Огонь Негасимый

В конце февраля в окрестностях нильфгаардского города Тергано весна уже вовсю бежала по покатым холмам нежной зеленью, а маленькое жёлтое солнышко ласково пригревало распаханную землю, исходящую под вечер белым паром. Как только солнце начинало склоняться к горизонту, становилось зябко – тянуло накинуть куртку и запахнуть поплотнее, но это не был холод Северных Королевств, где в это время ещё лежал снег и висели на крышах ледяные бороды сосулек. Аур знал то же самое, что и все остальные. Неделю назад Гезрас вышел из алтарного зала храма святого Иакова навстречу собравшимся в подсобке воротилам преступного мира – у некоторых лица были слегка поранены осколками разлетевшегося стакана, – и тут же за ним раздался хлопок телепортации. Сорен Ларитц исчез вместе с Расселом, как оказалось, проводившим его в храм Мелителе в Вызиме. До того, как Великий Инквизитор и Король Нищих успели как следует возмутиться, Рассел, весьма уставший, вернулся и заявил, что без труда снял детальные воспоминания Сорена. Кажется, в тот момент Алхимик, вообще в этом не преуспевший, укусил свой локоть. Далее последовало множество криков и возмущений, впрочем, достаточно ленивых и безразличных, но Аур уже ничего не слышал. Он просто сидел в лучах утреннего солнца, проходивших через маленькое окошко, и широко улыбался. Конечно, Гезрас, грозно сверкая глазами, отстранил его от дел. Они оба понимали, что это абсурдно, потому что учитывая налаженные поставки и договорённости, Аур уже по сути не был нужен для того, чтобы механизм продолжал работать и приносить деньги. Он и сам собирался через пару месяцев посадить на своё место кого-нибудь из Котов и отправиться… Аур определённо знал, куда он хотел отправиться, но не мог решиться и сказать об этом Гезрасу. Если бы всё шло по плану, через пару месяцев он оставил бы дела в Новиграде, вернулся в караван и ещё раз хорошенько подумал бы. И, конечно, всё равно вряд ли решился бы. Всё пошло не по плану. Смерть полуэльфа Джесси вечно стояла теперь перед глазами Аура. Тогда, на крыше, голос Гезраса в его голове приказал ему смотреть – и теперь он смотрел, и крики Джесси надламывали что-то внутри, и из этих трещин прорастали пламя и боль. Теперь Аур видел. И он знал, что теперь точно скажет о своём желании отправиться в паломничество к святому пророку. Коты не знали этого всего и просто рады были его видеть. Аур провёл эту неделю, отлавливая каждого по очереди и репетируя свою речь. Айнас, вроде бы, понял его, но только пожал плечами. Гаэтан сказал, что Аур несёт чушь собачью. А вот Рем… Рем понял его всем сердцем. – Даже если он тебя не отпустит, пойдём вместе, – сказал он, когда они лежали вдвоём в кибитке, как в старые добрые времена. Аур лежал на полу и смотрел в потолок, Рем – на животе, на маленькой тахте, привинченной к полу, склонив голову набок. Руки их соприкасались, прохладный ветерок легонько шевелил полог кибитки. Гаэтан где-то шлялся – наверное, как обычно, дулся. Пахло влажной землёй, дымом от костров и лошадьми. Небо за пологом было синим-синим, как морская глубина – такое на Севере бывает только к середине мая. Рука Рема чуть вздрогнула – он начинал засыпать. – Помнишь меч Ингвара? – спросил Аур. Рем встрепенулся и заворочался. – Мм? – Меч Ингвара. Который он притащил из Каэр Морхена, ещё когда сбежал. – Что с ним? – сонно пробормотал Рем. – Там надпись. “Мой блеск разрежет тьму, мой свет развеет мрак”. – Аа, да. На Старшей Речи. Я подумал тогда, как они такое выгравировали в Каэдвене. На ведьмачьем мече, да ещё и на Старшей Речи. – Я тебе рассказать забыл. Встретил старого-старого ведьмака. Старше Гезраса. – Да ну? – Ага. Он помнил ещё мастера Талиесина и раскол. Гезраса называл “молодой шлемазл”. Рем прыснул и окончательно проснулся. – Что это за слово такое - шлемазл? – Это такое… Новиградские краснолюды так говорят. Значит что-то вроде “прохвост”. Может, что-то вроде shlíomadóir, но не так грубо. – То есть, он назвал Гезраса молодым прохвостом? – Да, но это не важно. Он такой старый, что называл