Для нас обоих (И время лишь бумажная луна)

Чтобы пройти через всё это по-прежнему требуется время, но медленно проблемы начинают разрешаться. Мелким орденам в окрестностях Цишаня будет позволено восстановиться. Сами Вэни… их территории сократятся, а их влияние ограничат. Они претерпят реформы под руководством нового главы — Вэнь Цин (она утверждала, что в обычаях Вэней — преемственность по мужской линии, Цзян Чэн настаивал, что её брат вряд ли проявит ту силу воли, что потребуется Вэням в ближайшем будущем. Вэнь Цин ответила, что у неё есть своя работа, на что Цзян Чэн выступил с предложением подождать, пока Вэнь Цюнлинь будет готов или хотя бы пока положение Вэней не станет более устойчивым, и тогда она сложит обязанности. Оба не упоминают, что между ними ещё действительны помолвочные узы). Урегулированы мелкие споры. Поднят вопрос финансового возмещения. Цзян Чэн успешно откладывает вопрос о том, что Вэни должны заплатить другим орденам, добивается соглашения среди орденов-земледельцев, коллективно (включая Вэней) они будут вносить вклад в восстановление сельскохозяйственных интересов региона, опустошённого войной, и в возвращение населения в свои дома. Он, по крайней мере, знает, что дела в стране и без того станут немного бедными, массовый голод никого не сделает лучше. Попутно он обещает помощь Юньмэн Цзян в восстановлении Облачных Глубин, чтобы опровергнуть спор об ущербе, нанесённом Вэнями, и это нормально (мать не особенно довольна этим, но признаёт политические мотивы, в целом, мать действительно очень счастлива. Он — Верховный заклинатель, всё ещё обрученный с Вэнь Цин, которую мать обожает, кажется, а ещё она всё ещё нежно улыбается Тан Лицзянь, а он… не осмеливается спросить). Адепты и ученики ордена Цзян начали возвращаться в Пристань Лотоса. Третий и пятый шишу вели основную часть войск Цзян домой; можно было думать, что старшие заклинатели могли бы быстро добраться домой на мечах, но младшие ещё не способны на такие длительные путешествия. Иметь пожилых и матёрых заклинателей, которым Цзян Чэн может доверять, кажется непозволительной роскошью. Наличие в ордене старейшин так странно, и теоретически оно могло бы доставить хлопот. Но мать представляет собой пока ещё непреодолимый барьер между любыми их жалобами и Цзян Чэном (видеть мать живой и по-прежнему властной такая же невообразимая роскошь по многим причинам. Среди которых и то, что за ней остаются обязанности хозяйки Пристани Лотоса, и ему не обязательно делать всё самому). Он примет любую критику или порицания от матери, потому что она его мать. В любом случае, в эти дни её в его круге очень мало. Она хочет, чтобы он был сильным, и он такой. Она хочет, чтобы он был главой, и он такой. Орден Юньмэн Цзян вышел из кампании «Выстрел в солнце» победителем, занял значимое положение, потому что в прошлый раз Цзян Чэн на собственном горьком опыте обучался военному ремеслу. На этот раз он вспомнил, что война была мучительной — на истощение, и мобилизация войск была тотальной: даже дети отправились на поле брани. На ранних стадиях конфликта Цзян Чэн был осмотрителен, придерживался осторожной тактики, а ещё был всегда на передовой, чтобы в полной мере использовать как Саньду, так и Цзыдянь. Орден Цзян понёс гораздо меньше потерь, чем другие союзные ордена. Сначала они продвигались медленнее остальных, зато сохранили жизни своих людей. Через какое-то время они смогли позволить себе больше агрессии, потому что присутствие в войсках старших заклинателей означало значительно растущее преимущество: