Vae victis

В этом варианте развития событий бакалавр Даниил Данковский — человек не великой силы, и попытки отбить у страшной болезни целый неблагодарный город отняли у него остатки энергии, а потому он, привычно поломав голову о глухую стену, бросил это дело и, что главное, так ничего и не понял. Пëтр истерически засмеялся и снова заплакал. Теперь он смотрел прямо на Даниила, не скрываясь, правильное лицо его уродовала гримаса боли, какая бывает только при множественных переломах. Отчаяние, капающее с ресниц, смешивалось с ледяным безразличием с неба, и горькой жидкой кашей стекало с носа и подбородка. Пëтр распахнул глаза, набирая воздуха и тусклого холодного света, и Даниил подумал: ого. Всë петрово тело было испещрено трещинами, сколами, заломами, швами. Так же, как и его, в общем-то. И отчего он раньше этого не замечал? Размолотила его гибель Многогранника, как молют сухие травы в ступе, или давно он такой, сигарета, лежавшая в кармане без портсигара — измятый и сломленный? И бакалавру Даниилу Данковскому показалось, что дождь так усилился, что сверху окатило ушатом воды. На самом деле дождю было откровенно всë равно — это жалость затопила Даниила, как горькая вода Горхона заполняет ладони, пропитывает одежды травяных невест. Кинцуги. Кинцуги, только Многогранник целым больше не будет никогда, и его идейный отец — тоже. Разве что Андрей своими умелыми зодческими руками дольет глины, ласково огладит кромку и бока, глазирует своей преданностью, обожжёт своим теплом. Разве что. Кинцуги, только вместо золота трещины заливает крупный и острый речной песок. Неприятно, как бриться затупившимся лезвием. Больно, как недосчитаться зубов после драки. Неприятно, больно и правильно. Нет у бакалавра Даниила Данковского ни своего зодчего, ни драгоценных металлов. Ну и ладно. Зато у него есть горячая, горячечная, горящая голова, и этого жара ему хватит с головой, чтобы острый на голые пятки горхонский берег превратить в новое, целое, гладкое. Бакалавр Даниил Данковский умер — да здравствует Бакалавр Даниил Данковский. Abiens, abi, решил он, и приятным было чувство решимости, наполняющее сердце. Abiens — abi! Спички отстрели, но, согнувшись в три погибели, чтобы укрыть маленький огонёк от воды, и исчиркав весь коробок, Даниил всë же зажёг сигарету. — Пойдём. Но Пëтр остался сидеть. Протянул руку, не поднимая головы, и Даниил уже собрался побороть брезгливость и помочь Петру подняться, но тот оттолкнул руку помощи. А. А, дошло до Даниила, и он сунул меж дрожащих пальцев сигарету. Ещë покурили одну на двоих. Бакалавру Даниилу Данковскому с его стороны это показалось каким-то благородным жестом. Он мог не гордится своими успехами в области научной деятельности, мог забыть про свой красный диплом и даже плевать на то, что мотор сердца упрямо гнал по сосудам густую красную кровь. Но глядев на Петра, закрывавшего ладонью, головой, плечами, всем телом, от крупных капель, как от пуль, сигарету, словно та была самым дорогим в его жизни, бакалавру Даниилу Данковскому казалось, что он хороший- что он мог бы однажды стать хорошим человеком. Мог бы. Может быть. Если в его жизни вообще будет что-нибудь ещë. А вдруг? А вдруг. — Пойдём, — повторил он, вложив в голос больше силы, и это, кажется, сработало. Пëтр покачивался, держался сначала за бутылку, будто та могла на самом деле быть точкой опоры, а потом за Даниила. Даниилов фундамент — песок да болота, но они оба встали и пошли. Остались может ещë чудеса на этом свете? В этом проклятом городе которому нет и пары месяцев. — Надо, — заговорил Пëтр куда-то в изгиб плеча, стоило им спуститься на землю, — Ласка… Ласка. Бурахова девочка, любящая мертвецов. Многие живых не