Для нас обоих (И время лишь бумажная луна)

— Итак, — говорит Сичэнь. — Ваше объяснение — это путешествия во времени? Ванцзи кивает. Глава ордена Цзян, стоящий рядом с ним, выглядит серьёзным, потому что, очевидно, он в этом замешан. — Дело не в том, что ты лучше меня. Ты не стал умнее, вдумчивее, справедливее. Ты просто уже знал всё это. Ванцзи снова кивает. — Считаете меня идиотом? То есть, я к тому… я мог бы понять, почему ты так поступил… но у всего есть пределы! — Хуань-эр, — взволнованно, едва ли не плача, зовёт мать. Очевидно, они тоже только что рассказали ей, и, возможно, она расстроена тем, что их история связана с её смертью, когда они были детьми. Или, может, она даже верит в это. Или, может, она просто жалеет Сичэня так же сильно, как и они, настолько, чтобы придумать эту нелепую историю. Они в комнате вчетвером. Никого больше. — Докажи, — рычит Сичэнь, глаза Ванцзи расширяются. — Не уверен, что это хорошая идея, — начинает глава ордена Цзян, а Сичэнь встаёт. — Тогда я ухожу. Боле вас не побеспокою, — говорит он, надеясь спасти остатки своей гордости, какие у него остались. — Отлично, — огрызается Ванцзи, сверкая глазами. Это наносит укол, но… — Полагаю, ты знаешь о «Книге разума», — заканчивает он, и Сичэнь садится снова, внезапно почувствовав неуверенность. — Но прежде, Ванцзи, — бормочет Цзян Ваньинь, и Ванцзи кивает. — Ты должен поклясться своим орденом, своей жизнью, своей честью, своей матерью и абсолютно всем, что для тебя важно, что ты не расскажешь Вэй Ину о том, что увидел, — говорит Цзян Ваньинь, пристально глядя на Сичэня. — Или кому-либо ещё, — добавляет он запоздалую мысль. — Это важно, — Ванцзи соглашается. — Клянусь, — говорит Сичэнь, почему-то он внезапно не уверен, что вообще хочет зайти дальше, но и отступать он не готов. Очевидно, начинается. *** Он видит Облачные Глубины такими, какими они были раньше. Облачные Глубины его детства. Он видит себя глазами своего брата, стоящего у домика их матери, видит старейшину, большого и надменного, который говорит Лань Чжаню, что, если он снова будет непослушным, ему больше не разрешат увидеть мать. Чувствует всплеск ужаса и тревоги, и то, как эта тревога пульсирует в Лань Чжане каждое мгновение, пока он живёт в тщательном послушании, с тоской, сокрытой в сердце. Видит, как Лань Чжань заползает в постель к Сичэню в поисках утешения, испытывает противоречивые чувства, потому что может чувствовать страдания своего брата, но в то же время… было бы здорово хоть раз понять, что Ванцзи нуждается в нём. Лань Чжань плачет, и Сичэнь задаётся вопросом: на что это похоже, потому что он не видел, чтобы его брат плакал с тех пор, как был младенцем. Лань Чжань в какой-то мере находит утешение в объятиях Сичэня, вновь возникает вопрос, на что же это похоже, потому что он не помнит, чтобы когда-либо обнимал своего брата. Даже будучи ребёнком, Лань Чжань избегал контактов с кем бы то ни было, кроме матери. Лань Чжаню говорят, что он больше никогда не увидит мать, и он всё равно каждый месяц ждёт у порога её домика. Вокруг него шепчутся, этих шёпотков ребёнок Лань Чжань не понимает. Сичэнь слышит голос Ванцзи: «Она покончила с собой, когда бремя заключения стало для неё непосильным». *** Лань Ванцзи взрослеет. Он потерян и несчастен, он ищет покой в правилах. Сичэнь смотрит на себя глазами своего брата, шутит, что ни одна жизнь не может не застыть в радиусе двух метров от Лань Ванцзи, и ощущает, как это пробирает его брата до костей. Сичэнь наблюдает, как Лань Ванцзи сражается с Вэй Усянем при лунном свете, затем — как тот влюбляется впервые с тех пор, как умерла их мать, видит, что его брат — человек. Чувствует его смятение, его ярость, его разочарование и его желание… «Достаточно», — говорит