Для нас обоих (И время лишь бумажная луна)

Несколько дней подряд Цзян Чэну и а-цзе приходится пихать Ванцзи Вэй Ину всякий раз, когда последний пытается поднять тему отношений их матерей (Цзян Чэн предпочитает не думать о том, как именно Ванцзи отвлекает Вэй Ина — у них хотя бы достаёт такта, чтобы использовать заглушающие талисманы. Больше и не надо). Существование А-Юаня также приносит пользу: Вэй Ин своим сыном бесконечно очарован, восторгается каждой новой вещью, которую А-Юань узнаёт, каждой новой способностью, которую А-Юань демонстрирует. Когда погода становится теплее, они учат А-Юаня плавать. По мере того, как тепло сменяется жарой, всё больше адептов оказываются у воды, чтобы охладиться. Где-то между жалостью к ним и беспощадностью Цзян Чэн отсылает группы адептов в прохладу Гусу (пусть помогают с реконструкцией Облачных Глубин. Сам он туда не собирается, у него есть другие дела, к тому же он уже помог). Некоторые адепты постарше их сопровождают, кто-то занимается чисткой русла реки — уровень воды поднимается вместе с температурой, и ещё больше адептов отправляются на ночную охоту. Цзян Чэн и сам сбегает на ночную охоту и кое-куда путешествует. Каждый орден набирает учеников, отчаянно пытаясь восполнить численность, сожранную «Выстрелом в солнце»; а Цзян Чэн может позволить себе роскошь быть избирательным — так он и поступает. Он ищет учеников. Тех, кого знал раньше, тех, кого ценил, тех, по кому всё ещё скучает. Он обменивается письмами с Вэнь Цин — та перестраивает и реорганизует Цишань Вэнь. Сейчас они ужасно разрознены; именно на Цишань пришлись самые жестокие и тяжёлые боевые действия, это привело к серьёзным разрушениям в жизни горожан и крестьян. Лекари из побочной ветви Вэнь Цин перегружены работой, остатки заклинателей брошены на ночные охоты, чтобы успокаивать мёртвых и не дать разорить Цишань, но их сил не хватает. Им Цзян Чэн тоже отправляет помощь. Они могут получить её только от Цзян, но через мать он также может попросить пару отрядов из Мэйшань Юй (он не хочет, чтобы слишком много адептов посторонних орденов в этой части мира заклинателей направились в Цишань; намёки на то, что Вэни не могут справиться со своими делами самостоятельно, рискуют снова дестабилизировать ситуацию). Иногда к нему обращаются как к Верховному заклинателю для разрешения мелких споров или оказания помощи в решении сложных вопросов (честно говоря, те, кто приходит со сложными вопросами, по большей части могли бы и сами справиться. Цзян Чэн в принципе знает такой тип людей: те, кто готов доставить хлопот из-за недовольства новым слишком уж молодым Верховным заклинателем. Цзян Чэн получает тихое удовлетворение, в мгновения ока разрешая их «неразрешаемые» случаи). А всё из-за того, что он очень, очень занят. Его можно было простить за то, что он по-настоящему забыл рассмотреть проблему размолвки между сыновьями Тан Лицзянь. Затем воды в реке перестают бушевать, когда погода остывает. Орден Юньмэн Цзян коллективно выдыхает. А в Пристань Лотоса приезжает Лань Сичэнь. *** Они сидят за чаем в покоях Цзян Чэна. — Сначала я должен выразить благодарность от лица всего ордена Лань за вашу любезную помощь, — говорит Лань Сичэнь. — У наших людей будут дома на зиму. За это мы благодарим орден Цзян. — Мы… — Цзян Чэн не успевает ответить, потому что дверь с грохотом распахивается, а в его покои врывается маленький ребёнок. — А-Юань! Стой! — слышит Цзян Чэн издалека крик Вэй Ина. — Дядя! Дядя! — зовёт А-Юань, но спотыкается, видя, что у Цзян Чэна гость. — Ох, нет! — восхищённо восклицает он. — А-Юань извиняется. Он слегка кланяется (это настолько мило, что Цзян Чэн не уверен — переживёт ли) и убегает. — Я приношу извинения за… — Цзян Чэн возвращается было к прерванному разговору, но, повернувшись обратно к Лань Сичэню, останавливается. Как и его брат, Лань Сичэнь