Для нас обоих (И время лишь бумажная луна)

— О чём ты вообще думаешь, Вэй Юань? — спрашивает Вэй Ин позже. Он лежит на спине, опустив голову на тазик. А-Юань дремлет под бдительным присмотром матери, а их двоих послали смывать с себя вонь полей сражений. Лань Чжань провёл много времени в тылу, сражаясь с помощью гуциня на расстоянии. Вэй Ин с Суйбянем наперевес чаще всего был в первых рядах. Перед тем, как попасть в ванну — настоящую, настоящую ванну — они моют ему волосы. Прошли недели с тех пор, как они в последний раз вообще мылись, и ни одному из них не хочется сидеть в ванне, полной грязи и крови. Лань Чжань расчёсывает волосы мужа в воде. Вода ещё не прозрачная. — Он не будет Ланем, — говорит он наконец. — Он будет принадлежать ордену Цзян. Он должен носить имя старшего ученика ордена Цзян, а не бродячего заклинателя, на котором тот женился. Вэй Ин недоуменно открывает рот. — Ну, — говорит слабо, — думаю, это одна из разумных точек зрения. Но… ты уверен? — Уверен, — не дрогнул Лань Чжань. — Тогда ладно, — улыбка. — Лань Чжань, Лань Чжа-ань, ты можешь поверить в то, что у нас теперь есть сын? Разве он не совершенство? Ах, он так далеко. Я не могу дождаться, чтобы узнать его получше! Как думаешь, я ему понравлюсь? Кажется, он не ненавидит, когда я беру его на руки! Он такой миленький, правда же? Лань Чжань улыбается тоже. — Ты не был уверен в том, что я мог так быстро влюбиться в тебя — думал, будто бы до этого я был влюблён в Ваньиня… — указывает он. — Но я влюбился в Вэй Ина очень быстро, — он снова набирает воду. Скоро будет чисто. — Ай, Лань Чжань! — Вэй Ин закрывает лицо руками. — Есть правила, Лань Чжань! Ты должен следовать правилам! — Я больше не принадлежу Гусу Лань, — Лань Чжань подливает чистой воды в таз. — Предполагается, что в Юньмэн Цзян люди живут более свободно. Мы пытаемся совершить невозможное. И я стараюсь любить Вэй Ина до невозможности сильно — так, как Вэй Ин заслуживает, чтобы его любили. Я не сомневаюсь, что и А-Юань быстро полюбит тебя. Наступает момент молчания. Вэй Ин не убирает рук. — Мои волосы достаточно чистые? — спрашивает слегка приглушённо. — Потому что мне жизненно необходимо, чтобы ты обнажился прямо сейчас. — Достаточно, — отвечает Лань Чжань. — Хорошо. Настоящая ванна, горячая вода, травы для ванн и ощущение чистоты снова — самая настоящая роскошь. Тем более, если всему этому сопутствуют чувство безопасности, медленные поцелуи и нежные дразнящие прикосновения. Лань Чжань мечтал о горячих ваннах, днями не имея возможности смыть с себя грязь баталий, терпел, не окунаясь даже в грязные холодные ручьи. Вымывшись должным образом, они оказываются едва ли не первозданно чисты, и Лань Чжаню уже хочется поскорее выбраться, потому что он скучает по свободе касаться Вэй Ина, и, как бы ему ни нравилась сама мысль, они не могут себе позволить выйти желаниям из-под контроля здесь, в ванной… Лань Чжань помнит, что именно так и поступил в прошлой жизни, но существует огромная пропасть между поломкой бочки в гостинице, которой управляли незнакомцы, где можно просто оплатить ущерб, и тем, что вы делаете в Пристани Лотоса, где обо всём узнают ваша мать и мадам Юй. Они перемещаются в постель. *** У них нет права слишком долго задерживаться в своих покоях. Есть работа, которую нужно выполнить, есть А-Юань, которому потребуются их время и внимание, чтобы он понял — теперь они семья. Они выходят и обнаруживают, что А-Юаня, по-видимому, искупали и переодели в одежды Цзян. Он теперь сидит за столом и ест под бдительным присмотром матери. — Послушай, А-Юань, — говорит