Талиесина учитель-бард, и вся эта история про то, что фехтование – это песня. Они помолчали. Мимо кибитки прошёл кто-то, шумно топоча сапогами по сухой земле и держась за борт – явно перебрал. – Тальби, – сказал Рем, – от Грифов пришёл. У Грифов тоже пишут, кстати – “я свет в ночи”. – Так вот. У самых первых ведьмаков ничего не было написано. Как и у нас. Они говорили шёпотом – как будто обоим снова было по десять лет и нужно было говорить тихо-тихо, чтобы не перебудить всех остальных. В голове крутились удивительные мысли и образы, будто ловкие звери с длинными хвостами – так и тянуло поймать, разглядеть получше, погладить по серебристой шерсти. Сияние мечей во мраке. Чудовища, выползающие из теней. Протяжные песни на Старшей Речи. Остров яблок. Розы Шаэрраведда и заросли боярышника, в которых по легенде таится Славный Народ. – Им даже не надо было напоминаний, – зевнул Аур, растворяясь в тягучей дрёме и позволяя мягким лапам сна нести его, – а Гезрас… – Он хочет, чтобы мы об этом забыли? – Он надеется, что кто-то из нас вспомнит. _________ Гезрас и Рассел появились на следующий день, на рассвете. Аур будто бы знал, что так будет, но увидился, увидев за спиной у чародея меч. Образ Рассела вообще не вязался ни с каким оружием – оружием был Гезрас. Рассел устранял последствия – лечил, учил детей грамоте и истории, утешал. Он то и дело незаметно рассыпал вокруг себя маленькие золотые звёздочки, запускал в воздух волшебных зверей из дыма или заставлял распуститься цветок. Рассел тоже был стар и во времена восстания примкнул к эльфским старейшинам, не желавшим войны – только для того, чтобы плюнуть им в лицо после того, как они не стали спасать побеждённую Аэлирэнн, и уйти вместе с тут же пришедшимся не ко двору Гезрасом. Рассел очень любил Аура и всегда, когда у них с Гезрасом случалась размолвка, просил о двух вещах – не держать зла и помнить об огне внутри. Если Гезрас был похож на ревущую струю горючего газа, какими резали металл в краснолюдских мастерских, то Рассел был крошечным огоньком в лампадке деревенского храма. Меч за спиной совершенно с ним не вязался. Так или иначе, но не прошло и четверти часа с их прибытия, как Гезрас свернул с дороги в сторону зелёных холмов и поманил за собой Аура. Молодая зелёная трава ещё хранила на себе росу; чёрные ветки кустов не успели толком одеться листьями, а по сторонам тропинки пробивались из-под прошлогодней листвы хрупкие и нежные спирали папоротников. В прохладном воздухе плыл нежный аромат – Аур не мог понять, что это такое, пока Гезрас не сорвал колючую веточку с плетущегося по загородке для овец дикого апельсина, и не приколол к куртке. Они шли молча, просто наслаждаясь южным весенним утром – пока не достигли вершины холма, с которого открывался вид на окрестности Тергано. Внизу, среди расчерченных дорогами зелёных и чёрных волн полей и виноградников, спал белый городок с маленькой остроконечной башенкой колокольни. На соседнем холме кто-то выгонял на пастбище овец – маленькие белые точки вытекали из загона и рассеивались по зелёному полю. За ними трусили две чёрные точки – пастушьи собаки. Почему-то всегда, когда им предстоял действительно серьёзный разговор, они шли по дороге и всё вокруг заливал безжалостный золотой свет, всегда вокруг повисало это спокойствие, тихонечко пели птицы, шуршала под ногами трава. Аур прокручивал в голове все эти моменты, которые переворачивали всю его душу с ног на голову и выворачивали наизнанку, и знал, что этот будет таким же. – Аур? – позвал Гезрас. Он обернулся. Сейчас снова придётся протягивать сердце своё на ладонях, выносить его в этот золотой свет. На этот раз всё будет немножко иначе – он сам принимал решения и должен будет за них отвечать. – Ты действительно не догадывался, что этот мальчик, Сорен, захочет убить Иерарха? Аур опустил голову и пнул носком сапога камешек. Да, следовало ожидать, что Гезрас задаст ему подобный вопрос – и он был рад, что они начали с этого. Он пожал плечами. – Если честно, я уже не знал, сможет ли Сорен вообще чего-то захотеть. Когда