всегда бледный. Но сейчас он едва ли краше призрака. Маленький ребёнок только что вбежал в покои Цзян Чэна и назвал его дядей. Если хорошенько повспоминать, Цзян Чэн точно никогда не говорил, что теперь у него есть племянник, и он как-то начинает подозревать, что и Ванцзи вряд ли брату сообщил. — Не нужно извиняться за детскую непосредственность, — натянуто отвечает Лань Сичэнь. — Если ваше превосходительство простит мою дерзость: как зовут мальчика? — Вэй Юань, — сглотнув, говорит Цзян Чэн. Чашка в руке Лань Сичэня трещит и осыпается крошкой. Чай льётся ему на колени и на пол, за ним капает кровь, яркими брызгами орошая его белую мантию. — Понимаю, — говорит он. — Возможно, мне следует откланяться и вернуться в Гусу, — он встаёт, слегка пошатываясь. Цзян Чэн вздыхает. В конечном счёте он может только по-настоящему быть самим собой, несмотря ни на что. — Возможно, тебе следует присесть, пока я позову целителя — он вынет осколки фарфора из твоей ладони. Затем ты подождёшь, я приведу твоего брата, и, наконец, вы двое нормально поговорите. — В этом… нет необходимости, — заводит свою любимую песнь Лань Сичэнь, а Цзян Чэн… не может просто смириться. Он как никто другой знает, как легко может развалиться жизнь человека из-за того, что братья отказываются с друг другом говорить. — Я — Верховный заклинатель, — рассуждает он вслух, — и мне решать, что необходимо, а что — нет. Если ты думаешь, что я не смогу заставить тебя делать то, что я говорю, то я напомню, что в моём распоряжении есть возможность прибегнуть к крайним мерам. Лань Сичэнь хмурится. — Вы бы не стали применять силу, чтобы… — Я бы просто позвал твою мать. Сядь, блядь, на место. *** Целитель вызван. Осколки извлекаются из руки, рана перевязывается (несколько осколков вошли слишком глубоко, целитель настоял), выдаётся свежая верхняя одежда, а испачканная одежда Лань Сичэня относится на чистку. Мантии без узоров, но в цветах Цзян, Цзян Чэн думает — хуже от этого или лучше. Без мантии главы ордена Лань Сичэнь выглядит… меньше. И моложе. И мучительно, мучительно хрупким. Цзян Чэн не может придумать, как затянувшаяся неспособность этих двоих нормально поговорить может привести к массовым жертвам и разрушению всего, что им дорого, но не хочет выяснять. Он — Верховный заклинатель, глава ордена Ванцзи, его мать ухаживает — или, возможно «ухаживает», но оба варианта однохуйственны, — за матерью этих двоих, которая проживает на его территории. Он может заставить их поговорить друг с другом. Он вызывает Ванцзи. Также посылает за Тан Лицзянь, а-цзе, Вэй Ином и А-Юанем. Им всем ещё через многое предстоит пройти. Он знает тактическое преимущество внезапного и сильного первого броска. Как только все собираются, Цзян Чэн свирепым взглядом окатывает Ванцзи и Лань Сичэня. — Ванцзи. Не хочешь никого никому представить? Ванцзи моргает. — Глава ордена Лань, это мой сын, Вэй Юань. А-Юань, это твой старший дядя. — Дядя-гэгэ? — А-Юань улыбается. — Просто дядя. Он мой старший брат. — Дядя, — А-Юань встаёт на колени Вэй Ина и склоняется над столом. Это всё ещё до смешного мило. — Приятно познакомиться с тобой, А-Юань, — говорит Лань Сичэнь. — Хорошо. Вэй Ин, уведи его. А-Юань сможет познакомиться со своим родным дядюшкой позже, — говорит Цзян Чэн. Вэй Ин противится: — Думаю, наверное, мне стоит остаться… Цзян Чэн не совсем согласен. — Но А-Юаню не нужно… — «сам понимаешь». — Возможно, ты прав, — кивает Вэй Ин. — А-Юань, хочешь провести этот день с уважаемой бабушкой? — Бабуля! — счастливо сияет щёчками А-Юань, пока Вэй Ин уносит его (мать с ним до смешного нежная, это невероятно несправедливо). Лань Сичэнь становится задумчивым. Осторожно спрашивает: — Его уважаемая бабушка — мадам Юй? — Да, — отвечает Ванцзи. — Она не мать Вэй Ину, но она воспитывала его большую часть его жизни. Она очень заботится о нашем