она. — Это — твои родители. А-Юань поднимает голову, он весь сияет. Вэй Ин спешит к столу, улыбаясь. — Бабушки угостили тебя вкусной едой? — спрашивает он, А-Юань многозначительно кивает. Лань Чжань смотрит на них всех — на свою мать, Вэй Ина и сына — и осознаёт, что улыбается и не может собраться с силами, чтобы это предотвратить (он больше не Лань, ему не нужно). Мать загадочно провожает Лань Чжаня взглядом, пока он присоединяется к ним за столом. — О, А-Чжань, и для вас двоих тоже найдётся вкусная еда, — зовёт она мягко, а продолжает нормальным тоном. — Вы оба слишком худы. Лань Чжань ест. Он по-прежнему склонен есть молча; он по натуре человек неразговорчивый, и своё второе детство провёл, тщательно следуя правилам, если только не было причины их нарушать. В этом случае он не мог бы заговорить, даже если бы захотел. Он ошеломлён моментом, слишком полон чувств, которые никак не выразить вслух, как бы ни пытался. У них есть сын, они оба вместе, Лань Чжань не будет вынужден уйти и оставить Вэй Ина, А-Юаня и своё сердце позади, и всё — в одно и то же время. Они останутся вместе. Вэй Ин не погибнет в осаде. Лань Чжань не потерпит неудачу в попытке спасти его, не подвергнется нападению со стороны своего же ордена за эту попытку, не будет до полусмерти изломлен, ведь отказался остаться в тени и позволить убить человека, что никогда не пытался причинить вреда беспричинно. Первые три года отцовства он не проведёт в «затворничестве». У Вэй Юаня будут оба отца. Он этого заслуживает. У него будет прекрасный дом и семья. Будет свобода ребёнка ордена Цзян. У него даже будет бабушка. А у Лань Чжаня, оказывается, будет всё, о чём он когда-либо мечтал. *** Во время трапезы возвращается Ваньинь. Он засовывает в зал голову и тихонько наблюдает, оставив в коридоре своё тело. Мадам Юй лично несёт подносы с едой, и, завидев его со спины, начинает злиться: — Все слуги заняты подготовкой к приходу гостей и возвращению наших людей, а ты!.. — но смолкает, когда понимает, кто перед ней. — А-Чэн, — шепчет она. — Мама, — он улыбается. — Я просто проверял, вернулись ли эти двое домой, и… — он замолкает, когда его взгляд падает на А-Юаня. — Я вижу, что они это сделали… я просто… — И что? Думаешь, тебе тоже нужно готовиться к приёму гостей? Думаешь, твоя собственная мать настолько некомпетентна в ведении дел, глава ордена Цзян? Заходи к ним! Садись! Ешь! Ваньинь входит, едва заметно протестуя, но улыбка всё ещё играет на его губах. Лань Чжань всё это прекрасно понимает. Его мать в этот момент подкладывает еду ему в чашу, и его сердце трепещет при этом. Лань Чжань прожил большую часть своей предыдущей жизни без матери. У Ваньиня тоже было не много времени, и он вернулся с войны к раздробленным остаткам своего ордена, а не в Пристань Лотоса, кишащую слугами, спешащими проветрить давно запечатанные комнаты, полную запахами из кухонь, и не к своей матери… В прошлый раз мать не звала его немедленно набивать желудок, а затем не останавливала на полпути, чтобы осмотреть на наличие ран. Не тянула вниз, чтобы поцеловать в лоб и шептать о своём облегчении, о радости по поводу его возвращения. Не ругала его, мол, почему он ещё не поел, разве она не дала ему указаний? Уж не думает ли он, что из-за статуса главы ордена у него нет причин слушать свою мать? — Цзян Чэн! — машет рукой Вэй Ин. — Цзян Чэн, смотри, у нас с Лань Чжанем теперь есть сын! — гордо говорит он. — Это Вэй Юань. — Поздравляю, — Ваньинь опускает взгляд. — Добро пожаловать в орден Цзян, молодой господин, — серьёзно говорит он. — Я — глава ордена Цзян. Но