Огонь Негасимый

Сердце стукнулось в грудную клетку глухо, будто нехотя. Потом, спустя огромное количество времени, ещё раз. Сорен не видел и не чувствовал ничего – вокруг была лишь чернота. Он плохо помнил, что произошло, но не мог забыть своей цели и теперь задавался вопросами – бросил ли он бомбу? Взорвались ли мины, закопанные под брусчасткой? В любом случае, он наверняка был мёртв – и, пожалуй, крайне удивлён тем, что загробная жизнь существовала, что он всё ещё сохранял своё сознание. Просто одинокое сознание в бесконечной пустоте – наверное, так он и предствалял себе единственное возможное посмертие. – Всё, не понесу больше этого лоха позорного, – сказал кто-то. – Кажется, у него сердце пошло, – отозвался знакомый голос. – Так быстро? Второй голос тоже был ему знаком, но Сорен не мог вспомнить, кто это. Мысли ворочались в темноте мучительно медленно, будто он был огромной черепахой, плывущей через время и пространство, как в мифах из тех времён, когда люди ещё представляли Землю плоской. Он вспомнил, что первый голос был ему неприятен – тогда, при жизни. Второй голос он…любил? Эта мысль показалась ему странной, какой-то нелепой. Как могло чистое сознание любить? Наверное, он любил кого-то, когда жил. Теперь и не упомнить. – Занятная штука этот яд листолаза, правда? – мурлыкнул приятный голос, – человека он убьёт на месте, ведьмака – парализует на время. Просто потому что мы можем прожить без кислорода и после остановки сердца гораздо, гораздо дольше людей. – Я таким не занимаюсь, – резко ответил ему второй, неприятный. – Ой ли? Голоса замолкли на пару секунд. Сорен услышал ещё скрип снега и шорох ткани об камень. – Вот, дружище, посиди-ка тут. Где-то вдалеке шумела вода – будто большой поток проходил через слишком маленькое пространство. Сорен припоминал, что слышал раньше такой звук почти каждый день… Где? – Это ведь твоя склянка с ядом коратского скорпиона? – приятный голос. – Ах ты, скотина! Теперь голоса раздавались издалека, будто бы снизу. Приятный голос тепло усмехнулся. – Держи, просто некоторая ловкость рук. Тихий бульк перебрасываемой склянки был едва различим на фоне бурления реки. – Никогда не поверю, что Звездочёт ходит с тобой на мокрухи. – Звездочёт и не ходит со мной на, как ты их называешь, мокрухи. Возвращаясь к ядам… А знаешь ли ты, что яд коратского скорпиона усиливает яд листолаза в двенадцать раз? Он говорил, будто любопытный ребёнок, чуть растягивая слова – “а знааешь ли ты”, “в двенадцать раз!”. Абсолютно неуместно и обезоруживающе, будто речь шла не о способах потенциального убийства людей и ведьмаков, а об увиденном на ярмарке выступлении факира. Пара шагов назад. Скрип кожи на рукояти кинжала, вокруг которой сжимаются пальцы. Звук удивления, будто кто-то ткнул в бок очень большую кошку. – Ну что ты, не так быстро, волчок. Одно тело приближается к другому. Хлопок кожаной одежды об кожаную одежду, потом лихорадочный хруст сапог по снегу и глухое падение. – Только на ведьмаков эта комбинация действует иначе. Это как яд листолаза, только действует он три-четыре дня вместо пары часов, и ты видишь очень занятные галлюцинации потом, когда он распадается в твоей крови. Теоретически, можно выжить и на дне ледяной реки, представляешь? Приходи на ещё один урок, Шакал из Школы Волка, если выплывешь. Правда, астрологи объявили крепкие морозы, как всегда бывает после Йуле – может, эта стремнина и замёрзнет… Громкий всплеск. Хруст шагов по снегу. Сорен уже понял, что выжил. В момент, когда он это осознал пришёл холод – действительно кусачий, не меньше двадцати градусов ниже нуля – и неприятное, судорожное подёргивание кожи по всему телу, будто под ней ползали жуки. Тёплое дыхание поблизости. – Ну, здорово, приятель. Вижу, почти уже оклемался, а? Последние слова утонули в перезвоне колоколов – будто бы весь огромный город решил одновременно зазвонить в абсолютно все колокола на всех башнях, что здесь только есть. Пальцы в кожаной перчатке прикасаются ко лбу. – Сомн, – сказал