сыне. Лань Сичэнь медленно кивает, затем наступает тишина. До тех пор, пока Вэй Ин не возвращается с пустыми руками и не садится снова подле Ванцзи. — Я изучил всё, что удалось выяснить, — наконец говорит Лань Сичэнь. — О… — бросает в сторону Тан Лицзянь взгляд. — Ты волен в выражениях и можешь сказать открыто, — она коротко склоняет голову, — у меня нет секретов от этих людей. Лань Сичэнь делает глубокий вдох. — О матери и Цинхэн-цзюне. — И что же ты узнал? — спрашивает Ванцзи. Его голос звучит почти нейтрально. Почти. Глаза Вэй Ина расширяются, он наклоняется, прижимаясь своим плечом к плечу Ванцзи. Цзян Чэн почти уверен, что сейчас они держатся за руки под столом. И он не собирается возражать — его цель не в том, чтобы Ванцзи выплюнул что-то злобное в брата и ушёл в ярости, а Ванцзи сейчас балансирует на грани такой ярости, какой Цзян Чэн в нём в этой жизни ещё не видел. До боли знакомо. Он помнит, каково это, когда уже бесчисленное множество разговоров прошло настолько плохо, что начинаешь злиться ещё до того, как у собеседника появляется шанс вывести вас снова. Ничем хорошим такие разговоры, как правило, без вмешательства извне не кончаются. Лань Сичэнь опускает голову. — Ты был прав, — тихо говорит он. — Мать не должна была… не должна была стать заключённой, — голос опускается почти до шёпота. — Если бы с ней обращались справедливо, мы бы не появились на свет. — Хуань-эр, — резко обрывает его Тан Лицзянь. — Попробуй научиться различать причину и следствие. Обстоятельства твоего рождения не имеют значения. Ты мой сын! — Ты едва знаешь меня, — и вот слова почти не слышны. — Я навещал тебя всего раз в месяц даже когда он умер… — Тебя воспитывали в почтении к старшим. Я никогда не держала на тебя зла за это. — Я всё ещё сожалею об этом, — он сжимает на коленях руки в кулаки. Тан Лицзянь вздыхает, встаёт из-за стола и подходит к нему. Берёт его раненую руку в свою и осторожно разжимает пальцы. — Хуань-эр, ты родился под фамилией Лань и вырос, чтобы стать главой своего ордена. Бремя твоих обязанностей и твоё воспитание никогда не изменят моей любви к тебе. — Я подвёл тебя, я должен был… спросить, или… задуматься, или… — он смотрит на неё полными слёз глазами. — Я больше не могу злиться даже на то, что Ванцзи привёл тебя сюда. Он… я… я скучаю по тебе, но он заслуживает тебя больше, и… — он сглатывает, делает вдох. — Твой дом был разрушен во время нападения Вэней. Нужно… — Мне этого не нужно, — говорит она и наклоняется вперёд, чтобы поцеловать его в лоб. — Дело не в деньгах, — улыбается. — Скорее, в нужде. А-Чжань всегда нуждался во мне больше, чем ты, — она проводит пальцами по бинтам. — Но я надеюсь, что раз ты нуждаешься во мне меньше, то это не значит, что я тебе совсем не нужна. Я всегда буду рада видеть тебя, Хуань-эр. Если глава ордена Цзян не захочет пускать тебя в Пристань Лотоса, я встречусь с тобой в другом месте. — Он всегда может навестить вас здесь, если вы того пожелаете, — говорит Цзян Чэн прежде, чем это может стать реальным. — Теперь это ваш дом, и он может прийти в Пристань Лотоса в качестве вашего гостя в любое время, — ему не хочется, чтобы его мать была недовольна тем, как он обращается с Тан Лицзянь. Она улыбается ему, возвращаясь на своё место. — Ванцзи, — подаёт голос вдруг а-цзе. — Может быть, ты хочешь сказать что-нибудь своему брату? Наступает долгое молчание. — Минуточку, — Вэй Ин резко встаёт и тянет Ванцзи за руку в дальний угол покоев, за ширмы. Цзян Чэн слышит тихое бормотание голоса Вэй Ина, краткий ответ Ванцзи, снова Вэй Ин, снова долгое молчание. Они возвращаются — Вэй Ин всё ещё тянет Ванцзи за собой. Цзян Чэну невольно вспоминается А-Юань в одном из его редких угрюмых настроений, когда он плетётся за тем, кто тянет его за руку. Садятся. — Да! — радостно восклицает Вэй Ин. — У Лань Чжаня действительно есть то, что