Ванцзи. *** Облачные Глубины подвергаются нападению. Они сгорают, Цинхэн-цзюнь впадает в кому, а Лань Ванцзи уходит в Цишань, полный агонии, пронзающей его на каждом шагу. Лань Ванцзи терпит издевательства Вэнь Чао, кипит от ревности, когда Вэй Усянь флиртует со смутно знакомой девушкой в одеждах Цзинь, и с ним сражается бок о бок против Сюань-У. *** Лань Ванцзи возвращается в Гусу, со страхом и ужасом узнаёт, что Пристань Лотоса также подверглась нападению. *** Начинается бой. Лань Ванцзи возвращает свой меч, а затем месяцами вместе с Цзян Чэном ищет Вэй Усяня. *** Они находят его… изменившимся. Худой, бледный, холодный — каким он никогда раньше не был, — с флейтой вместо меча и чудовищной силой в его распоряжении. Сичэнь видит отчаяние своего брата, когда тот пытается вернуть Вэй Усяню рассудок, но терпит неудачу. *** Гора Байфэн, всеобщая охота. Вэй Усянь просит ленту Лань Ванцзи, Лань Ванцзи холодно отказывает, хотя в его воображении возникает образ Вэй Усяня с лентой в его руках, он тоскует. Он не может перестать думать об этом. Он находит его с завязанными глазами на склоне горы, и… *** В Башне Золотого Карпа празднество, Вэй Усянь вмешивается, чтобы остановить Цзиня, заставляющего брата выпить. Вэй Усянь требует ответа: что стало с заклинателями Вэнь, а никого больше в зале это, кажется, не волнует. Но никто больше не осмеливается останавливать его, когда Вэй Усянь угрожает убийством прямо у них на глазах. Сичэнь удивляется, что брат может помнить этого человека, что всё ещё решил поклониться с ним, что даже тогда Ванцзи смотрел на него и всё ещё хотел. Ванцзи находит Вэй Усяня, возглавившего разношёрстную группу беженцев и позволяет им сбежать. Ванцзи плачет. *** Могильные Холмы в Илине. Ребёнок. Пещера. *** Весь мир заклинателей клянётся уничтожить Старейшину Илина. Включая, по всей видимости, и Сичэня, который с растущим беспокойством наблюдает за тем, как Вэй Усянь утверждает, что невиновен, что никого не проклинал, но на него всё равно нападают. Умирает Цзян Яньли. Вэй Усянь сходит с ума. Начинается кровавая бойня. Ванцзи сражается с лютыми мертвецами, отчаянно пытаясь добраться до Вэй Усяня. Он даже не колеблется, когда лютые мертвецы оказываются восставшими заклинателями Лань — он, не моргнув глазом, рассекает троих дальних по крови братьев. В его сердце есть печаль, но нет неуверенности. Он сражается до тех пор, пока Вэй Усянь, измученный, спотыкаясь, не уходит, а Ванцзи, раненый и измученный, идёт за ним. Ванцзи расстроен, его мысли погружены в хаос — мечутся между жестокостью Старейшины Илина и нежным человеком, который любил маленького ребёнка А-Юаня и хотел лишь защищать невинных. Он прячет обоих в пещере, шепчет о своей любви, о своём горе, своей печали несколько дней, пытается исцелить Вэй Усяня духовной энергией, даже когда встречает отказ. Сичэнь чувствует его агонию, отчаянно надеется, что Вэй Усянь смягчится, осознает встреченную в лоб любовь, но… Прибывает дядя. Рядом с ним и сам Сичэнь, и ещё старейшины, требующие объяснений. — Здесь нечего объяснять, — говорит Ванцзи. — Как есть. Сичэнь чувствует шок и обиду брата на предательство, когда старейшины решают убить Старейшину Илина, покончить с этим, — горе и гнев, с которыми он блокирует их атаки, мрачную решимость, с которой он сопротивляется. Осторожности, с которой он ранит каждого из них, достаточно, чтобы вывести их из строя, прекратить нападение, но не убить. Он сам не может поднять свой меч на Сичэня, но соглашается, чтобы его забрали обратно в Гусу, если они пощадят Вэй Ина и позволят Ванцзи вернуть его на Могильные Холмы. *** Он чувствует режущую агонию дисциплинарного кнута, инстинктивно пытается отшатнуться от воспоминаний, но… «Ты позволил это, глава ордена