квалифицированные, опытные заклинатели против юнцов без каких-либо преимуществ. В конце войны орден Цзян, без сомнений, превосходил других по силе, могуществу и эффективности ведения боя. Они были авангардом на главном фронте, и именно адепты Цзян — Ванцзи и Вэй Ин — так часто оказывались в местах самых страшных и ужасных сражений, чтобы переломить ситуацию в пользу союзных войск. Цзян Чэн не удивлён, что снова стал известен как Саньду Шэншоу. Удивлён, что Ванцзи по-прежнему остался просто Лань Ванцзи для всего мира, но в этом есть некий определённый смысл. Никто не стремится дать титул бывшему второму нефриту клана Лань, дезертировавшему из своего ордена, чтобы присоединиться к чужому. Несмотря на престиж Юньмэн Цзян и их героизм, найдётся много тех, кто будут считать Ванцзи не более чем бродячим заклинателем. И Вэй Ин всё ещё Вэй Ин — такой же несерьёзный для многих заклинателей из мира совершенствования, мало кто одобряет его. Неважно, скольким они ему обязаны. Цзян Чэна это даже не волнует — так они не причинят ему вреда, Цзян Чэн не позволит им. И Вэй Ин счастлив до тех пор, пока его любят его близкие, у него всё ещё есть Ванцзи, а-цзе, А-Юань, Тан Лицзянь. Их шиди, друзья и весь их орден. И Цзян Чэн. Технически. Так что отсутствие титула вряд ли будет его беспокоить. У Цзян Чэна никогда не возникало ощущения, что Вэй Ину нравился его прежний титул. А этот Вэй Ин даже не знал, что он у него был. *** Главы других орденов начинают уезжать. Многие из них сначала искали с ним частых встреч. Очень немногим из них удалось их получить. Цзян Чэн наблюдает из тени в конце зала, как Ванцзи расправляется с очередью просителей (он не хотел. Просто зашёл через чёрный ход и, к счастью, быстро понял, что в зале кто-то есть, не успел обратить на себя внимание). Ванцзи сидит на коленях за столом с безупречной осанкой, кисть в его руке плавно скользит по бумаге. Цзян Чэну не видно его лица, но ему более чем знакомо выражение полного безразличия, которое на него наверняка надето. — Верховному заклинателю, — говорит глава Цао с крайне напыщенным видом. — Это очень важно. — Безусловно. Причина? — спрашивает Ванцзи тоном одновременно чрезвычайно вежливым и совершенно лишённым каких-либо намёков на то, что ему не всё равно. — Хочу поздравить его превосходительство с восхождением на столь высокую и важную должность! Ванцзи откладывает нынешнюю бумагу, кладёт перед собой новую и начинает что-то писать. — Я передам ваши поздравления, — всё ещё предельно вежливо. — Есть что-то ещё? — смотрит на главу Цао совершенно спокойно и недвижимо, будто готов ждать весь день, если потребуется. — Не… имеется, — уклончиво отвечает глава Цао. Ванцзи делает ещё одну пометку на бумаге, откладывает и её, возвращаясь к предыдущему листу. Глава Цао какое-то время смотрит на него, затем медленно выходит из зала. Ещё трое глав орденов следуют за ним, не удосужившись дождаться своей очереди и поговорить с Ванцзи. Следующий человек фактически падает на колени напротив Ванцзи и наклоняется вперёд немного. — Если позволите, второй молодой господин Лань, я хотел бы поговорить с Верховным заклинателем. Цзян Чэн едва его слышит. — Разумеется. Причина? — спрашивает Ванцзи тем же тоном, что и раньше. Мужчина — он смутно знаком, Цзян Чэн силится вспомнить — оглядывается на остальных в зале и сглатывает. Не говоря ни слова, Ванцзи пододвигает ему чистый лист бумаги и передаёт свою кисть. Мужчина что-то пишет и возвращает всё обратно. Ванцзи смотрит на написанное, затем аккуратно складывает листок и засовывает его