я его только встретил, он был как живой труп. Не мог заработать себе на хлеб, выглядел, как бродяга, его отовсюду гоняли. И по какой-то нелепой причине бросился меня спасать. – Да, – Гезрас тяжело вздохнул, – наверное, я никогда не видел настолько…неудачного человека для роли ведьмака. – Ты хотел сказать “нелепого”. Гезрас коротко глянул вбок, на улыбающегося Аура, и тоже улыбнулся. – Да. Сорен потрясающе нелепый ведьмак. Но из него получится отличный жрец. Жрец? Да, пожалуй. Наверное, если Сорен хоть где-то сможет быть счастлив, то это будет при храме Мелителе. Острый кусок черепицы, запущенный с крыши и оставляющий глубокий порез на заднице осла, несущаяся за ним телега, рёв животного, крик человека, ноги которого наматывает на колесо. Тонкий клинок, скорее даже остро заточенный прут, входит между рёбер Шакала незаметно, почти безболезненно. Запах печёного гуся. Звёзды над Каэдвеном, горящие внизу, у реки; костры путников, безымянный рыжий конь жуёт траву. От старого шерстяного плаща несёт псиной и потом. Чисто выбритый висок светится в темноте и кажется совершенно беззащитным. Искривлённые навсегда, неправильно сросшиеся кости. Адская боль пронзает шею тысячей ядовитых разрядов, дёргает мышцы и нервы, сжимает спазмом горло. Жуткое тёмное лицо древнего деревянного идолища, первое и последнее предупреждение. Аур сделал вид, что вспомнил вовсе не это. – Ты видел выражение лица Короля Нищих, когда ты сказал, что отправил его к Мелителе? – Я подумал, это потому что он думал, что я его там же и прикончу после того, как он даст Расселу считать воспоминание. – Не совсем. Где-то за неделю до этого я обещал ему отправить Сорена в этот храм в Вызиме. Он точно подумал, что у нас с тобой был какой-то договор, но при этом ты сделал всё, чтобы очень убедительно доказать обратное. Гезрас усмехнулся. – Бывает, – он продолжал с улыбкой глядеть на зелёные холмы, – да куда его ещё девать, этого твоего Сорена Ларитца? – Можно было его убить. Сказав это, Аур коротко глянул на наставника и тут же снова отвернулся, беспокойно перебирая пальцами уголок кармана. Заполненные золотом мгновения южного утра вдруг потянулись медленно-медленно, будто кто-то окунул их в вязкий мёд. – Ты ведь его не убил, – Гезрас чуть дёрнул плечом, – даже за тысячу крон, которую тебе предлагал молодой Варезе. – Спасибо. Почему-то слегка дрожали руки. Аур решил присесть на обочину, но Гезрас придержал его за плечо и показал туда, где чуть ниже по склону лежало поваленное бурей дерево. Они двинулись вперёд. Прошлогодние папоротники шуршали и пружинили под ногами. Невзрачные птицы, сосредоточенно что-то искавшие в лесном мусоре, с негодующими криками разбежались, слишком ленясь подняться на крыло. Дерево было очень старым дубом и в нём ещё была жизнь. Буря завалила его набок, наполовину выворотив корни из земли, но по ветвям всё ещё бежал сок, наполняя набухшие на концах ветвей почки. Гезрас в пару прыжков вскочил наверх и устроился в развилке ветвей. Аур присел внизу, прислонившись спиной к шершавому стволу и согнув одну ногу. Они молчали. Утро разгоралось всё ярче и ярче. Гезрас наверху сидел, закрыв глаза, и ловил лицом лучи весеннего солнца. Аур задумчиво ковырял кору на поверженном дубе. – Если ты ждёшь, что я скажу что-то ещё, – Гезрас хитро сморщил нос и приоткрыл один глаз, – то я не скажу. Твоя очередь. Аур замер, так и не отковыряв кусочек коры. Вздохнул, собираясь с мыслями. Окно в таверне светится неуверенным, жемчужным светом. Холодный туман осел на стекле, на белой подушке голова с рыжими волосами. Аур сидит на досках пола, обняв колени и смотрит на то, как проходящий через тоненькую щель ветер поднимает и опускает лёгкие полупрозрачные занавески. Солнце отражается в мокром песке – так ярко, что кажется, будто ещё одно скрыто прямо там, на границе между морем и землёй. На песке остаются следы – большие и маленькие. Рыжая лошадь дёргает мышцей на точёной шее, отгоняя слепней. В закатном солнце макушки трав такого же цвета, как кончики медных волосков её шкуры. Мёртвый