Лань». Он чувствует каждый удар. *** Ванцзи едва жив, и он слышит о смерти Старейшины Илина. Он тащится в Илин, не обращая внимания на бесконечную боль. Возвращается с ребёнком. А-Юань. *** Разрозненные образы проходящих лет — дрейфование в горе и надежде, скованность и боли от глубоких шрамов. Осторожно потянуться. Снова учиться двигаться. Шрамы, тянущие крюками, вонзёнными в плоть его брата, никогда не прекращают болеть. *** Новое лицо. Новый облик. Другая одежда. Но он тот же самый человек. И Ванцзи думает «Вэй Ин», а Сичэнь думает «о» или, возможно, «о, нет». *** Ванцзи безмолвно тоскует, безмолвно радуется рядом с этим новым Вэй Ином. Ищет ответы. Сичэнь видит Мэн Яо живым (глубокая боль потери и печали), потому что, если бы он не отвлёкся, то успел бы остановить Чифэн-цзуня от удара, и тогда Мэн Яо всё ещё мог бы… Вэй Усянь уверен, что во всём виноват Мэн Яо, а Сичэнь думает: нет, невозможно, Мэн Яо был добрым и нежным его другом. Пещера, полная детей ещё. Откровение о том, что Вэй Усянь пожертвовал своим золотым ядром ради Цзян Ваньиня. Вэй Усянь оказывается прав. Когда Ванцзи прибывает в храм Гуаньинь, то видит струну Мэн Яо, натянутую на горло своего возлюбленного. Признание. Противостояние. Вина Мэн Яо за всё случившееся. Голос Ванцзи: «Проблема не в этом, но именно с этого и началась проблема». *** После всего случившегося. Сичэнь наблюдает, как Ванцзи наблюдает за его уединением. Он вспоминает, как Ванцзи работал и охотился, несмотря на своё горе после гибели Вэй Усяня — это чувство приносит лёгкий дискомфорт. Дядя становится Верховным заклинателем. Ванцзи идёт к Сичэню и говорит ему, что собирается жениться. Просит его присутствовать. Сичэнь не отвечает и не присутствует. А Ванцзи… смирился. Воспоминания проскакивают мимо свадьбы, которая у них, должно быть, случилась. Ванцзи проводит со своим супругом меньше времени, чем ему хотелось бы, отчаянно занятый попытками помочь дяде с занятиями, орденом и бременем Верховного заклинателя. Вэй Усянь проводит время в разъездах, помогает руководить младшими, но Ванцзи становится всё более тревожным, становится уверенным — его супруг намеренно избегает Облачных Глубин. Ванцзи борется с этим. — Я не хочу усложнять тебе жизнь, Лань Чжань. — Не усложняешь, — говорит Ванцзи, смущённый и обезумевший, а улыбка Вэй Ина печальна. — Я знаю, что когда я здесь, это плохо для тебя. Всё нормально. — Почему ты так думаешь? Ты мой муж. Вэй Ин долго смотрит на него и говорит: — Здесь есть люди, которые ненавидят меня, и люди, которые боятся меня, и… я не могу — не могу винить их за это, Лань Чжань. Думаю, Лани всегда будут видеть во мне твою единственную ошибку. Ванцзи замирает, но Сичэнь чувствует его ярость. — Кто это сказал. — Это не имеет значения… — Вэй Ин. — В самом деле, Лань Чжань… — Вэй Ин. — Они не ошиблись… — Вэй Ин. Кто тебе это сказал. Долгое молчание. — Цзэу-цзюнь сказал мне это в храме, и… — Он был неправ, — перебивает Ванцзи, полный праведного гнева, разъярённый. — Он не имел права говорить тебе это. Это никогда не было правдой. Сичэнь думает о том, как люди его собственного ордена сражаются, умирают и восстают, чтобы снова сражаться (но уже со своими) в Безночном городе, зная, что он сам привёл их туда, чтобы присоединиться к альянсу, обязавшемуся убить невиновного человека. Сичэнь думает о том, как старейшины его собственного ордена нападают на его брата за то, что он бросил им вызов… сидя в пещере в тихом отчаянии. Сичэнь думает о дисциплинарном кнуте и о том, что даже в этих воспоминаниях, спустя столько лет, шрамы, тянущиеся за каждым движением Ванцзи, всегда стонут. Сичэнь думает, что он сказал это в то время, когда человек, которого он сам защищал, угрожал жизни Вэй Усяня. И задаётся