в рукав. — Завтра утром, после завтрака, — решает Ванцзи. — Если вы вернётесь в свои покои, вас отведут к его превосходительству. — Благодарю, второй молодой господин Лань, — мужчина кланяется и уходит. Следующий шагает вперёд. Цзян Чэн зачарованно наблюдает за тем, как проситель стоит, явно ожидая, что Ванцзи признает его. Ванцзи продолжает писать. Заполняет лист до конца и начинает новый. Дело в том, что Цзян Чэн понимает смысл. Выражать здесь свои возмущения — грубость, политически сложная. Статус правой руки Верховного заклинателя высок, жалобы на него могут оскорбить Цзян Чэна. А ещё, несмотря ни на что, Лань Ванцзи воспитывался в Гусу Лань. Они тоже могли бы оскорбиться. И он по-прежнему Лань Ванцзи, который может быть с вами непростительно груб, но вы всё же каким-то образом будете чувствовать себя неуклюжим болваном, ведущим себя бессовестно невоспитанно. Это его дар. Проситель, вообще-то, никакого явного звука или сигнала не издал. Маловероятно, что Ванцзи не понял, что его ждут. Вероятность нулевая, вообще-то. Вы плохо его знаете. Кто-то у самых дверей начинает посмеиваться. Проситель, стоящий перед Ванцзи, начинает краснеть. Ванцзи продолжает писать. Цзян Чэн выскальзывает из зала опять в потайной ход. Очевидно, сколько-то Ванцзи да будет занят. В тот же вечер он спрашивает, нужно ли ему прятаться от людей, которые хотят с ним поговорить, поскольку он не намерен вечно отсиживаться в своей резиденции. Ванцзи слабо улыбается. — Если они будут донимать тебя, рекомендую сказать им, что сначала они должны пройти через меня. В ближайшее время им необходимо твёрдо донести и установить за правило, что им не дозволено отнимать твоё время необоснованными претензиями. А когда они обратятся ко мне, им вряд ли будет приятно. — Чувствую, надобно мне возразить: как в тебе хоть что-то может быть неприятным? — говорит Вэй Ин. — Но в то же время, конечно, если бы ты захотел, ты был бы неприятным. Ты хорош во всём. Цзян Чэн закатывает глаза. — Если хочешь пофлиртовать со своим мужем, как насчёт того, чтобы сначала отдать мне моего племянника. А-Юань может поесть в обеденном зале вместе со своим дядей, а ты можешь быть отвратительным сколько тебе угодно. — Знаешь, отличная идея, — говорит Вэй Ин с улыбкой на два пункта шире, чем хотелось бы Цзян Чэну. — А-Юань, хочешь поужинать с дядей? — Голоден, — соглашается А-Юань и, схватившись за одежды Ванцзи, поднимается на ноги. Подходит к Цзян Чэну и вскидывает ручки. Цзян Чэн, не сдержав улыбки, берёт его на руки и усаживает на бедро. Хорошо, что у него снова есть племянник. Ещё лучше то, что у его племянника есть родители. Он может вернуть капризничающего ребёнка им. А сам Цзян Чэн не будет бороться с бескрайним чувством горя и потери, что позволит проводить время с племянником намного веселее. *** Наконец-то все гости разъехались. Хорошая новость: Пристань Лотоса может расслабиться. Плохая новость: Вэй Ин и Цзян Чэн больше не могут красться по крышам глубокими вечерами, чтобы шпионить за Цзинь Цзысюанем, гуляющим с их а-цзе по пристани и пытающимся отвешивать неловкие комплименты. Хорошая новость: им больше не нужно смотреть, как Цзинь Цзысюань постоянно терпит неудачу, хотя он честно пытается выдавливать из себя слова. Плохая новость: это было весело. Цзян Чэн снова глава ордена, теперь ещё и Верховный заклинатель, но у него сердце младшего брата, и он это знает, и знает, что это сердце всегда будет принадлежать а-цзе. Она дважды подловила их, и им обоим очень повезло, что она до сих пор считает их милыми. Цзян Чэн