приятный голос. Он провалился обратно во тьму – ещё более чёрную, чем раньше. ___________ Во второй раз Сорен проснулся от ужасной боли, которая, казалось, сжирала всё его тело ниже пояса. Она тянула, дёргала и резала одновременно, при этом от ног шёл жар. Он сжал кулаки и хватанул ртом воздух. – Пей-пей-пей, – в зубы стукнулась склянка. Сладковато-горький вкус Ласточки – и обжигающий удар спирта по горлу после. Боль начала отступать почти сразу, по мере того, как по животу растеклось приятное тепло. Сорен открыл глаза. Кот сидел по-офирски на кровати рядом, не по-зимнему раздетый, в одних только кожаных штанах и лёгкой рубахе. Сорен понял, почему – печная стена, у которой он сам лежал, была натоплена, как котёл в преисподней. В эту ночь жители улицы Виноградной расщедрились. В оранжевом свете масляных лампадок поблёскивали нехитрые йольские украшения – фигурки из солёного теста, раскрашенные кусочки картона, душистые еловые ветки, распространявшие вокруг себя крепкий хвойный дух. Ещё пахло яблоками, так и лежавшими в ящиках с осени, – и специями. В основном, гвоздикой и корицей. От кружки, из которой пил Аур, шёл изумительный запах горячего вина, а ещё где-то пахло настоящим йольским гусем – фаршированным напитавшимися драгоценным жиром яблоками и черносливом. Снизу, из комнат тёти Моны, донёсся взрыв хохота. – Светлого Йуле, – сказал Аур и погладил его по голове. Почему-то это совершенно не раздражало. Здесь, в восхитительно пахнущем специями, хвоей и гусем полумраке, было спокойно и уютно. Боль в ногах совершенно отступила и Сорен попытался приподняться. Чужая рука уверенно упёрлась ему в плечо. – Вот этого лучше не делать, – Кот покачал головой. – А что с ногами? – Всё будет хорошо. Но не сразу. – Что случилось? На этот вопрос Сорен не получил ответа, но воспоминания о прошедшем дне уже начали прорывать плотину. Сначала это было несколько обрывков, будто тонкая струйка, сочащаяся через трещину. Вслед за ней целый водопад образов безжалостно хлынул в его сознание, не оставляя даже крохотной крупицы надежды на то, что можно из него выплыть. – О-ох, – сказал он и зажмурил глаза. Отчаяние забилось внутри чёрными волнами. Он не смог убить Иерарха. Не смог даже приблизиться и бросить бомбу. Его ноги намотало на колесо телеги и раздавило. Что произошло дальше он не помнил, кроме того, что Аур кого-то прикончил. “Мост святого Иакова, – осенило его, – это было на мосту святого Иакова, где до сих пор не замёрзла река.” Как раз в том месте, где они делали плов. Там ещё сидел нищий Вашек, которому они всегда оставляли пару порций. Сорен смотрел вниз с этого моста сотню раз, на то, как сильное течение закручивалось в воронки и бурлило прочь, в темноту. Но кого Аур прирезал? К чёрту, этот вопрос можно будет задать потом. – Сорен, – спокойный, тёплый голос, – сейчас ты послушаешь меня. Бессильное сипение вырвалось из лёгких. Сорен повернул голову и открыл глаза. Аур по-прежнему сидел по-офирски рядом – кружка с вином в одной руке, другая осторожно держит его за плечо. – Это не важно, что произошло сегодня. Я не задам тебе ни одного вопроса ни сегодня, ни завтра, ни, возможно, вообще никогда, – сказал Аур, – сейчас ты съешь свою порцию йольского гуся, выпьешь вина и ещё одну Ласточку. Пока ты будешь делать это, притворишься, что это вообще не ты. Какой-то другой человек, который заболел на Йуле, но он здесь, в тепле, и не может думать ни о чём, кроме йольского гуся. Вой подступал к горлу Сорена. Он сглотнул и, закрыв глаза, кивнул – сам не зная, почему. – Потом я обниму тебя и ты не будешь меня отталкивать. Потому что это полный идиотизм. Не нужно бояться боли. Такая боль собирается внутри в черноту, Сорен, в липкую, тягучую черноту, и сидит там. И, когда появляется то, что её уничтожает – она кричит. Ей больно, не тебе. Тебе тепло. А ей больно – и она кричит. И этого ты боишься всё это время, и…ты же видишь, к чему это привело? – Да, – Сорен снова зажмурил глаза, – оно правда чёрное и