он и Ваньинь переглядываются, затем Ваньинь встаёт и чётко объясняет, что внесённые предложения ужасны. А после излагает наиболее предпочтительные варианты (не упоминает два самых идиотских предложения. Возможно, намеренно, чтобы избежать чрезмерной показухи. Лань Чжань почтительно подсказывает ему). В какой-то момент собрания начинают приносить удовольствия. Это почти как игра: выверенная демонстрация Ваньинем его превосходного понимания воинского искусства, молчаливая поддержка Лань Чжаня (ему не нужно высказываться о стратегиях, он с Ваньинем беседует наедине. Лань Чжань — ученик молодого главы ордена, сбежавший из родного ордена. Его открытые высказывания на собраниях нежелательны). Всё решает один момент. Один мелкий глава ордена протестует высказываниям Ваньиня: — Разве не самонадеянно со стороны Цзян Ваньиня говорить с нами в таком тоне? Он... — Замолчи, — резко обрубает Не Минцзюэ. — Он не закончил говорить. Пожалуйста, продолжайте излагать своё видение ситуации, глава Цзян. Хвала Не Минцзюэ. Далее тоже происходят стычки; однако время нужно тратить с умом. Им ещё есть, что обсудить. Вот Ваньинь и поднимает вопрос, до сих пор остававшийся без ответа. — Мы должны обсудить невиновность Вэней. — Среди Вэней нет невиновных! — восклицает глава ордена Оуян, а затем замолкает, когда Ваньинь смотрит на него, скорее всего, он резко вспоминает, что территории Балин Оуян находятся слишком близко к Юньмэну, а молодость и неопытность главы Юньмэн Цзян могут увеличить риск обидеть его. — Я не согласен, поэтому прошу у собрания снисхождения, как организатор, — говорит Ваньинь тоном, от которого ясно, что он, безусловно, ничего ни у кого не просит. — Приведите свидетеля. По кивку Ваньиня Лань Чжань встаёт и выходит, ненадолго задержавшись у столов ордена Цинхэ Не. — Глава ордена Не, — тихо зовёт он. — Если орден Цзян может просить вас об услуге… Не мог бы ваш брат помочь с незначительным вопросом снаружи? Он встречается взглядом с Не Минцзюэ. Тот щурится, а затем коротко кивает. Не Хуайсан безропотно следует за Лань Чжанем до дверей в главный зал. Прикрыв их за собой, Лань Чжань объясняет: — Ни ты, ни глава ордена Не не сказали бы нам спасибо за то, что мы оставили бы тебя там. Вэй Ин на тренировочном поле, если вдруг ты хочешь его видеть. Затем кланяется, оставив у дверей, уходит, чтобы проводить Вэнь Цин до собрания. Лань Чжань настороженно относится к Не Хуайсану, но Не Минцзюэ никого не осчастливит, если кто-то или что-то заденет его младшего брата. А Вэй Ин любит его. С абсолютной уравновешенностью, со спокойным, невозмутимым поведением Вэнь Цин подробно рассказывает об унижениях, злоупотреблениях положением, о пытках, которым подвергались члены побочных ветвей Цишань Вэнь. Когда она последовательно доходит до дел, творящихся в стенах Безночного Города, её голос всё ещё не дрожит; она неуклонно продолжает, даже когда кто-то из присутствующих начинает хныкать или рыдать. Не останавливается, когда кого-то вырывает. Только Ваньинь поднимает руку, и Вэнь Цин бесстрастно ждёт на возвышении рядом с лотосовым троном, пока Ваньинь вызывает слуг для уборки беспорядка. Лань Чжань стоит подле возвышения и наблюдает за комнатой. Большинству присутствующих не по себе; Лань Чжань готовится к тому, что кто-то решит прибегнуть к насилию, и ему придётся защищать Вэнь Цин или Ваньиня по мере необходимости. Он даже отыскал среди всех пару человек, которые явственно обдумывали нападение, но стоило тем перевести яростные взгляды с Вэнь Цин на Лань Чжаня, как пыл их резко утихал, а глаза обращались к полу. Когда слуги с вёдрами и тряпками покидают главный зал, Ваньинь возвращается на своё место. — Должен ли я просить свою невесту продолжить, или собрание сочтёт её свидетельство достаточным? — спрашивает. Намеренное напоминание о том, что Вэнь Цин в Пристани Лотоса защищена статусом. — Думаю, этого достаточно, — дядя поднимается. — Предлагаю собранию поблагодарить деву Вэнь за её вклад в благое дело, похвалить за мужество и силу духа. — Согласен, — говорит Не Минцзюэ. Он слегка бледен, но голос его твёрд. Под ропот всеобщего согласия Лань Чжань провожает Вэнь Цин обратно. Отворив перед ней двери, сталкивается со вновь прибывшими. Цзинь Цзысюань и свита заклинателей Цзинь позади него. Увидев Лань Чжаня, они кланяются. — Я собирался дождаться, — произнёс Цзинь Цзысюань. — Лань Ванцзи, я был бы признателен, если бы ты сообщил главе ордена Цзян и собранию, что глава ордена Цзинь прибыл, чтобы присоединиться к военному совету, если его присутствие сочтут благим. Цзинь Гуаньшань на горизонте не наблюдается. У Цзинь Цзысюаня тоже белый пояс. — Я передам, — отвечает Лань Чжань и возвращается в главный зал. Ваньинь смотрит вопросительно. — Глава ордена Цзинь прибыл, чтобы присоединиться к