возвращает учеников к надлежащему распорядку тренировок, совершает поездки в города и деревни Юньмэна, навещая местных глав — многих он раньше не имел возможности посетить, так что этот вопрос назревал давно, — и нагоняет сон. Затем наблюдает за погрузкой вереницы барж с древесиной и припасами, а также за главным плотником Пристани Лотоса и несколькими его лучшими учениками, отправляющимися в Гусу. Река — не самый прямой маршрут, но самый лёгкий, если стоит задача переправить крупный груз. Цзян Чэн опустошил запасы древесины Пристани Лотоса больше, чем ему бы хотелось, он не особенно доволен. Но он напоминает себе, что теперь у него достаточно хорошо обученных адептов Цзян. В этом году ему с их помощью будет легче как следует углубить русло реки, пересекающей Юньмэн и вытекающей за его пределы. В прошлой жизни в этот год весеннее наводнение было не слишком сильным. Но тогда ему приходилось в одиночку расчищать скопившийся ил — за Пристанью никто не следил на протяжении всей войны. И, конечно же, так и так он будет заниматься этим каждый год. Это его долг. Но через три, восемь, тридцать один год они захотят направиться глубже, чем обычно, дальше по реке в обоих направлениях. Цзян Чэн рождён был стать главой Юньмэн Цзян. Он отслеживает течение лет по медленному биению сердца реки. *** Даже с движущими талисманами требуется почти неделя, прежде чем они повернут вверх по узкому притоку, протекающих через центр Гусу. По мере того, как путь сужается, продвижение замедляется. Но с осторожностью и аккуратным управлением они могут довести баржи до Цайи. И уже оттуда проще будет разгрузить их и продолжить путь по суше. В Цайи Лани встречают их с повозками. Но нести всё это придётся пешим ходом. Облачные Глубины прекрасны — были и будут снова — но есть вещи, для которых они непрактичны. Возьми бы он с собой Ванцзи, тот оказался бы полезным и продемонстрировал бы свои неутомимые силы во время разгрузки барж. Но в плане политики это был бы не лучший ход. У Цзян Чэна сложилось впечатление, что Ванцзи, по крайней мере, не думает, что ему будут здесь рады. В своей предыдущей жизни Цзян Чэн никогда бы не подумал, что ему придётся провести вдали от Пристани Лотоса так много времени вне военного положения. Время от времени его это беспокоит. Но он напоминает себе, что с Пристанью Лотоса всё будет в порядке. Там его мать, а-цзе, Вэй Ин и Ванцзи, там ученики Цзян Чэна и ученики его отца. И даже какие-то ученики его деда. Пристань Лотоса в безопасности. Он поднимает на плечи связку брёвен и направляется к подъёму в горы. *** Уже два года минуло с тех пор, как Гусу освободили. Пепел развеян. Леса вырастают. Большую часть обломков убрали, хотя кое в каких местах можно увидеть штабеля обгоревшего сломанного дерева. Многие постройки до сих пор в руинах. Во время войны было мало возможностей для их восстановления. — Ваше превосходительство, — говорит глава Лань, кланяясь. — Гусу Лань благодарны вам за помощь. — Ущерб, нанесённый Облачным Глубинам, это удар для всех нас, — отвечает Цзян Чэн, возвращая поклон. — Орден Цзян рад возможности помочь. И они приступают к работе. Цзян Чэн не ремесленник, но глава Цзян не просит своих людей делать то, чего не хочет делать сам, поэтому он поднимает, носит и тащит вместе со своими учениками, исцеляя волдыри и мозоли духовной энергией. Облачные Глубины восстают. *** Зажигают талисманы света и работают по вечерам. То, что строилось веками и разрушалось в часы, по всей вероятности, затребует годы, чтобы вернуться к прежнему виду. Но в следующие недели