любили, как она мëртвых. А мëртвые ведь не Андрей Стаматин, не поцелуют, не нальют, не дадут затянуться. Мëртвые не будут спины ломать, чтобы только ты, Петя, сначала цел был, потом здоров, а потом хотя бы жив, только живи, Петенька, пусть рëбра твои, Пëтр, брат мой, медленно, натужно, но расходятся в стороны, пропуская кислород воздуха и горький-горький, что слëзы твои, дым. Сигарет дым и — огромного костра наших поражений. — Что с Лаской? — утомлëнно осведомился Даниил. Тело Андрея, висевшее на плече сползшим плащом, было тяжёлым и сырым, напитавшимся дождëм и Горхоном. — Я ей обещал, что не насовсем. Что она меня ещë потрогает. Руками своими, холодными тонкими пальчиками. Совсем как у меня… у Андрея-то руки сильные, горячие. Совсем как ласкино сердце. Моей Ласки честное доброе сердце… Если Ласка любила Петра это было хорошо, и для него, и для его брата. Потому что судя по тому, как Андрей спал в Омуте, этажом выше постели Евы Ян, крепким пьяным посторгазменным сном, он устал влачить эту огромную любовь к трагическому гению Петра в одного. У Ласки много любви. Еë и на живых хватит, и на таких, как Пëтр. — Где Ласка сейчас? — Дома. Дом Петра никакой не дом. Холодно, грязно, сыро, нестерильно. Хотя, может, могильщице Ласке было там даже здорово. Такой себе склеп. Но для ребёнка это решительно не место. — Она там живëт? — Нет, еë Сабуровы себе взяли. Но она хочет быть рядом иногда, первой узнать, когда… Вот как. Ласка Петра уже похоронила. Даниилу подумалось, что Ласка сама убьёт Андрея после петровой смерти, чтобы им друг без друга по разные стороны грустно не было и одиноко. Что они под мокрой мëртвой землёй возьмутся за руки и, может, как всегда должно было быть, станут одним, и им больше никогда не придётся сражаться против кожи, мяса и костей. А может попросит Артемия. Этого мясника, потрошителя и палача. Милосердного доброго потрошителя, и это был бы самый честный и нравственный его поступок. — Сначала в Омут. За Андреем. Имя брата будто предало Петру сил, и он зашагал ровнее. Главное, чтобы шаг его не ускорился. Даниил не хотел признавать, что вообще-то был немощным и больным, по крайней мере не перед человеком, которому требовалась его помощь. Когда зашиваешь кому-то порез, нельзя показывать ни буквально, ни выражением лица, ни дрожью рук, что у тебя кишки вываливаются. А они вываливались. И бакалавр Даниил Данковский одной рукой придерживал свою требуху, любовно собранную в авоську, завалявшуюся в доме Евы Ян, и звенящую круглый стеклянный бок о круглый стеклянный бок, а второй полумёртвого друга. — Это правильно, — когда до дома оставались считанные минуты ходьбы, заговорил Пëтр. Голос его тоже напитался какой-то силой, как и ноги, подволачивающиеся, но твëрдо опускавшиеся на землю и поднимавшиеся с неë, шаг за шагом. Даниил принялся наспех штопать свой живот. Стежок за стежком. — Я хочу, чтобы Андрей тоже научил еë чему-нибудь. Делать красивое их красивыми руками. Чтобы это была и его… как Многогранник, знаешь? Даниил знал. Даниил стиснул зубы. Так досадно. По-человечески обидно. Почему кому-то столько шансов, а ему вот — едва три четверти наскребётся? Будет тебе, бакалавр Даниил Данковский. Зависть — недостойное чувство. Конечно, он не хотел ничего плохого ни Петру Стаматину, ни, тем более, Андрею. Даниил вообще не был уверен, что до сих пор может за кого-то хотеть. Ему бы на себя сил найти. Не хотелось уже ни самому умереть, ни стрелять в красивое бурахово лицо. Хотелось вернуть Петра Андрею, и Андрея — Петру. Хотелось, чтобы Пëтр научил Ласку рисовать, а Андрей — считать сопротивление материалов. Дом как затаился, старался не привлекать внимания. Андрей так же, видать, пропитался духом