липкое, как смола, там внутри. – А потом ты уснёшь, – продолжил Аур, – потом ты уснёшь, и с утра я принесу йольский пудинг, который тётя Мона начала готовить ещё два месяца назад. И всё это время ты будешь притворяться, что это вообще не ты. Пока не поймёшь, что это правда. Идёт? Сорен вдохнул и выдохнул несколько раз. Чёрная липкая боль внутри визжала и раздирала грудь в клочья. – Это в порядке, плакать от боли, – сказал тёплый голос, – все так делают. – В Каэр Морхене никто так не делает, – задыхаясь между словами, проговорил Сорен. – Мы ведь не в Каэр Морхене, – Аур пожал плечами, – мы в Новиграде, на улице Виноградной, в доме номер пять. Рядом с нами живут две замечательные девушки, Жанка и Марийка, а под нами – тётя Мона, её дети и Богдан. Помнишь, он работает на пивоварне и каждый свой выходной пьёт пиво? Помнишь, как он пьёт пиво? А? Ну-ка смотри! Аур отхлебнул из своей кружки, зажмурился, почмокал губами – точь в точь Богдан. Хлопнул себя по пузу и с наслаждением выдохнул – “Аххх, хорошо!”. Потом приоткрыл один глаз и улыбнулся уголком рта. Сорен улыбнулся в ответ – хоть это и казалось части его сознания абсолютно противоестественным. – На первом этаже мужики продают фрукты и овощи, – продолжил Аур, – сейчас одну только репу, да картоху, и промороженные яблоки. Но если зайти в лавку, то там полно трав, и сушёных фруктов и грибов, и целые ряды банок с вареньем. А с другой стороны старик Лука, зажёг лампадку, да сидит вечерком. Вот увидишь, у него тоже всё будет в порядке. Хорошо всё будет. – Он же пьёт, как скотина, – хрипнул Сорен. Аур серьёзно склонил голову. – Это бывает, – сказал он, – но ничего, у всех всё будет хорошо. И у Луки тоже. Потому что мир, Сорен, мир – он из людей. И из золота. Кот сидел в оранжевом свете лампадок – казалось, он и правда сделан из золота. Боль билась внутри – и разбивалась об эту фигуру в тёмных тенях, очерченную золотым ободком пушистых волос и светлыми складками рубашки. – Ну что, пришло время есть гуся? В точности так оно и было, как сказал Аур. Острожно поднятый на подушки, Сорен молча съел гуся – восхитительно вкусного, наслаждаясь каждым кусочком, – и запил его сладким вином и ещё одной порцией Ласточки. Потом Кот достал подушки из-под его спины и осторожно уложил, стараясь не потревожить завёрнутые в плед ноги, а затем крепко обнял, прижавшись щекой к плечу, а грудью к боку. Почему-то совершенно не хотелось плакать. Это и правда был какой-то другой человек – совершенно не Сорен. Этому человеку даже не приходило в голову кого-то отталкивать – особенно того, кто принёс ему восхитительного гуся и заботливо подкладывал подушки под спину. Через руку и рёбра сквозь тело побежали волны глубокого мурчания. Липкая, тягучая боль забилась внутри и в первый раз Сорен её не послушал. Вместо того, чтобы оттолкнуть источник того, что разрушало копившуюся годами черноту внутри, вместо того, чтобы вырваться и отвернуться от него, он высвободил одну руку и неловко сгрёб его в охапку. Совсем скоро после этого Сорен опять уснул. ________ После Йуле дни потянулись мимо тусклой, унылой чередой. За окном, как и предсказывали астрологи, трещали лютые морозы. Сорен лежал у едва тёплой стены, закутанный в гору шуб и одеял. Остальные жители дома старались держаться ближе к комнате тёти Моны, где горел очаг, и спали в эти морозы тоже все вместе, вповалку на полу. Только неизменно Аур приходил на ночь на их этаж, неся в руках грелки с раскалёнными углями, подкладывал их под матрас и ложился рядом. К середине ночи грелки совсем остывали, но они лежали, прижавшись друг к другу в гнезде из одеял, и старались не высовываться из него до самого утра. Поутру мороз в комнате обжигал холодом, а недопитые лекарства и чай замерзали в лёд. Сорен малодушно отворачивался, когда Аур разворачивал его ноги, чтобы посмотреть, как они заживают. Кости, раздробленные на десятки крошечных кусочков, заживали отвратительно – если бы Сорен был человеком, любой лекарь бы сказал такую ногу