он хотел бы сказать. Они ждут. На этот раз кажется, что Ванцзи не сопротивляется общению, а просто подыскивает слова. — Сожалею, что мой выбор причинил тебе боль, — говорит он наконец. — Я не хотел причинять тебе боль, но я принимал свои решения, зная о том, какие они будут иметь последствия. — Мне всё равно, — отвечает Лань Сичэнь, снова громко — намеренно. — Я имею в виду, что мне всё равно на эту боль. Я уже простил за неё. Я понимаю, Ванцзи. Ни я, ни старейшины не стали бы тебя слушать. Ты сделал то, что должен был. Пауза. — Я скучаю по тебе, — тихо шепчет Ванцзи. — Скучаю по своему старшему брату. Когда-то ты знал меня так, как никто другой не знал. Когда-то ты был единственным, кому я доверял. То, что всё изменилось, никогда не переставало болеть. Это — наш выбор — разлучило нас. — Мне жаль. Мне следовало больше прислушиваться к тебе. Тогда, — Лань Сичэнь уставился в стол. — Надеюсь, ты отыщешь способ простить меня. Ванцзи глубоко выдыхает и выпрямляет спину. — Я постараюсь. Это только начало. *** Он чувствует исходящее от супруга жестокое напряжение. Оно — выражение не полностью решённой проблемы, думает он. — Как насчёт того, чтобы сделать перерыв и продолжить завтра? — говорит Вэй Ин с фальшивым весельем, смотрит на шицзе. — Не могла бы ты этой ночью позаботиться о А-Юане? Потому что мать, вероятно, проведёт вечер с Цзэу-цзюнем, а Вэй Ин и Лань Чжань будут заняты (если действительно хотят, чтобы всё сработало). — Конечно, А-Сянь, — тепло улыбается шицзе, она всегда всё понимает и на самом деле является лучшим человеком в мире. Вэй Ин держит Лань Чжаня за рукав, чтобы отвести его обратно в их покои, потому что иначе Лань Чжань, пребывающий в таком настроении, будет… неподвижен, если на него ничего не повлияет. И будет сопротивляться принуждению со стороны любого, кроме Вэй Ина. Лань Чжань расстроен. Обычно это проявлялось в том, что он становился отчаянно цепким — даже во время войны иногда, когда его что-то расстраивало, он не был способен расстаться с Вэй Ином, крайне неохотно отходил даже за пределы вытянутой руки (ну, если они не были в бою). С какой-то стороны это мило. Вэй Ин жаловаться точно не будет. Сегодня же, может он сказать, всё по-другому. Похоже, но не совсем… то. Лань Чжань мог бы вернуться в своё расстройство, если бы Вэй Ин оставил его в покое, слишком долго отсутствовал в поле зрения (или за пределами вытянутой руки), но сейчас — по-другому. Им нужно добраться до сути вместе. В их комнатах Вэй Ин устанавливает заглушающие чары. Прощупывая почву, Вэй Ин недолго бродит по комнате. Убирает эскизы, над которыми работал до того, как Цзян Чэн их вызвал, подбирает несколько игрушек А-Юаня. Лань Чжань просто наблюдает за ним. Неподвижно. Вэй Ин на мгновение скрывается из виду за ширмой, из-за чего Лань Чжань делает полшага вперёд — мгновенно возникшая необходимость снова его увидеть. Вот с этим Вэй Ин может работать. — Лань Чжань. Иди-ка сюда. Лань Чжань немедленно повинуется ему. Вэй Ин садится на кровать и манит к себе, пока Лань Чжань не оказывается перед ним. — Встань на колени, пожалуйста. Лань Чжань делает это без колебаний — красиво, грациозно и уверенно, если вы не знаете, как читать его глаза. Но Вэй Ин знает. Он снимает заколку Лань Чжаня. Расчёсывать волосы лицом к лицу немного неловко, но ещё Вэй Ин знает: прямо сейчас Лань Чжань должен его видеть. Вэй Ин подозревает — он не единственный, кто видит, как Лань Чжань прячет свою боль где-то глубоко внутри себя. Огромную. Настоящую. Но он — единственный, кому Лань Чжань когда-либо позволит разобрать себя на части, чтобы вынуть её на свет. Под расчёсывающими волосы движениями Лань Чжань постепенно опускает плечи. От поцелуя, медленного и глубокого, его позвоночник вновь изгибается, когда он наклоняется вперёд, чтобы поймать губы Вэй Ина — отстраняется. Один шаг за