военному совету, если ему будут рады, — передаёт Лань Чжань. — Я… не видел Цзинь Гуаншаня, — говорит кто-то, сидящий у дверей. — Разве там не его наследник? — Да, — произносит Лань Чжань. — Это он. Ваньинь медленно кивает. — Тогда попроси главу ордена Цзинь присоединиться. *** Цзян Чэн наблюдает за тем, как в главный зал входит Цзинь Цзысюань в сопровождении Ло Цинъян. Большую часть свиты он оставляет снаружи. Кланяется всем главам орденов. Меч в его руке всё ещё не Суйхуа; мечи, конфискованные Вэнями, до сих пор не возвращены. — Глава ордена Цзинь, — Цзян Чэн поднимается, чтобы ответить на поклон. Цзинь Цзысюань ни на кого не смотрит. — В Башне золотого карпа произошёл несчастный случай, унёсший жизнь моего отца, — его голос деревянный. — Намерение ордена Цзинь сейчас в том, чтобы со всем сердцем посвятить себя общему делу. — Сожалею о вашей утрате, — Цзян Чэн пытается звучать серьёзно. В конце концов, сына может огорчить потеря даже недостойного отца. Собравшиеся подхватывают соболезнования. После обсуждение возобновляется. В течение нескольких следующих дней становится ясно, что конфронтации между Вэнями и другими орденами учащаются. И Вэни чаще выходят победителями. Союзные ордена должны дать им бой. И Цзян Чэну нужно, чтобы Вэй Ин в первую очередь отбил поклоны, потому что, несмотря на другие его недостатки, Вэй Ин очень решителен, когда дело доходит до сохранения семейных уз, покуда они официальны (приверженность Вэй Ина неофициальным узам очевидна, но потенциально непостоянна. Он может, например, пожертвовать своим золотым ядром ради кого-то, даже не признавшись, что любит его, не сказав об этом и в конечном итоге позволив думать, что не любит. Он может годами умалчивать правду, а потом, когда всё станет ясно и отношения начнут налаживаться, попытаться обернуть время вспять непроверенным ритуалом. Гипотетически. Но это старые обиды, Цзян Чэн просто должен поверить, что каким-то образом Вэй Усянь тоже выжил в своей линии ритуала, и есть другой виток времени, где для него дела обстоят… лучше. Неважно) До того, как они отправятся в путь, считанные дни. Время свадьбы. Он даёт им знать. График становится плотнее. Наконец-то свободный от советов и собраний день. Пока войска готовятся выступать. Свадьба. А на следующий день — война. Цзян Чэну уже давно нужен был выходной. Утром первым делом он отправляется в Мэйшань. *** Он сходит с меча возле дома Бабули. Та выходит, чтобы встретить его. — Сяо Чэн! — зовёт она. — Как всегда вид моего любимого внука скрашивает тьму моих одиноких дней! — Бабуля, — Цзян Чэн сгибается в поклоне. — Этот внук всегда имеет честь видеть своего прародителя. Она наклоняет голову, задумчиво взглянув на него. — Проходи и скажи мне, что тебя беспокоит. Бабуля ведёт его внутрь. — Вот это, — Цзян Чэн осторожно открывает сумку, чтобы показать ей проклятый меч, но не коснуться его. — Глаза! — тут же рявкает Бабуля, и Цзян Чэн встречается с ней взглядом. Он знает, как это работает, но не знает, как это делается. Он не сопротивляется, когда всплывают воспоминания. Он знает, что воспоминаний о том, как он нашёл проклятый меч, мало; он намеренно связывает его с воспоминаниями о Вэй Усяне и стигийской тигриной печати. И всеми ужасами, из них вышедшими. Бабуля долго молчит. — Сяо Чэн, — говорит она с лёгкой печалью. — Бедное, милое дитя моё, ты так настрадался, — касается его руки. — Ты хоть навестил меня в тот раз? — Нет, — признаётся он. — Я думал… …что она разочаруется в нём. Что каким-то образом беда постигнет и её тоже, если он придёт к ней. — Сожалею об этом. Я бы всё равно гордилась тобой. Я горжусь тобой, — она ласкова. — Но ты пришёл ко мне накануне войны не для того, чтобы я сказала тебе это. И не для того, чтобы показать мне свою новую игрушку. Чего же ты хочешь? Цзян Чэн глубоко вдыхает. — Я думал, что ты сможешь найти способ уничтожить его. В противном случае у меня нет гарантий, что никто другой никогда его не найдёт. Это слишком опасно. — Это источник огромной силы. Такие вещи всегда опасны, — усмехается Бабуля. — Я думаю, он не потерпит прикосновений, за исключением, возможно, прикосновений сяо Ина. Но в этом была бы большая опасность даже для него… — она смотрит на меч и вздыхает. — Я изучу это, посмотрю, что в моих силах. — …почему Вэй Ин?.. — вопрошает он. Он знает, однако… Бабуля долго смотрит на него. — Возможно, тебе следует знать, — она затягивает мешочек цянькунь, чтобы скрыть меч с глаз долой. — Сяо Ин отмечен тьмой. Он почувствовал прикосновение смерти ещё до того, как родился, и она знает его как саму себя. Она взывает к нему, в ответ прислушивается к его зову, — слабая улыбка. — Он всё ещё твой брат, и у него доброе сердце, сяо Чэн. Береги. Смотри, чтобы его любили. — Да, Бабуля. Её просьба — его наивысший приоритет.