отнимать. Но он был ведьмаком, а значит, даже подобный перелом не угрожал его жизни. Со временем заживёт. Аур следовал единожды данному слову и правда не задавал никаких вопросов. В голове Сорена вопросы крутились гадостным удушливым комком, но их он тоже не задавал. Никому не станет легче оттого, что его страхи остаться навсегда прикованным к кровати будут высказаны вслух. Да и страх ли это на самом деле? Лёжа в коконе из одеял на расчерченной яркими солнечными прямоугольниками кровати, Сорен оставался ко всему безразличен. Его не было больше здесь, он умер тогда, под колёсами телеги, его перемолола жуткая машина Иерарха. На кровати лежал кто-то другой. Кого-то другого слепили отсвечивающие от стёкол лучи, кто-то другой видел высокое, сияющее от мороза голубое небо. В чьей-то чужой комнате покачивалась под потолком маленькая лошадка из солёного теста, и пылинки кружились в столбах света. Это всё был не Сорен Ларитц, не сын звездочёта, не ведьмак, не еретик. Кто-то другой механически перемалывал челюстями еду и пил горькие эликсиры, кто-то другой, раздевшись до пояса, раз в неделю мылся быстро остывающей водой из тазика. Кто-то другой засыпал под странное, но очень успокаивающее звериное тарахтение – будто что-то щёлкало у Кота в груди. Они пытались приходить к нему. Зашла, тяжело шаркая, тётя Мона. Пара ребятишек выглядывала любопытно из-за двери, не решаясь пройти дальше. Сорен не помнил, что она спрашивала, помнил только, что отвечал односложно и отвернулся к стене. Приходила Жанетта – нервная, с возбуждённо-яростным блеском в заплаканных глазах. Говорила что-то про то, что он дурак и что она не смогла бы принять эти деньги от самоубийцы, что самоубийство – страшный грех, и что покушение на его высокопреосвещенство – грех ещё больший, абсолютно невообразимый. Аур вернулся как раз в тот момент, когда Жанетта швыряла истрёпанное письмо и кредитный билет в Сорена. Она вынеслась из комнаты деятельным, рассерженным вихрем. Аур метнулся за ней и потом Сорен слышал, как он уговаривает Жанетту не доносить ни о чём жрецам и рыцарям, и вообще держать всё сказанное в письме в тайне. “Если бы тётя Мона только узнала!” – прошипела тогда Жанетта, но тайну пообещала сохранить. Что, неужели это он пытался убить самого Иерарха Новиграда? Он, лежащий колодой на кровати, ничего не чувствующий и не понимающий? Вот этими руками зарыл под брусчаткой с десяток мин? Вот этими ногами проходил каждый день несчётные мили? В эти же долгие январские морозы Аур поселил в их комнате сапожника Луку, не запасшего с осени дрова. Тот пил беспробудно, и одной ночью Аур нашёл его в сугробе отморозившим пальцы на ногах и руках. Сейчас кожа на части из них почернела, а сам Лука пах кислым потом, сидел в уголке на организованной ему Ауром лежанке, часто плакал и постоянно многословно их обоих благодарил. Говорить о чём-то с Лукой было невозможно, да Сорен и не хотел. Тётя Мона заходила иногда и стояла в проходе, выпятив необъятный живот и хмуро глядя на тщедушного пьяницу и раненого ведьмака. Аур отшучивался от неё, заговаривал зубы. “Притон, – резюмировала квартирная хозяйка сквозь зубы, – смотрите у меня тут!” После этого Аур обычно шёл за ней – поговорить, позже возвращался с котелком еды. Сорен быстро съедал свою порцию и отворачивался к стене, делая вид, что спит – потому что совершенно не хотел участвовать в том, что начиналось после ужина. Когда еда кончалась, Кот доставал маленькую бутылочку спиртного – та становилась всё меньше и меньше с каждым вечером – и вручал её ликующему пьянчуге, который тут же снова рассыпался в благодарностях. За этим следовали ночные бдения. Далеко заполночь Аур и Лука сидели на дощатом полу, завёрнутые в одеяла и тулупы. Лука снова и снова пересказывал тяжёлую историю собственной жизни, которую, как Сорен понял, никто в этом доме и не знал. Хотя, скорее, знали, но не до конца. – Жена у меня была, Ясмина, – с горечью вспомнил он, – красавица была. Волосы чёрные, брови вразлёт, глаза как