вы можете звать меня дядя. — Дя-дя, — повторяет А-Юань. — Лань Чжань, — дёргается вдруг Вэй Ин. — Лань Чжань, мы должны попросить Цзян Чэна выбрать ему вежливое имя. Ты так не думаешь? Лань Чжань замирает. При данных обстоятельствах — доброте Ваньиня, его неизменном положении в их жизнях — Вэй Ин прав. Но… — Что насчёт «Сычжуй»? Как «думать», «вспоминать» и «следовать», «догонять», — предлагает Ваньинь. — Но если вам не нравится… я, конечно, могу выбрать другое имя. Это всего лишь пришло мне в голову первым. — Отличное имя, — отвечает Лань Чжань, вспомнив, как дышать. Он не уверен, что смог бы… приспособиться, если бы его сын не был Сычжуем. Он встречается взглядом с Ваньинем. — Я встречал человека с таким именем однажды, — продолжает тот, и говорит явно не про эту жизнь. — Я знал его. — Спасибо, — и Ваньинь улыбается так, будто понимает, за что Лань Чжань его благодарит. За всё — за то, что снова дал ему имя его сына и за то, что никогда никому не говорил, что раньше Сычжуй был Вэнем. Он никогда не задумывался о том, что Ваньинь мог встретить Вэнь Юаня, когда отправлялся в Илин к Вэй Ину. Конечно, они должны были встретиться, и, конечно, Ваньинь хранил эту тайну, несмотря на всё напряжение и вражду между ними. Он мог разоблачить укрывательство Лань Чжанем последнего оставшегося в живых Вэня, что означало бы навлечь беду и на ребёнка. Но Ваньинь никогда не стремился преследовать Вэней, несмотря на то, что у него оснований на то было больше, чем у кого бы то ни было. Он никогда не пытался причинить вред ребёнку. Лань Чжань задаётся вопросом, насколько всё могло бы быть по-другому, если бы он и Ваньинь понимали, как схожа и как велика их общая забота о Вэй Ине. Возможно, если бы они тогда, найдя Вэй Ина, совместили усилия… Лучше не думать об этом. Прожитые жизни нельзя изменить; те жизни остались позади. *** На следующий день по возвращении в Пристань Цзян Чэн просыпается позже обычного. Он более двух лет находился наготове, полностью вымотанный; приносит завтрак с кухонь, чтобы поесть у себя. Открывает двери для свежего воздуха и солнечного света. Начинает как следует полировать Саньду, ножны и другое снаряжение. Многие вскоре посетят Пристань Лотоса. Демонстрация — сила; он почувствует себя лучше, показав своё благосостояние, это лучший спокойный способ начать то, что наверняка окажется долгим трудным днём. Покои главы ордена выходят во двор, вокруг которого другие семейные покои. Лотосовые пруды в этом году в цветении преуспевают. Это прекрасно. Это дом. Он слышит детский смех — А-Юань мчится через двор. Тан Лицзянь появляется в поле зрения: она в погоне и, смеясь, подхватывает А-Юаня на руки прямо перед тем, как он свалился бы в воду с мостков. Цзян Чэн улыбается. Он помнит, как делал то же самое с Цзинь Лином. Тот, конечно, умел плавать, ему ничего не угрожало. Но и без «водных процедур» достаточно трудно было содержать ребёнка в чистоте, Цзинь Лин и не залезая в илистые прудики весь измазывался в грязи. — Ему придётся учиться плавать, — слышит он голос своей матери и, не задумываясь, кивает, проводя промасленной тряпкой по клинку Саньду. Если его новообретённый племянник не будет уметь, им придётся ежесекундно держать за ним глаз. Мать появляется на виду, присоединяется к Тан Лицзянь и А-Юаню в саду. — Уверена, что мальчики научат его, — отвечает Тан Лицзянь. — Я отправила их обратно спать сегодня утром. Они ещё уставшие. Им нужно больше отдыха. — Думаешь, они будут отдыхать? — спрашивает мать лукавым тоном, Цзян Чэн корчит гримасу в отражение Саньду. Ужасно. — В итоге — да, — смеётся