другим, осторожно, методично, как распутывание сплетённой в узел нити. Снять с них обоих одежду и лечь в постель. Как любовник Лань Чжань обычно требователен: эгоистичен в лучшем смысле этого слова, жаден до удовольствий Вэй Ина, наслаждающийся ими, самодоволен, когда удаётся довести Вэй Ина до полного изнеможения. Этот Лань Чжань податлив, довольствуется тем, что позволяет Вэй Ину делать с собой всё, что угодно, пока он может видеть его, прикасаться к нему. Вэй Ин спрашивает: чего ты хочешь, Лань Чжань шепчет «пожалуйста» со слезами на глазах. Вэй Ин целует его, прижимается к нему, поддерживая зрительный контакт, когда его бёдра двигаются вперёд, пока Лань Чжань не начинает дрожать и задыхаться — отчаянно тянуться, гладить руками его грудь и обхватывать его лицо. Вэй Ин говорит, что я здесь, Лань Чжань, я здесь, и Лань Чжань разрывается на части с хриплым криком. Вэй Ин находит своё собственное освобождение в видении разрушения красоты перед ним; затем Вэй Ин смахивает поцелуями слёзы, переводит дыхание, говорит: — Ты должен сказать ему. Лань Чжань медленно моргает, глядя на него: — Сказать ему?.. — возведённые стены упали — Вэй Ин может видеть растущую тревогу в его глазах, поэтому целует успокаивающе, тщательно, прежде чем ответить. — Сказать о будущем, которое вы с Цзян Чэном видели. *** Лань Чжань хлопает глазами. Усталость в его конечностях быстро рассеивается. — Оно… — останавливается. Вэй Ин мягко улыбается. — Будущее, — снова целует его, Лань Чжань, как и всегда, не в силах сопротивляться ему. — Вы двое много времени провели вместе, прежде чем решили, что стали друзьями, — произносит Вэй Ин, всё ещё касаясь губами губ Лань Чжаня. — Но вы никогда не интересовались друг другом, так что дело было не в этом, — лёгкий укус за подбородок, после Вэй Ин отдаляется, чтобы встретиться взглядами. — Нас вызвали в Цишань, и вы оба знали, что Вэни потребуют сдать мечи. Вы оба знали, что Сюань-У будет там. Единственное, что удивило вас обоих — смерть дяди Цзяна, но потом Цзян Чэн возглавил орден, как будто всегда знал, что нужно делать. — Вэй Ин… — он не знает, как реагировать. Как много осознавал Вэй Ин, чувствовал ли он… — Я не сержусь, что ты не рассказал, — улыбка Вэй Ина печальна. — Я знаю, на кого похож, я знаю, что вы оба всегда будете хотеть, чтобы я был в порядке. Ясно, что там, в будущем, которое ты видел, есть что-то… плохое. Если я уловил бы хоть намёк, я не смог бы удержать себя от погони за этим. Я хочу знать всё и понимать всё. Он прав. Вот в чём дело, вот причина, по которой они согласились не говорить ему. Она заключается в том, что Вэй Ин — блестящий, умный, проницательный, но настолько безрассудный и любопытный, что… — Думаю, некоторые из тех талисманов, флагов и вещей, которые вы принесли, могли бы быть созданными мною, и вы видели, как я их создавал, — говорит Вэй Ин, и Лань Чжаня окатывает всплеском страха. — Не думаю, что мне было бы лучше, если бы я понял, откуда знаю столько о контроле тёмной энергии, — смешок. — Они подали мне пару идей, но, думаю, оттуда я буду двигаться только в безопасном направлении, — Вэй Ин похлопывает Лань Чжаня по груди. Возможно. Но Лань Чжань знает, что и он, и Ваньинь… будут проверять. — Ещё я думаю: то, что ты видел, повредило твоим отношениям с братом. И ему нужно знать. Потому что так он не понимает, почему ты на него сердишься, — заканчивает Вэй Ин. — Я не… — сержусь, хочет сказать он. Но внезапно понимает, что сердится. Он так зол на своего брата, что едва может на него смотреть. — Нет, это так, — Вэй Ин снова целует. — И тебе придётся поговорить с ним об этом, — ещё. — Знаю, обо всём этом есть, что подумать, — улыбка порочна, то искушение, какому Лань Чжань никогда не умел противиться. — Ты хочешь привести себя в порядок и поваляться, или сначала хочешь немного испачкаться? *** Лань Чжань всё