человек лежит, растянувшись на лестнице – он раскинул руки и ноги и кажется, что просто удивлённо смотрит в потолок. Из приоткрытого рта стекает тонкая ниточка крови, идёт вниз по шее, через грудь, спускается по руке. На верхней ступеньке лестницы Гезрас, как ни в чём не бывало, делает какие-то пометки на большой карте. Сдержанные улыбки, спрятанные клинки, поджатые губы. “Они ненавидят меня, – усмехается он, – и они ненавидят тебя.” Аур хочет сказать: “Нет. Ты не заслуживаешь ненависти.” Ещё он хочет сказать: “Ты больше, чем то, что они сделали с тобой. Гораздо больше.” Он знает, каким будет результат. – Талиесин из Повисса, – сказал Аур, – я встретил ведьмака, которого учил ещё Талиесин из Повисса. Он украдкой посмотрел на Гезраса. Тот сидел, задумчиво глядя перед собой, и улыбался одними губами – глаза его, два тёмно-янтарных провала, выражали какую-то нечеловечески сложную эмоцию. В кроне поваленного дерева пела птица. Золотистый свет, проходя через весеннюю дымку, казался зеленоватым. – На мече у него не было ничего написано, а у Сорена, и у всех остальных, у них эти слова, про тьму и свет. “Про огонь негасимый,” – хотел сказать Аур, но не сказал. – Я привёз тебе, кстати, его меч. Не мог оставить там. – Спасибо. Отец? – Мм? – Почему на наших мечах не написано то же самое? Разрезать тьму и развеивать мрак. Мы ведь всегда…всегда делали именно это. – Аур. Он услышал позади шевеление. Гезрас слез с развилки дерева, сел рядом и положил руку на плечо сына, притянул его к себе. Острый подбородок коснулся чужой лохматой макушки. – Знаешь, есть такая фраза – “мысль изречённая есть ложь”. Пару раз и я встречал тех самых первых ведьмаков. Говорят, всё это действительно было так, когда-то в самом начале. Но, похоже, всё развеивание тьмы и мрака закончилось в тот момент, когда они начали писать об этом на мечах. Я знал уже только Стиггу. Стигга – это ложь, это тот мрак, что нужно уничтожить. И я просто уничтожал. – Вся тьма мира не может погасить свет одной свечи. – Может, – отрезал Гезрас. – Нет, – Аур закрыл глаза и коротко прижался лбом к его плечу, – всегда остаётся что-то внутри. Твой огонь негасимый. Когда мне плохо и мне кажется, что я что-то не смогу, то я вспоминаю, какой огонь горит у тебя внутри, несмотря ни на что. И после этого вспоминаю, что у меня внутри он тоже есть. Гезрас горько усмехнулся и потрепал его по голове. – Но я же тебе тысячу раз показывал, – сказал он, – у меня всё сломано внутри. И честно тебе скажу, да и сам ты знаешь, я не в восторге от этих благородных высоких идеалов ведьмачества. От любых благородных идеалов, если уж совсем начистоту. Это просто то, что я есть, и я просто продолжаю… – …продолжаешь что? Гезрас, ты ведь делаешь всё ради того, чтобы может быть кто-то из нас смог жить в другом мире. Рука, поглаживавшая плечо, замерла. Гезрас скованным движением отстранился и положил руки на колени. – Я этого не говорил, – упрямо сказал он. – Не говорил, – согласился Аур, – но кто-то ведь должен был это сказать. Все эти Волки и Грифоны приходят к нам и видят, что всё может быть иначе. Знаешь, что самое ужасное, что говорил мне Сорен Ларитц, и что продолжают повторять все они? Что ведьмачество лишает их личности. Они не могут понять, как можно быть ведьмаком, но при этом звездочётом, или акробатом, или сапожником. Потерять собственное “я”, превратиться в функцию…ты ведь живёшь ради того, чтобы на свете оставалось это место. И чтобы мы жили в другом мире. – Нет никакого другого мира, – проворчал Гезрас. Аур фыркнул и потянулся. – Ты сам в это не веришь. И ты сам видел, что есть. И я готов показывать тебе снова и снова. – Не знаю, как тебе это удаётся. Помнишь, что ты сказал, когда только попал в караван и я спросил, не боишься ли ты, что страшные ведьмаки сделают тебя таким же? Дождавшись, когда Аур посмотрит на него вопросительно и тряхнёт головой, Гезрас улыбнулся и с наслаждением продолжил. – Ты сказал, что хотел бы стать ведьмаком, потому что мы красивые. И потому что ты хочешь научиться не только убегать. Но похоже, тебе