они закладывают основы. Начало. Цзян Чэн не спорит с приоритетами ордена Лань, который стремится в первую очередь восстановить библиотеку, в то время как многие заклинатели Лань всё ещё проводят горькие ночи в палатках. Он думает, аргумент «книги более хрупкие, чем заклинатели» не лишён смысла. Несмотря на протесты, прибывших из Пристани Лотоса размещают в гостевых покоях — в одних из немногих сохранившихся зданий. Когда большая часть работы завершена, а люди Цзян Чэна стали завершать свои текущие дела, готовясь к возвращению домой, к Цзян Чэну вечером приходит с визитом Лань Сичэнь. — Я задался вопросом, — говорит он, — могу ли я поговорить с вами. Цзян Чэн предположил, что система Ванцзи по уклонению от назойливых обращений к Верховному заклинателю не работает, если он сам приходит к просителям. Но, оказывается, дело не в этом. — Как Ванцзи? — спрашивает Лань Сичэнь, не глядя ему в глаза. Цзян Чэн обдумывает вопрос, потому что для него у него есть много возможных ответов. — Спрашиваете как его брат или как глава Гусу Лань? — Как его брат, — Лань Сичэнь по-странному тих. — Не уверен, насколько правильно с моей стороны будет отвечать вам, — говорит Цзян Чэн осторожно. — Возможно, вам стоит уточнить. Лань Сичэнь надолго закрывает глаза. — Он счастлив? — Насколько я знаю, да. Медленный кивок. — Его супруг. Вэй Усянь. Цзян Чэн ничего не может поделать; он напрягается. — Да? — Разве… — Лань Сичэнь сглатывает. — Он любит моего брата? — Да, — легко. — Безо всяких сомнений. Снова Лань Сичэнь долго молчит. — Я был удивлён, — наконец выдаёт. — Я думал, что мысли Ванцзи занимаете вы. — Вэй Ин почему-то тоже так думал. Между мной и Ванцзи крепкая дружба. Не более того. Любил он… всегда только Вэй Ина. — И в вас… не было интереса к Ванцзи? Цзян Чэну хочется фыркнуть, но он сдерживается, выдохнув воздух носом. — Не поймите это как неуважение к вашему брату, Цзэу-цзюнь. Но… нет. Абсолютное нет. — Понимаю, — ещё одна долгая пауза. — Как моя мать? Его голос срывается, совсем чуть-чуть, и именно тогда Цзян Чэн действительно понимает. Лань Сичэнь вернулся с войны в руины своего дома. Но не вернулся к своей семье, потому что большая её часть находилась в другом месте. Цзян Чэн видит семью Лань Сичэня чаще, чем сам Лань Сичэнь. Может или хочет. У него есть Лань Цижэнь. Но Лань Цижэнь, пока Цзян Чэн был в Гусу, появлялся крайне редко. Он проводит большую часть своего времени в поисках строительных материалов и рабочей силы, потому что после войны что первого, что второго очень не хватает. Положение Лань Сичэня одновременно и лучше, и хуже, чем у Цзян Чэна в первой его жизни. Да, большая часть его соклановцев жива, но у Цзян Чэна в это время по крайней мере были а-цзе и Вэй Усянь, даже если Вэй Усянь вёл себя странно и был бесполезен. Они ругались постоянно, но… по крайней мере, он был там. Мать Лань Сичэня жива, но он не видел её много лет. Или даже никогда. Лань Сичэнь, должно быть, одинок. Как был одинок Цзян Чэн… потом. Впервые, возможно, он чувствует настоящую симпатию к этому человеку. — Ваша мать в добром здравии, — говорит Цзян Чэн, не добавляя «и, возможно, в постели моей матери». Потому что не знает наверняка и не хочет думать об этом. — Если вы захотите навестить её, добро пожаловать в Пристань Лотоса в любое время. Лань Сичэнь глубоко вдыхает, медленно выдыхает. — Благодарю вас, ваше превосходительство, — говорит он официальным тоном. — Мои обязанности в данное время не позволяют мне покинуть Гусу, но я не забуду о вашем любезном предложении и воспользуюсь им, когда