Тан Лицзянь. — Ах, какой прекрасный малыш, — говорит мать. Цзян Чэн смотрит вверх. Мать улыбается А-Юаню, теплее и мягче, чем когда-либо ему. Ему всегда интересно было, какой бы она была с Цзинь Лином. — Никогда не думала, что у меня будет внук. Как минимум, что я смогу с ним встретиться. — Знаю, — Цзян Чэн ошеломлён тем, что мать наклоняется и обнимает Тан Лицзянь. — Как думаешь, ничего, если я… если он… Тан Лицзянь поворачивается к ней. — Цзыюань, — говорит она, — ты вырастила Вэй Ина. — Его мать — Цансэ Саньжэнь. И она… — И ты, и Цансэ Саньжэнь — вы обе можете быть бабушкой А-Юаня. Мать выглядит так, будто вот-вот расплачется, и Цзян Чэн парализован ощущением, что не должен был слышать этот разговор. Но если он попытается сбежать, они могут заметить, что он подслушивал. — Наш внук, — говорит мать. — Твой, мой и её. Ты же знаешь, что я не ревную, Цзыюань. — Знаю, — мать наклоняется для поцелуя. — Ты будешь в порядке, если останешься с ним? Думаю, уже сегодня начнут прибывать гости. — Конечно, — Тан Лицзянь улыбается. — Он намного активнее, чем мой сын… но иногда я думаю, что это к лучшему. Они обмениваются ещё одним поцелуем, и мать уходит — возвращается к делам. — Держись подальше от воды, — серьёзно говорит Тан Лицзянь А-Юаню. — Ты можешь любоваться лотосами, но должен быть осторожен, — она опускается на колени и сажает А-Юаня на землю, но слегка сжимает его рубашку со спины, пока он наклоняется, чтобы рассмотреть цветы. — Лотос! — А-Юань указывает перед собой, а потом переводит палец на декоративные деревянные элементы, украшавшие здания. — Лотос? — Да, — Тан Лицзянь шутливо фыркает. — И это тоже лотос. Это Пристань Лотоса. Теперь это твой дом. — Дом лотоса, — соглашается А-Юань. Это трогательная, важная сцена, и Цзян Чэн был бы признателен Небесам, что смог её увидеть, если бы уже отошёл от того, что его мать, чёрт возьми, поцеловала Тан Лицзянь. Прямо перед его племянником и их внуком, это… это — вот так просто?! Ничуть не скрываясь! Какого хрена. *** К тому времени, когда Вэй Ин и Ванцзи появляются, он почти убедил себя, что ему показалось, но настроение у него не лучшее. Вэй Ин выглядит не таким уставшим, как обычно в последнее время. Ванцзи… просто выглядит как Ванцзи, он всегда такой, ублюдок — но Цзян Чэн также видит, определённо видит край следа от укуса, показавшийся под воротом нижних одежд Вэй Ина, и сегодня ему просто невмоготу, так что он смотрит на Вэй Ина, подходит и поправляет ворот, чтобы скрыть след, смотрит на Ванцзи для верности. А Ванцзи не хватило такта смутиться (Цзян Чэн полагает, что может с этим смириться, поскольку в этот же момент появляется Тан Лицзянь с сонным А-Юанем в объятиях, а Ванцзи смотрит на них). У Ванцзи на губах настоящая, реальная улыбка. Ванцзи. Улыбается. Ближе к тому, что можно было бы назвать концом их предыдущей жизни, Цзян Чэн стал замечать, что Ханьгуан-цзюнь иногда… мягче. В основном линиями глаз, даже тогда его лицо оставалось нетронутым. Вэй Усянь даже к этому был совершенно сентиментален, из-за чего Цзян Чэн не раз отпускал саркастические замечания, но останавливался — Вэй Усянь никогда не спорил с ним по этому поводу, не защищал даже своего мужа. Просто печально смотрел на Цзян Чэна — Цзян Чэн это ненавидел. Лучше придерживаться более безопасных тем. Если бы он накричал на Вэй Усяня за бесстыдство, тот, по крайней мере, возразил бы ему, и Цзян Чэн смог бы притвориться, что всё почти нормально. Притвориться, что он вернул своего брата. Притвориться, что он не был отчаянно, отчаянно одинок. Он не может заставить себя