огонь! Чародейской красы была баба. – Что же случилось с ней? – спросил Аур, – померла? – Ушла она от меня, сынок. – Как пить стал? – Не, сынок, тогда не пил я совсем. Ну, так, по праздникам, да пивка вечером дёрнуть. Как все пьют. Забрал у меня жену лихой человек. – Как же жену-то можно забрать? – Аур удивился, – не рабыня же она. Новиград – город вольный. Ушла от тебя? Лука посмотрел в опустевший стакан. – Нету-то больше ничего, сынок? – с надеждой спросил он. Аур отрицательно помотал головой. Сапожник пошамкал, покрутил стакан ещё по полу, цыкнул языком. – Да, как же так жить. А что делать? Надо жить. Ладно, Ясмина-то была у меня дочь мельника. Влюбились мы тогда по молодости – страсть! Мне батько, башмачник он был тоже, говорил, не суйся ты к ней, не ровня она тебе. Нищие мы были, как ковирские мыши, семеро по лавкам, я старший сын. А я без неё жить не мог. Отец Ясминки-то её запирал дома, как прознал, что влюбилась чёрти в кого, на улицу не пущал. Но охота она, знаешь, сынок, пуще неволи. Сбежали мы с ней, да не куда-то, а в Новиград. У меня не было ни шиша, так я перед ней весь мир готов был положить. – Так, а дальше-то что? Не ушла же она сразу? – Нет, сынок. Пятнадцать лет мы прожили, душа в душу. Разное было всякое, и чёрная оспа приходила, и холера, и голод был – а всё равно двоих сыновей и дочку родили и подняли, да и мастерскую эту внизу прикупили. Ещё до того, как Ройзман, рыло краснолюдское, весь остальной дом выкупил. – Так Ройзман краснолюд? Никогда не поверю. Ройзманом звали мужа тёти Моны. Сорен совершенно не представлял здоровенную, грудастую и пузатую тётю Мону рядом с маленьким краснолюдом, будь он тысячу раз богач и капитан корабля. – Краснолюд, конечно! Она и говорит все эти словечки краснолюдские, и сама уже как краснолюдка, единственное, что здоровенная такая. Но мужики у них как раз таких любят, чтоб ух! Ясминка-то моя не такая была, ладная вся, кожа белая-белая, глаза глубокие, на птицу небесную похожа. Ласточкой я её звал. Знаешь, как эльфы вон говорят, что как ласточка прилетит – добрый знак, значит, всё хорошо будет. Вот такая она у меня была, Ясминка моя. – Так что с ней сталось-то? Лука вздохнул и замолчал, собираясь с мыслями. – Сына учить решила, – буркнул он, наконец. – Что-что? – Сына, говорю, решила учить. Старшего, Николая. Не где-нибудь, а в Оксенфурте. Чтоб учёный был, как у иных купцов, кто побогаче. У нас, конечно, денег таких даже близко не было, я сказал, что не будет такого, да и помощником он в мастерской был незаменимым. Ругались мы сильно с ней, дошло как-то раз, что она в меня банкой с вареньем запустила, вон, видишь, шрам тут? Он показал под жидкими, похожими на свиную щетинку, волосами небольшой белый шрам, потом провёл пятернёй по своей жалкой шевелюре и продолжил рассказ. – И прихожу я как-то по осени домой, а Николая, сына моего, нет. Спрашиваю, Ясмина, где Никола? А она мне говорит, в Оксенфурт уехал. Рожа довольная такая, что у кошки, что сметану притырила. Какой Оксенфурт, говорю, с утра ещё он должен был три пары башмаков закончить и генералу Рауху отправить! А он, говорит, всё сделал, да в Оксенфурт укатил. До лета. Ясминка, спрашиваю, откуда ж ты деньги на это взяла? А она в долги влезла. И не к кому-то, а в контору Талера…ага, вижу, знаешь кто такой, да? Аур присвистнул. Магнус Талер, большой криминальный авторитет, имел ростовщические конторы по всему городу. В них кредиты давали всем, кто нуждался в деньгах, даже тем, кому отказывали в банках и других подобных конторах. Вдовы скоропостижно скончавшихся мужей, обанкротившиеся дворяне, жёны, желавшие излишеств – все могли получить пару сотен флоренов. Естественно, под грабительский процент. А уж позже у работников Талера не возникало проблем с отъёмом того, что им причиталось. Зачастую вместе с жизнью незадачливого заёмщика. Дочери тоже охотно принимались в качестве платы. – Я сразу отправил дочку и сына к брату в деревню, – сказал Лука, – продал почти всё, что у меня