вопросом, как он мог подумать, что имеет права говорить кому-то другому хоть когда-либо, что тот — ошибка. *** Ванцзи наблюдает, как дядя, измученный и переутомлённый работой, начинает увядать. Ванцзи пытается посетить Сичэня в уединении. Он умоляет, стоя за дверью, которая не открывается. Встревоженный, Ванцзи разговаривает со слугами — те уверяют, что его брат жив. Ванцзи возвращается к работе. *** Дядя рассказывает Ванцзи горькую правду об их матери. Ванцзи не удивлён. Он думал о… несостыковках в истории, которую им рассказали (чего Сичэнь никогда не делал). Вскоре после этого дядя умирает. Ванцзи получает должность Верховного заклинателя, хотя он этого и не хочет. Он управляет делами заклинательского мира в целом и ордена Лань в частности. Лань Сычжуй ведёт занятия, которые когда-то вёл дядя. Вэй Усянь сопровождает учеников на ночных охотах и иногда возвращается расстроенным. — Цзян Чэн, — говорит он, когда Ванцзи спрашивает. У Сичэня возникает ощущение, что проходят годы, но он не уверен, сколько именно. Вэй Ин — Вэй Усянь — снова начинает проводить больше времени вдали от дома, но, по крайней мере, часть этого времени он, кажется, проводит в Пристани Лотоса. Ванцзи думает, что он и Цзян Ваньинь начали восстанавливать свои отношения, и Ванцзи… доволен, но осторожно. Его чувства к Цзян Ваньиню представляют собой сложный клубок зависти и ревности, жалости и сочувствия, негодования и благодарности, но он знает, что этот человек важен для Вэй Ина. Ванцзи сопровождает своего супруга когда может, но его отношения с Цзян Ваньинем напряжённые, поэтому чаще он просто ждёт за пределами Пристани Лотоса. Пока он не получает расплывчатое сообщение от Цзян Ваньиня, в котором говорится: он что-то затевает, приезжай скорее. Ванцзи врывается в Пристань Лотоса, в резиденцию самого главы ордена, расталкивает адептов Цзян, которые пытаются остановить его, огрызается, что его вызвал срочно сам глава. Ванцзи обнаруживает, что Цзян Ваньинь пытается взломать дверь, и присоединяется к нему. Они разрушают барьер. Они находят пустую комнату. Ритуальный круг на полу. Гаснущее свечение. Сичэнь чувствует ужас Ванцзи, когда он встаёт в круг рядом с Цзян Ваньинем. Ничего не происходит. Цзян Ваньинь опускается на колени, Цзыдянь вспыхивает и снова наполняет круг энергией. Сичэнь чувствует это, когда сила проходит через ноги Ванцзи. Это похоже на смерть. Это похоже на спасение. Ванцзи встречается взглядом с Цзян Ваньинем и думает: возможно, это правильно — то, что мы умираем за него вместе. *** Он выплывает на поверхность. У него болит горло. Он плачет. Чьи-то руки обнимают его, прижимают к себе, гладят по волосам. Мама. — Мне жаль, — слова душат его, — прости, мне так жаль, — всхлипывает он, а мама успокаивает его. Он чувствует прикосновение её губ к своим волосам. Когда у него получается разлепить глаза, он видит, что Цзян Ваньинь стоит у окна — присутствует, — но смотрит в сторону. Ванцзи наблюдает за ним с непроницаемым выражением лица — он чертовски хорош в этом — пока Сичэнь плачет в объятиях их мамы. Цзян Ваньинь вспоминает собственную жизнь через эти события, думает Сичэнь. Разорение и уничтожение его ордена, потеря золотого ядра. Вэй Усянь был в центре всего этого, и всё же он снова, здесь, в Юньмэн Цзян. — Как он снова оказался здесь? — спрашивает Сичэнь, не подумав. Цзян Ваньинь резко поворачивает голову и хмурится. Внезапно он стал похож на того матёрого мужчину из воспоминаний Ванцзи. — Ты думаешь, что я бы оставил его в Илине? Умирать с голоду? Собирать объедки из мусорных куч и драться с дикими псами за еду? — настоящий гнев. — Я знаю, Ханьгуан-цзюнь считал меня мудаком, но я советую тебе следить за своими словами, Цзэу-цзюнь. Вэй Ин вырос со мной и моей сестрой. Он