выпадет возможность. После этого он уходит, Цзян Чэн беспомощно размышляет, может ли он хоть что-нибудь сделать, чтобы помочь им исправить положение. В одиночку, наверное, не стоит, приходит он к выводу. Но может быть у Вэй Ина или Тан Лицзянь будут идеи. *** Он возвращается в Пристань Лотоса, где его заботы о Лань Сичэне меркнут за радостью, испытываемой от прибытия домой — дом, каким он должен быть, целый и невредимый, полный суеты и с его семьёй. Он узнаёт, что, пока был в отъезде, Цзинь Цзысюань дважды приезжал ухаживать за а-цзе. Его сопровождала Ло Цинъян — то ли как советчик в делах любовных, то ли в качестве моральной поддержки, трудно сказать. А-Юань немного подрос и стал намного разговорчивее, а Цзян Чэн улыбается настолько часто, что лицо болит — его племянник, узнав о его возвращении, сразу влечёт за собой Вэй Ина и мчится навстречу. На протяжении большей части его памяти, составляющей всё существование Цзян Чэна, его личность всегда зависела от защиты двух вещей: ордена и племянника. Обретение племянника вновь — другого, не связанного с ним ни кровью, ни клятвами, но всё же племянника, — заставляет его больше всего чувствовать, что он стал самим собой. Он — глава ордена Цзян, и у него есть племянник, которого нужно любить и защищать. Он снова цельный. — Дядя, пойдём домой! — радостно прыгает А-Юань и обвивает ручонками шею Цзян Чэна, поднявшего его на руки. — Папа, это дядя! — Ох, это твой дядя? Правда? — говорит Вэй Ин, ухмыляясь. — Хорошо, что ты здесь и рассказал мне об этом. Иначе я мог бы подумать, что это вторженец, и тогда мне пришлось бы сражаться с ним для защиты нашего дома. Цзян Чэн смотрит на него ехидно. — Хочешь сказать, ты думаешь, что выиграешь? Вэй Ин смеётся: — Конечно, — и делает паузу достаточной, чтобы Цзян Чэн успел вновь на него взглянуть. — Если бы ты действительно был незваным гостем, Лань Чжань и мадам Юй помогли бы мне. Справедливо. — Как дела? *** Младшие ученики хорошо себя показывают — Вэй Ин способен делать всё как надо, когда замечает, что это действительно важно. Мастерство Ванцзи в фехтовании стилем Цзян ещё не на том уровне, чтобы он мог обучать кого-то, но он бесконечно терпелив, преподавая стрельбу из лука и теорию. Также он даёт уроки гуциня и каллиграфии; конечно, гуцинь не для духовных практик, а для музицирования (надо же адептам Цзян развиваться в четырёх великих искусствах). Большая часть старших адептов снова покинули Пристань, потому что после «Выстрела в солнце» кому-то нужно заниматься ночными охотами: недостатка в беспокойных мертвецах у заклинателей не было — не после нескольких лет без охот вообще, чудовища стали бродить по земле смелее, чем когда-либо. Река поднимается: и её обслуживанием во время войны пренебрегали, так что и там тоже многое предстоит сделать. И мать Цзян Чэна хочет с ним поговорить. Он идёт в её покои в отдельном крыле — то место, куда он почти никогда не входил в те времена, пока мать была жива, — и видит, что там уже собрались Вэй Ин, Ванцзи, а-цзе и Тан Лицзянь. А-Юаня нет — скорее всего, его куда-то забрали Цзиньчжу и Иньчжу. У Цзян Чэна какое-то нехорошее (ужасное) предчувствие того, что вот-вот произойдёт нечто страшное. Им подали чай. Они пьют чай. — Теперь, — начинает мать чинно, никому не глядя в глаза, — когда в этих землях воцарился мир, а жизнь идёт своим чередом, настало время вам узнать кое-что. И она останавливается, заломав интригу. Цзян Чэн более чем сознательно ослабляет хватку на чайной чашке, иначе раздавил бы. Оглянувшись, он видит внимательного Вэй Ина (в