кричать на Вэй Ина, даже если тот светит следами страсти на всю Пристань Лотоса. В глубине души Цзян Чэн просто так устал на него злиться. Где-то между их первым детским соглашением, когда Цзян Чэн пообещал защищать его от собак, а Вэй Усянь простил его за дерьмовое поведение, и моментом, когда всё развалилось, они перестали разговаривать друг с другом, и ничего хорошего из этого не вышло. Вэй Ин по-прежнему смотрит на Цзян Чэна так же, как когда они были детьми. Как будто всё ещё рад его видеть, как будто шалости, какие он планирует спланировать, являются чем-то, что повеселит их обоих. Теперь Цзян Чэн не знает, по чьей вине он изменился в первый раз. Наверное, в этом виноваты все. Родители, сам Цзян Чэн, Вэй Усянь (почти все — а-цзе всегда любила их обоих, всегда старалась убедить их быть добрее друг к другу). Ему уже всё равно. Он достаточно взрослый, чтобы понимать лучше, смотреть на вещи шире. Когда Вэй Ин говорит или делает вещи, что когда-то раздражали его или приводили в бешенство, трудно считать, что это имеет значение. В масштабах вселенной Цзян Чэна, где была его ложь о золотом ядре, где он оставил меня восстанавливать орден в одиночку, потому что не мог сказать мне, что причина отсутствия помощи с его стороны в том, что у него не было золотого ядра, потому что тогда ему пришлось бы перестать лгать мне о том, куда делось его собственное золотое ядро. Вэй Ин всё ещё так молод, а Цзян Чэн уже немолод давно. На этот раз он может быть в их отношениях взрослым, не чувствуя несправедливости. А Вэй Ин… такой же маленький засранец, но он — засранец Цзян Чэна. К Цзян Чэну вернулся его брат, и не только он. Его сестра, мать, орден, а теперь ещё муж брата и племянник. Богатство — истинное богатство за пределами его самых смелых мечтаний. Тан Лицзянь — а Цзян Чэн на деле понятия не имеет, какое место она занимает в его семье, потому что у него ужасающее чувство, что «свекровь Вэй Ина» больше не подходит — подходит к ним. — Как хорошо совпало! — говорит она. — Думаю, он уже готов вздремнуть. Может быть, родители смогут его уложить. Вэй Ин выглядит встревоженным. — Что… в смысле? Зачем его укладывать? Куда? — спрашивает. Затем: — Что? — когда все трое смотрят на него с ужасом. — Мы никогда… — сглатывает Цзян Чэн. — Да, даже после того, как ты появился здесь, никто этого не делал, да? — Зачем? Я никогда не спал днём, — Вэй Ин явно в искреннем замешательстве. Цзян Чэн вздыхает, вспоминая. — И мы жили в одной комнате… когда мама говорила нам готовиться ко сну, ты бежал под одеяло прежде, чем она заходила. — А разве не должен был? Я не хотел беспокоить её. И когда она заходила, а ты сидел… она говорила: «А-Чэн, пора спать» и подходила к тебе. А я не хотел, чтобы у тебя были проблемы. — Это… не проблемы, — Цзян Чэн замолкает и переводит дух. — Она укрывала меня…. Это… мило. Его мать действительно делала это. — Когда я был маленьким, я иногда спал в доме матери, — вспоминает Ванцзи. — Она… — и тоже останавливается. — Вэй Ин?.. — зовёт Тан Лицзянь. — Хочешь, я пойду с тобой и покажу тебе? — улыбается. — Может, даже укрою тебя. Чтобы ты знал, на что это похоже. Глаза у Вэй Ина становятся большими. — Я…. Может, это здорово, наверное, да?.. — Мы скоро вернёмся, — говорит Ванцзи. Он вместе с остальными заходит в дом. Вместо того, чтобы найти местечко, где можно сесть и поплакать из-за низких, блядь, ожиданий Вэй Ина, которые, по-видимому, оправдались семьёй Цзян Чэна, Цзян Чэн отправляется на поиски продуктивного занятия. *** Приветствие самых маленьких учеников — тех, кто не отправился с ними на