здания за последнюю неделю, и в груде одеял был совсем незаметен. Даниил взялся за изножье кровати и хорошенько встряхнул. Где только сил взял? Андрей не отреагировал и Даниил дëрнул за остов ещë раз. Андрей взбудоражено сел и, мазнув взглядом по нарушителю своего спокойствия, упëрся глазами в Петра. — Привет. Андрей приветственно кивнул в ответ. Губы чувственно разомкнулись. Как смешно получалось. Они все трое думали друг про друга, что мертвы. Физически мертвы: болтаются в петлях под потолками своих сырых пустых берлог с голыми стенами, истекли кровью на грязное постельное бельё, кормят сомов в притоке Горхона, в трупном окоченении всë ещë сжимают зубами ремень, а из остывшей пересохшей реки вены торчит игла. Только Даниил и Андрей быстро нашли друг друга, а Петра пришлось почти буквально поднимать с земли. Хотя, скорее, конечно, спускать на неë. — Одевайтесь, Андрей Иоаннович, проводите брата до мансарды. — Шутить удумал? — лицо Андрея, одухотворённое и раскаивающееся, пока он смотрел на Петра, ожесточилось, когда он повернулся к Даниилу. Хоть на самого себя стал похож, злой и упрямый. — Зачем ты его сюда привëл? — Ты не рад мне? Голос Петра — сухие листья, табачно-бумажный пепел и самая малость, крохотная капелька холодной ключевой воды надежды. Рад, брат, конечно рад, как я могу быть тебе рад? То, как менялись глаза Андрея — настоящее откровение и «всамделишная» комедия. От грозных щëлочек до почти круглых, как у Петра. Небритые и хмельные, глядя друг на друга, они были совсем одинаковыми. Уголок данииловой губы самопроизвольно дёрнулся. — Давай, туда и обратно. А то Ласка там, должно быть, совсем околела. — Ласка? Теперь неловко, будто отвык и приходилось учиться заново, улыбался Пëтр. Даниила здесь быть не должно. Это только их сцена, сцена архитектора Стаматина. Но Даниил был катализатором этого эпизода и к чертям Марка Бессмертника. Он обязательно даст им побыть вдвоём, а Артемию Бураху — в одиночестве. Он вообще возьмёт у Исполнителей оригинал сценария и вычеркнет все свои реплики. Ножом вырежет. Андрей стоял перед ними абсолютно нагой и теплеющий. Температура его словно бы понижалась, но слово «остыть» решительно неуместно. Просто Андрей всë пытался заживо сжечь сам себя и всë вокруг, а теперь, гляди — греет, щëлкает дровами в камине, брызжется искорками. Обожжёт да не поранит. Великий архитектор Андрей Стаматин смотрел в лицо бакалавру Даниилу Данковскому, какое-то время облизывал и поджимал губы, пытавшись подобрать слова. Тëплый дрожащий свет облизывал сильное тело, красиво растушёвывал тени. Даниил понимающе кивнул. Андрей вздохнул, будто с плеч его сняли целый дом, и прикрыл глаза. — Ты с нами не пойдёшь? — повернулся Андрей, уже влезая в обувь. — Нет, я, — Даниил с усилием выбрался из собственной задумчивости, отвëл глаза от окна, выходящего на пустующий провал на западе. Он не будет скучать по этому виду. По этой пустоте — не будет. Небо на горизонте розовело, тучи, видимо, расходились. Местные могли надеяться, что завтра будет хорошая погода. Но бакалавра Даниила Данковского это уже не касалось. — Я чай пока поставлю. Может, он трус. Может, стоило нормально всë рассказать Андрею. Или хотя бы намекнуть Петру, а тот уж через их какую-то нефизическую связь сообщил бы брату. Но Пëтр, кажется, и так всë понял. Даниил наткнулся на его взгляд, из тумана которого светом маяков прорезалось осознание. Помимо этого там было: утомлённость, застарелый истлевший страх, совсем немного надежды, головная боль, тяжёлая и ноющая и — никакого укора. Пëтр не обвинял Даниила и не считал малодушным или предателем, или малодушным предателем. Хотелось верить, что там даже была какая-то частичка благодарности. Но