таком состоянии он обычно пребывает недолго: скоро ему надоест ждать и он сделает что-нибудь, что разозлит мать), вежливо сдержанную а-цзе и Ванцзи, в такой степени безучастного, в какой Цзян Чэн уже давно не встречал его наедине. Тан Лицзянь на мгновение прикрывает ладонью рот. — У нас с Цзыюань… ухаживания, — говорит она за долю секунды до того, как мать или Вэй Ин взорвутся. Короткое молчание. — Ох, без сомнений, все здесь очень рады за вас! — бодренько поздравляет Вэй Ин. — Честно говоря, это прям здоровские новости! У Цзян Чэна есть короткая пауза подумать, что, возможно, Вэй Ин — единственный из присутствующих, чью мать в это не впутали (или впутали? Он помнит, как Тан Лицзянь заверяла мать в том, что не ревнует, и он отчаянно не хочет думать о первопричине таких высказываний), и это может спасти их от неловкости. Но затем Вэй Ин снова открывает рот. — Кто же они? В последнее время я не видел в Пристани приезжих мужчин. Они присылают вам письма? Или они здешние? И обращает на себя все взгляды собравшихся. — Никаких мужчин, А-Ин, — Тан Лицзянь к нему снисходительнее, чем он того заслуживает. — У нас ухаживания друг с другом. — О… правда? Э-это… тоже очень здоровски! Долгое молчание. Цзян Чэн встречается взглядом с Ванцзи и думает «пожалуйста, убей меня» так громко, как только может. Губы Ванцзи сжимаются, глаза на мгновение поднимаются к Небесам, что, подозревает Цзян Чэн, переводится как «сначала ты меня». Вэй Ин оглядывается. — Это здорово, правда же? Лань Чжань? Шицзе? Цзян Чэн?.. Вы же не возражаете, что вашим матушкам нравятся женщины? Такие, как они сами? — он нервно улыбается. — На самом деле это не я тут должен говорить, ха-ха. В конце концов, моя ведь мать не имела никаких дел с чужими матушками. Хах? — Ну, — бормочет Тан Лицзян, — потом — нет. Вэй Ин замирает. — Я думал… вы с моей матерью были просто… друзьями? — шепчет он. — Мы и были, — говорит Тан Лицзянь и смотрит на мать Цзян Чэна. — Вообще-то, это было давно, — говорит та, устремив взгляд куда-то за плечо Цзян Чэна. — До того, как мы вышли замуж. Очень жаль, думает Цзян Чэн, что он нравится Цзыдяню. Эта чёртова тварь просто отказывается его убивать. Он молча умоляет, а Цзыдянь никак не реагирует, предатель. — Спасибо, что рассказали нам, — говорит а-цзе. — Мы все желаем вам счастья, — и смотрит на трёх своих младших. — Не так ли? — добавляет с той нежностью, в которой прячется угроза (в ней нет необходимости). — Конечно, всё так, — подтверждает Цзян Чэн. Он действительно хочет, чтобы обе они были счастливы, не хочет только… думать о матери и… вообще ни о ком. — Да, — удаётся ответить и Ванцзи. — Очень здорово! — повторяет в третий или четвёртый раз Вэй Ин. Он смотрит на мать так, будто никогда её раньше не видел. Она вздыхает. — Возможно, однажды я расскажу тебе о ней больше, Вэй Ин, — говорит она. Его улыбка озаряет всю комнату. *** — Я и понятия не имел… — начинает было Вэй Ин, когда они уходят. — Нет, — Цзян Чэн перебивает его. — Точно никогда ни за что нет. Мы не будем говорить об этом. — Но… — А-Сянь, почему бы нам с А-Чэном не найти нашего племянника и не провести с ним день? А вы с Ванцзи можете немного времени посвятить друг другу… Можете поговорить, например, об этом — в своих покоях. Если не придумаете других способов скоротать время. — Я, э-э… — Вэй Ин бросает взгляд на Ванцзи, и Цзян Чэн подавляет внутренний крик (но не хмурится: просто уходит, чтобы найти тех, с кем оставили А-Юаня — по крайней мере маленький ребёнок не захочет обсуждать с ним сексуальную жизнь его матери).