войну, — это очень полезный способ начать день. Вчера вечером у него не было шанса. А те, в основном, очень рады его видеть. В основном. Некоторые из них не настолько взрослые, чтобы помнить его, и явно сложили своё впечатление о нём из искажённых историй, рассказанных теми, кто едва ли помнит хорошо. А те, кто помнят, сами убедили себя в правдивости странных сплетен, придуманных другими. Так что его младшие ученики немного разочарованы, обнаружив, что на самом деле он не ростом с дом, не ест на обед трёх целых свиней, а гроза не следует за ним повсюду, куда бы он ни пошёл (он рад, что это не так — представьте себе шум). Без сомнения, со временем они научатся жить с разочаровывающей реальностью, какой является Цзян Чэн, который абсолютно точно не расстраивается и не чувствует себя худо потому, что он обычный человек. У него был почти целый час, чтобы пообщаться с его маленькими очаровательными учениками и их не менее очаровательными чувствами к нему, прежде чем люди начали прибывать. За Лань Сичэнем и Лань Цижэнем — сестра и Вэнь Цин. Далее — Не. К счастью для Цзян Чэна, как раз тогда Вэй Ин и Ванцзи вышли из своих покоев. Вэй Ин как будто (скорее всего, так и было) плакал, но Ванцзи не в «защитном режиме». Какие бы чувства Вэй Ин ни испытывал к отцовству и собственному несостоятельному детству, похоже, он держал себя в руках (Цзян Чэн говорит себе, что сделал всё возможное, чтобы дать Вэй Ину лучшее детство. Это не его вина — он был ограничен в действиях, он и сам был ребёнком). Следовательно, Цзян Чэн может отправить этих двоих к воротам для приветствия потока глав орденов и сопровождения их. Цзян Чэн с нетерпением ждёт, когда большая часть его адептов вернётся домой. Сейчас ему отчаянно не хватает людей, которые могли бы дежурить у ворот, а система, которая действовала во время войны — если кто к воротам подходил, играющие рядом дети бежали за взрослыми — не состоятельна и не подходит для размещения в Пристани такого количества людей, возомнивших о себе слишком многое. Поскольку ему не хочется, чтобы сопровождающими были мать или его сестра, единственные варианты Цзян Чэна — Вэй Ин и Ванцзи. Он не может продолжить заниматься этим сам, если ему нужно выглядеть хорошим хозяином (однако он не уверен, что хорошо то, что прибытие Ланей застал он, а не Ванцзи). И всё это по-прежнему кажется роскошью лёгкости и удобства, когда он вспоминает неловкие и угнетающие сборища, организованные Цзинь Гуаншанем. На всякий случай Цзян Чэн останавливается в крыле семейной резиденции, где Тан Лицзянь читает книгу возле покоев Вэй Ина и Ванцзи, пока А-Юань дремлет внутри. — Лань Цижэнь и Лань Сичэнь здесь, — тихо шепчет он ей. — Если вы захотите избежать их, оставайтесь здесь. У них нет права и причины вламываться в дом главы. Если захотите встретиться — я могу позвать Вэй Ина, он присмотрит за А-Юанем. Мгновение она смотрит на него широко раскрытыми глазами, затем делает глубокий вдох и улыбается. — Я знаю, что у всех есть дела, которыми стоит заняться. Возможно, я увижусь с Хуань-эром позже. Присматривать за внуком — это, безусловно, лучшее, чем я могу помочь всем сейчас. Цзян Чэн кивает и кланяется, оставляя её. Он уверен, она достаточно взрослая и разумная, чтобы знать своё мнение и следовать ему. Это правда — А-Юань нуждается в постоянном надзоре. Больше, чем любой другой ребёнок в Пристани Лотоса. В отличие от остальных, А-Юань никого ещё здесь не знает, не знает местности, не умеет плавать. И если Тан Лицзянь нужно время, чтобы решить, хочет ли она видеть своего старшего сына… что ж, это разумно.