мой брат во всех смыслах, которые имеют значение. Он — хороший человек, и мы с Ванцзи едины в нашей решимости уберечь его от необходимости совершать ужасные поступки. Сичэнь склоняет голову: — Мне очень жаль. Я сказал, не подумав. Цзян Ваньинь мгновение смотрит на него и фыркает. — Прощаю. Полагаю, что этого всего довольно много, чтобы осознать всё и сразу. — Да, — Лань Сичэнь делает вдох, наклоняясь к маме — его мама, она здесь, она жива, и он думает о наказаниях, которые Ванцзи стойко перенёс, чтобы быть с ней. Видеть её каждый день, чтобы ей не пришлось бороться с полной изоляцией в заключении, которой требовал его собственный орден. Думает о том, как он сам продолжал уговаривать брата не делать этого. Интересно, остались ли от этих наказаний шрамы. — Ванцзи, я… — Сичэнь останавливается, потому что в глазах брата вспыхивает пламя. Глотает. Заставляет себя продолжить: — Мне жаль. Я… я думаю, я мог бы понять. Теперь. — Понять что? Ванцзи переспрашивает как учитель, обращающийся к своему самому разочаровывающему ученику. Странно думать, что его младший брат на самом деле намного старше их обоих. — Я принял множество плохих решений, и… Глаза Ванцзи сужаются. — Я же говорил тебе, что проблема не в этом, — говорит он ледяным тоном. — А-Чжань, — говорит мама. Всегда «А-Чжань», думает Сичэнь. Он не может вспомнить, когда она в последний раз звала его «А-Хуань» или хотя бы «Хуань-Хуань». Он был для неё Лань Хуанем с тех пор, как был совсем маленьким. И очень редко — когда она лаской подчиняла его — Хуань-эром. Возможно, думает он, он сам просил её о подобном. Когда был ещё мал, но уже понимал, что она в немилости у их ордена. Похоже, в этом, как и во многих других вещах, он должен винить в этом только себя. Винить можно только себя, даже если он не помнит того, что он сделал. Ванцзи выдыхает и отводит взгляд. — Ты был нам нужен, — говорит он едва уловимо. Его голос становится сильнее, когда он продолжает: — Мы с дядей нуждались в тебе. Я знаю, что ты был в печали, что тебе трудно было жить с осознанием того, что тот, о ком ты заботился, был потерян для тебя, осуждён и унижен каждым вокруг тебя, — он оглядывается, и Сичэнь вздрагивает. — Я знаю, на что это похоже — лучше, чем кто-либо другой. В первые годы, когда тебя не было, я прощал тебя, потому что думал — ты вернёшься к нам. Но ты не вернулся. Как будто Мэн Яо для тебя был дороже, чем мы. Чем я. Ты был нужен мне. Но ничего не сделал. — Прости, — шепчет Сичэнь, зная, что это бессмысленно. То, что Ванцзи настолько превосходит его в понимании, бессмысленно — у Ванцзи есть преимущество в том, что он многое понимает задним числом. Но сейчас кристально ясно — проблема в фундаментальной слабости Сичэня. Ванцзи сильнее, чем он есть на самом деле. Он всегда был таким. Даже сейчас Сичэнь борется с собой, чтобы не отступить. Ему до боли хочется вернуться в Гусу и притвориться, что он никогда ничему этому не учился. Он всё ещё скорбит о потере Мэн Яо, и теперь эта мысль стыдит его. — Я спрашивал тебя много лет назад, старший брат. Кто праведен, кто порочен? Кто прав, кто виноват? У тебя уже есть ответ? Говори честно. Лгать запрещено. Сичэнь сглатывает. — Цинхэн-цзюнь был неправ. Злой человек, — вдох. — Мой отец был также неправ, — он слышит, как мать ахает, и поднимает на неё взгляд. — Не думаю, что дяде верится в то, что это — один и тот же человек. Она отводит взгляд. — Я не сомневаюсь, что он предпочёл бы думать о своём собственном брате только самое лучшее, — тихо говорит она. — По правде говоря, на самом деле даже я не знаю. Сичэнь чувствует себя больным. — Этот недостойный сын всегда будет сожалеть о преступлениях своего отца, — говорит Ванцзи. — Не стоит, — говорит мама. — Это не ваш выбор, не ваша вина — ни одного из вас, и вы оба должны понимать, как искренне я люблю вас. Я не жалею о тебе. Если весь этот путь я прошла лишь ради того, чтобы сейчас сидеть рядом с вами, я принимаю его. Я счастлива здесь. — Я благодарю вас за защиту моей матери, глава ордена Цзян. Цзянь Ваньинь фыркает и возвращается к столу. — Это — пустяк, — он делает глубокий вдох, стиснув челюсти, и встречается взглядом с Сичэнем. — Но если считаешь, что в долгу передо мной, ты можешь вернуть его честным разговором друг с другом. Теперь ты видел, как мир едва не рухнул, потому что Вэй Усянь и я не смогли, блядь, поговорить. Я не хочу, чтобы это повторилось. Сичэнь медленно кивает. — Как твой старший брат, я подвёл тебя, — говорит он Ванцзи. — Сожалею о своей… безалаберности. Но, по правде говоря, сейчас ты намного старше меня, — он прочищает горло. — Возможно, как твой младший брат, я всё ещё могу стать достойным человеком — под руководством своего старшего брата. Ванцзи моргает, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Знаете, у нас с Вэй Ином это сработало, — хмыкает Цзян Ваньинь. — Худший шисюн. Лучший шиди. — Мы могли бы попробовать, — медленно проговаривает Ванцзи. — Хорошие мальчики, — мама улыбается. — А-Чжань, Хуань-эр, я так горжусь вами. Сичэнь смотрит на стол. — Как думаешь… ты могла бы снова звать меня А-Хуанем? Он чувствует, как она целует его в висок, касаясь губами его ленты. — Конечно, А-Хуань, — тепло говорит она, и его слёзы снова текут, но теперь они немного похожи на исцеление. *** Когда они выходят из защищённых покоев, Вэй Усянь обнаруживается снаружи играющим со своим сыном (племянником Сичэня). Он сразу поднимает глаза, испытующе смотрит на Ванцзи и улыбается, только затем поворачивается к Сичэню и смотрит сочувственно. — Выглядите так себе, — говорит он. — Я… — замолкает, переводит дыхание, снова улыбается. — Я не буду спрашивать. Мне не нужно этого знать. А-Юань, поздоровайся со своим дядюшкой! Племянник Сичэня поднимает голову, улыбается и ковыляет к нему. — Привет! Я — А-Юань, — серьёзно представляется он уже сам. — Привет, А-Юань, — так же серьёзно отвечает Сичэнь. — Это мой отец, — А-Юань указывает на Ванцзи. — И моя бабуля. И мой дядя. — Я… да, — что ему на это ответить?! А-Юань кивает и возвращается к Вэй Усяню, а тот поднимает его и несёт обратно, передаёт Ванцзи. — Но, папа… — начинает А-Юань. — Мне жаль, золотце, но мне нужно, чтобы ты побыл с отцом, — смотрит на Сичэня и улыбается. — Мне нужно поговорить с твоим уважаемым дядей. *** Дело в том, что Сичэнь не может перестать думать о Старейшине Илина. Это не тот же самый человек, но у него есть возможность стать им. Он бы сжёг дотла весь мир, чтобы защитить тех, кого любит. Вот почему у него тревога, когда Вэй Усянь остаётся с ним наедине и говорит: — Я действительно очень люблю твоего брата, — говорит это с улыбкой, а в улыбке — ни капли юмора. — Я… хорошо, — осторожно соглашается Сичэнь. Вэй Усянь кивает. — Знаю. Это замечательно. Он — замечательный. Мы супруги. Это важно, понимаешь? — улыбка начинает сиять. — Он такой особенный! Было бы действительно прискорбно, если бы кто-то, о ком он заботился, был небрежен с его чувствами, ты так не думаешь? Сичэнь моргает, внезапно осознав, что это за разговор. — Разве это не я должен говорить тебе всё это? — Ха, можно было бы подумать, — веселится Вэй Усянь, — но, оказывается, что нет. В любом случае, я бы никогда не сделал ничего, что могло бы навредить Лань Чжаню. Сичэнь сдерживает своё обещание. Он не рассказывает Вэй Ину ни о чём, что видел. Но на мгновение он испытывает сильное искушение перед лицом такой явной неосознанной дерзости, что этот человек, который столько раз разбивал сердце его брату, мог просто сказать нечто подобное.