это не важно. А важно, что теперь, после ухода архитекторов Стаматиных, бакалавр Даниил Данковский, раскрыв саквояж, смотрел на микроскоп на столе. Дорогое оборудование, но Даниил его никогда не продаст. Тогда использовать по назначению? Было ли теперь не то, что у вещей, хотя бы у поездов какое-то назначение? Бурах наверняка сюда придёт. Будет ходить, задумчиво трогать вещи и стены, как Даниил сейчас. Будет ли менху и укладский отец Артемий Бурах видеть то, что видел бакалавр Даниил Данковский? Изломанное тело маленькой Евы Ян. Осколки Многогранника. Гнутый металл штатива микроскопа, осыпавшиеся хрупкие линзы. Даниил судорожно вдохнул и осторожно, нет, не это слово, это слово — нежно, нежно уложил микроскоп в саквояж. Справа от него положил ящичек с инструментами. Город сделал из него практикующего врача. Подумать только. Чай он, кстати, всë же поставил. Бакалавр Даниил Данковский, прилично одетый, хорошо воспитанный, при дипломе, никогда не ездил зайцем на товарняках. По крайней мере, до сих пор. Товарняк был такой себе: видимо, списанный пассажирский поезд. По крайней мере, тут были окна, как-то нестарательно заколоченные досками, так, что Даниил мог различить пейзаж, а через щели глаза слепил солнечный свет. Ехали на юго-запад, а значит, закат будет долгим. Закат был долгим. Степь всë не кончалась. Даниил совсем не помнил, когда она началась, пока он ехал сюда. Если он вообще ехал сюда, а не появился по велению режиссёра-постановщика, когда дверь поезда открылась в сторону Города. Но бакалавр Даниил Данковский сначала всë стоял у окна, а потом сообразил себе сидение из ящиков, да не мог оторваться от окна, ждал, когда уже появятся берёзки, сосенки? Когда запахнет обыкновенным прелым осенним дымом, обычной жатвой, зазвучат нормальные человеческие песни, когда воздух полегчает? Когда полегчает голова? Даниил упëрся лбом в сыроватую шершавую доску. Бакалавр Даниил Данковский глядел на степь и думал, кем его сделал этот город? Чем его сделал этот Город? И, честно говоря, возвращение к руинам собственной жизни, к трибуналу, к мëртвому детищу, его уже мало пугало. Только бы вернуться, только бы не упереться в край песочницы, не свалиться со сцены прямо в зрительный зал или оркестровую яму. Гаруспик Артемий Бурах подходил к этому вопросу чуть более житейски, чуть менее упрямо, чуть спокойнее и мудрее. Таким, наверное, и был гаруспик Артемий Бурах: спокойным, сильным, уверенным. Аркан восемь — Сила. Отважно заглядывал в хищную пасть, брал в свои сильные руки неживое, но компульсивно дёргающееся сердце, будто не было ни кожи, ни грудной клетки. Артемию Бураху, наверное, придётся или уже пришлось наладить как-то без его, бакалавра, участия местное здравоохранение, думать, как они теперь с двумя докторами. А режиссёр Марк Бессмертник, может, простит бакалавра Даниила Данковского, за его самовольный выход из спектакля за то, что он немного усложнил другим актёрам задачу. Бакалавр Даниил Данковский глядел на степь и думал, зачем кукле микроскоп? И думал, что если не станет вакуумом, с хлопком заполняющимся воздухом, как Многогранник, как только начнут появляться редкие, но настоящие деревья, обязательно отправит Спичке несколько хороших учебников. Думал: даже если он и схлопнется в сингулярность, он хотя бы сделает это по собственному желанию. Глубоко медленно вдохнув,как ясная девочка Ева Ян, уверенно шагнувшая с крыши, отдавая себе отчëт, что он делает и зачем. Бакалавр Даниил Данковский мог отставать в счëте, но — не проигрывать. Тяжёлая натягивалась цепь и рвалась, как тонкий девичий волос. А степи, в сущности, всё равно было на внимательные глаза. Степь тонула в красном. Степь всë не кончалась.