ещё чувствует боль от сегодняшней ночи, когда утром идёт в комнаты своей матери. Он мог бы вылечить себя духовной энергией, если бы захотел, но он не хочет — эта боль по-своему утешает, напоминает о Вэй Ине, держит дух Лань Чжаня в шкуре Лань Чжаня. Мать завтракает с мадам Юй. Лань Чжань вежливо приветствует их обеих и просит мать о разговоре наедине, когда она будет свободна. Он оставляет их, идёт ждать. Ему приходится подавить желание преклонить колени перед дверью своей матери. *** — В чём дело, А-Чжань? Мама улыбается, тёплая, ласковая. Они одни. В покоях царит тишина; уединение гарантировано. Лань Чжань смотрит на свои руки. — Вэй Ин думает, что я должен кое о чём рассказать брату. Прежде, чем сделать это, я должен сказать тебе, — он делает вдох. — Вэй Ин не знает. Не должен знать. Он понял, что мы скрываем. Мне есть, что ему рассказать, и он просил не рассказывать ему. А я должен просить тебя пообещать мне, что тоже не скажешь. — Конечно, А-Чжань. Я не могу обещать. Но я не решу, что мне следует рассказать ему, я скорее попытаюсь убедить тебя сделать это самостоятельно. Он медленно кивает. — Это второй раз, когда я живу эту жизнь, — звучит так невероятно. — Первый окончился, когда мы с Ваньинем активировали ритуальный круг, построенный Вэй Ином. Мы не знали, в чём его предназначение. Вэй Ин воспользовался им, и мы попытались пойти за ним следом. Но… круг вернул нас обоих к началу нашей жизни, оставив наши воспоминания нетронутыми. Он останавливается. Слова душат его. Он не может рассказать ей ни одной детали, потому что… Она смотрит на него долгим взглядом. — Сколько тебе было, когда я умерла? — Шесть, — говорит он и плачет. Надрывные рыдания, кажется, подавляют его восприятие мира, пока он не осознаёт, что каким-то образом оказывается на полу, пачкает слезами юбки своей матери, пока она гладит его по волосам. — Прости, мне так жаль, — бормочет она. — Я люблю тебя, мой А-Чжань, я ни за что бы не захотела оставить тебя, прости, — он думает, она долго повторяла это. — Я не… — он судорожно вздыхает. — Я ни в чём не винил тебя, я… — Винил себя, — она дёргает его за прядь волос. — Я могу сказать это с лёгкостью. Глупое дитя, ты никогда не был виноват в этом. — Я знаю, — шепчет он, — но я всё ещё… — утыкается лицом в её юбку. — Знаешь, раньше я удивлялась, отчего ты так настаивал на визитах ко мне, — её руки нежны, они перебирают его волосы, — мой сын, такой совершенный во всех отношениях, послушный во всём, кроме этого. Терпеливо сносящий каждое наказание, обходящий все препятствия, стоящие у тебя на пути — только для того, чтобы видеть свою одинокую мать каждый день. — Я подумал… если бы ты снова… исчезла, по крайней мере, мне было бы, о чём помнить, — он перекатывается на спину, смотрит на неё снизу вверх. Она улыбается ему сверху вниз со слезами. — Ты был для меня всем, ты знаешь? С тех пор, как я… когда я вышла замуж, и до тех пор, как ты стал навещать меня каждый день… было так тяжко. И… твой дядя пытался быть ко мне добрым, но я… я уже думала о… — она тяжело сглатывает. — А потом ты внезапно появился. Всего через неделю после твоего последнего визита. Не знаю, как тебе тогда удалось убежать. Ты начал приходить почти каждый день, а потом и каждый день, и у меня снова появился сын. Стало проще, — слёзы стекают по её щекам, но она не обращает на них внимания. — Стало легче. И я не смогла… я не хотела этого настолько сильно — уже не тогда, когда ты через столькое прошёл, чтобы просто побыть со мной. Я знала, что нужна тебе. — Всегда, — говорит он. — Нужна мне. Всегда. — Я здесь, А-Чжань. Я всегда буду здесь, — она утирает его слёзы. — Теперь расскажи мне остальное. Потому что я не думаю, что А-Ин изобрёл путешествия в прошлое только потому, что ты потерял меня, когда тебе было шесть. — Нет, не поэтому. Он делает глубокий вдох. И говорит ей.