было, лихие люди собирались уже отобрать лавку. А Ясмина взяла, да с одним из них закрутила роман. Сказала, не нужен ей такой нищий муж. Я пытался говорить с ней, что не любовь это. Куда ей, старой кобыле, великая любовь? Ну, ушла она. Тогда я и запил. Что делать было? Вдруг он расплакался – жалко, закрыв лицо руками с обмороженными пальцами, всхлипывая и судорожно ловя ртом воздух. Стакан зачем-то всё ещё держал в одной руке. Аур осторожно похлопал его по спине. – Я её потом видел, сынок, – сквозь слёзы прошептал Лука, – она в Обрезках стояла на панели. Страшная вся, в морщинах, в язвах. Я узнал её, подошёл, а она уже никого не узнавала. Они, сынок, фисштех принимают, чтоб доля им лучше казалась, ты никогда не бери эту гадость. Померла она, наверное, уже. Наверняка уж померла. Поплакав ещё немного, он успокоился, перестал. Сидел теперь, глядя перед собой, сгорбив спину, как коршун. – А дети? – спросил Аур – Что дети? – Дети твои, сын с дочкой. Что к брату отправлял. И тот сын, что в Оксенфурте. Лука скривился и махнул рукой. – Ой, про Николу ты мне даже не говори. Чем он там в этом Оксенфурте занимается, я не знаю. Приезжал следующей зимой, денег просил. Я спросил его, что, не видишь, что сделалось от твоего поступка? Он сказал, что не мне его учить и что это я во всём виноват, плюнул, да укатил обратно. Не знаю, чем он там занимается, и знать не хочу. Брат его, мой младший сын, так у дядьки и живёт, да и пусть там остаётся, незачем ему видеть, что с нами случилось. А доченька умерла от оспы. Девчурки они слабенькие, нежные, их всякая хворь только и знает, что косит. Вот у Ройзманихи, девочка малая, думали, что помрёт этой зимой. Чудо, что выжила. Ты думаешь, я не знаю ничего в своей каморке, а я слежу, сынок, смотрю. – Пламя спасло, – ответил Аур. – Брось, – Лука отмахнулся, – это ты ей тот эликсир ведьмачий принёс. Уж не знаю, чего туда намешал, а без него точно бы пламени душу отдала девчурка. Кстати, про эликсиры…точно ничего больше нет у тебя, чем горло промочить? Сапожник смотрел на него с надеждой в глазах, будто щенок. Аур встал с места, поставил на маленькую жаровню чайник – не хотел идти за кипятком вниз – и налил на дно двух кружек эликсир из маленького пузырька. По комнате поплыл приятный аромат чемерицы и мирта. – От этого полегчает, – сказал он, протягивая исходящую паром кружку пьянице, – ведьмачий чай. Лука опрокинул в себя кружку, даже не поморщившись. На лице его застыло удивление. Аур улыбнулся. – Пламя тебя благослови! – воскликнул пьяница, – как будто бы…будто бы… – Будто бы не пил никогда? – ведьмак усмехнулся. Лука повертел башкой. – Ну… Слушай, это точно не вроде фисштеха? Не бывает так хорошо от обычных зелий! – Нет, – Аур легко кивнул, – это не вроде фисштеха. Просто тебе, Лука, хреново от того, что столько пьёшь, а это снимает интоксикацию. – Интокси... ёкалэмэнэ, слова мудрёные, – он махнул рукой, – вот я о чём, ведьмак, ты парень, вроде, простой, добрый, а мудрёный-мудрёный. И при деньгах всегда. Непростой ты ведьмак. Что ж ты у нас-то тут делаешь? – Сложно сказать, – Аур вздохнул, потихоньку отпивая разбавленный Белый Мёд, – может, смотрю на всякое. Как в жизни оно бывает. Из каких людей мир сделан, как оно всё работает. А вообще, наверное, ищу, как одному человеку помочь. – И что, придумал уже? Нашёл что-то? – Может, и нашёл. Да только вряд ли это сработает. Лука посмотрел на дно чашки, снова удостоверившись, что там ничего не осталось. Крякнул. – Ты продолжай пытаться, ведьмак, - сказал он, – ты нам всем помогаешь. Не может так быть, чтоб такая умная голова – и ничего не придумала. Аур с улыбкой фыркнул и неопределённо помотал головой. Свет от лампады заиграл на волосах рыжими отблесками. – А ничего больше выпить-то всё же нет? Здоровье поправить. Он подтолкнул Луке свою чашку и потянулся. Наверное, стоило рассказать. В конце концов, история за историю? Глянул в угол, где Сорен усердно делал вид, что спал. Нет, определённо эту историю следовало рассказать.