нужен другой учитель, сынок. – Другой учитель? – Я десять лет пытался научить тебя не только убегать. Ничего не вышло. Я, видишь, тоже лучше всего умею убегать, – он провёл ребром ладони по груди, – один раз сбежал, кого-то за собой увёл. А ты умудряешься убежать ещё дальше, и уводишь с собой вообще всех без разбору. Людей, эльфов, краснолюдов. Аур улыбнулся, глядя в землю, встал с поваленного дерева. Задумчиво сорвал тонкую веточку с набухшей почкой, размял её в пальцах, потом коротко посмотрел в небо. – Я всё надеюсь увести тебя. – Вот из этого у тебя как раз ничего и не выйдет. Я убежал вот так далеко, ты смог убежать дальше. Ученик превосходит учителя, ничего не поделаешь. Гезрас говорил с настолько по-стариковски брюзгливыми интонациями, что Аур рассмеялся. Он отшвырнул оторванную ветку, повернулся к наставнику лицом. Тот сидел на бревне и упрямо встретил его взгляд. – Да ну, – сказал Аур, наполовину насмешливо, – ты ведь видишь. Ты ведь видишь, что все мы одно и то же. Ты… – Я слышал, как умер этот несчастный мальчишка – Гезрас перебил его, – кажется, его звали Джесси? Так вот, я видел десятки, сотни таких Джесси с обеих сторон. Да, может быть, мы одно и то же. Очень может быть. Может быть, отряды скоя’таэлей и бесконечные погромы – две стороны одной монеты. Наверное, кто-то должен эту монету перековать. Но я часть этой монеты, и с этим ничего не поделаешь. Если бы не было Аэлирэнн и меня, если бы не было Джесси, ты бы не нашёл дороги в свои другие миры. Но Лира умерла в этом мире, и в нём же умер Джесси, и я тоже умру здесь, никуда не денусь. Аура будто бы ударили под дых. Он стоял среди весенней поляны, задержав дыхание и не зная, что сказать, с выражением ужаса и боли, застывшим на лице. Это пришло неожиданно. Он никогда не думал об этом с подобной стороны – но теперь всё сходилось. Он не мог смириться с тем, насколько сказанное Гезрасом всё объясняло, но уже понимал, что это правда. Гезрас никогда не примет учения пророка Лебеды. Гезрас никогда не будет жить в мире. Гезрас так и продолжит ловко лавировать по граням жизней людских политиков, криминальных авторитетов и аристократии, время от времени отсекая то, что становится ненужным, пока в какой-то момент не отсекут его самого. Гезрас не станет жить где-нибудь на побережье, среди лимонных деревьев или ореховых кустов – он будет до последнего сражаться и до последнего будет продолжать учить новые поколения достойно умирать и легко убивать, ходить под руку с жизнью и смертью. Морские волны продолжат разбиваться о рыжие скалы, нильфгаардские мальчишки будут ловить крабов, собирать ракушки и варить их в закопчённом котелке на берегу. Где-то ветер распахнёт окно таверны и выдернет наружу нежную полупрозрачную занавеску. По-прежнему будет пахнуть сосновой смолой, по-прежнему колокола будут звонить над Новиградом – и среди этого действительно не будет больше разницы, какая у кого раса, какой цвет кожи, какой формы уши. Там будут звёзды, и будут люди, и будут огни тысячи свечей. Но там не будет Гезраса. Ни за его плечом, ни рука об руку. Никак. – Прости, золотой ребёнок, – Гезрас слабо улыбнулся, в глазах застыло извиняющееся выражение, – прости. – Но ты… Я… Я могу остаться, – Аур поджал губы, – я могу вернуться в Новиград, или куда угодно. Я понимаю, что я твой ученик и что в какой-то момент я должен буду позаботиться о Школе Кота. Гезрас рассмеялся, лёгким движением поднялся на ноги и обнял его. Потом оглядел критическим взглядом, стряхнул лесную соринку с лацкана куртки. – И ты позаботишься, – сказал он, – но не только о Школе Кота. Твой блеск развеет тьму, твой свет разрежет мрак. Ты помни, что я верю в тебя. И всегда в тебя верил. Аур судорожно обхватил его руками и прижался грудью к груди, уткнулся лбом в плечо. – Спасибо. Гезрас тряхнул его и легко отстранился. Улыбнулся опять. – Иди, маленький кот, – сказал он, – есть и другие миры, кроме этого. В зеленоватом весеннем воздухе пахло цветами дикого апельсина и пронзительно кричали птицы. Мир наполнял безжалостный, негасимый свет.