Разноцветные чётки

У копа очки в узкой прямоугольной оправе. Тончайшие стекла такие светлые, что кажется, сквозь них вот-вот углядишь… — непроизносимое ускользает прочь из извилин речевого центра и не лезет не то, что на язык, даже в мысли — да блин, глаза! Это непристойно, невозможно. Этого нет. Глаза надёжно скрыты за спиралями, но Зару чувствует Взгляд. Взгляд прихватывает за подбородок, жёсткой щёткой проходится по лицу и принимается упорно долбить в стекла её очков. В толстые стекла стандартных круглых очков, что носят граждане без особых привилегий. Взгляд вожделеет её глаза, жаждет вонзиться в зрачок и высосать из них, как из яйца, всю правду. Как будто коп позволил по-хорошему сказать хоть кроху этой правды, непримечательной и скучной, как и положено правде. Вопить «ложь» так, что со светильника над головой Зару осыпалась пыль всякий раз, когда она пыталась открыть рот — архихреновый метод допроса. Взгляд действенней. Зару под ним ёжится, корчится, похрустывая затёкшей шеей, и наконец не выдерживает: — На сиськи мне смотри, урод, я сказала! Коп не утруждается ответить даже расхожей колкостью о прыщах и зелёнке — а как было бы славно по-свойски с ним полаяться — лишь удовлетворенно кивает, подкидывая в руке яблоко. Походу, Зару только что продула кон в игре, правил которой ей не объяснили. Копы никогда ничего не объясняют. Каждое сказанное, громко подуманное и несказанное слово может быть использовано против тебя — вот и всё. Зару в участке не впервые. Не в первый раз во временном изоляторе, в закутке для допросов, на этом самом стуле, накрепко привинченном к полу. Только коп новый — Зару ему спуску не даст. Она сползает по стулу, словно растекаясь, и широко разводит колени. Мужиков выбешивает, когда бабы так сидят, внаглую оккупируя их пространство вместе с их излюбленной позой. Но не этого мужика! Коп упирает каблук в сиденье и медленно придавливает то, чего у Зару нет, загнутым носком изящного ботинка. Мол, хоть в чем-то тебе повезло, девочка. — Вы утверждаете, что не явились на Парад, поскольку были вынуждены обеспечить уход за вашим больным братом? Однако по нашим данным вы не состоите с гражданином Ваку в близком родстве. Следовательно, ваши показания… Ложь! Больше он не орет — толку чуть. Зару не знает, как иначе обосновать, почему тебе не пофиг на человека. На абсолютно левого чувака, если даже на родню всем в норме пофиг. — Он типа… Названный брат, — на ходу сочиняет она, — Обретённая семья, всё такое. — Кем названный? У кого и на каких условиях приобретённый? Имена, суммы, обязательства сторон по контракту. Дайте мне конкретики! Прямо «дайте мне экспрессии», как у режиссера. В копе, моложавом и стройном, с его игривыми кудряшками, выверенными интонациями и картинными жестами есть что-то театральное. Вот и реквизит пригодился! Коп надкусывает яблоко, большое и крепкое, крепкими большими зубами, похожими на клавиши пианино. Повыбивать бы их через один. Не по злобе, для полноты октавы, чтобы все диезы с бемолями зазвучали. Но звучат только хруст, размеренный, невыносимо противный, и отчаянный визг Зару: — Верните ему ингалятор! Иначе он откинется! На мякоти яблока видны выемки-дуги, следы зубов. Дуги темнеют, кислород воздуха взаимодействует с органикой, а где-то в камере на полу извивается Ваку, силясь затолкнуть в себя хоть капелюшку такого же кислорода. Сухой поверхностный кашель был предвестником приступа. Зару ли этого не знать. Коп выдерживает паузу, значит, Зару тоже должна её выдержать. Ни взращённое из гнилого семечка на пустом месте генеалогическое древо, ни история, инфа сотка, как они шли-шли на Парад и не дошли, не прокатят. Да отомри ты, паскуда, три суфлера уже из будки выпали! Выпад рукой почти сценически-фехтовальный. В губы Зару тычут яблоком. Коп угощает. С барского стола с барской слюной — это мерзко. Мерзко представлять, откусывать нормально. Мякоть яблока лишь самую малость отдаёт мятной жвачкой, а ухоженные пальцы копа — табаком. Унижение — стерпи, так быстрее отвалят, проверено — недостаточно унизительное. Зару пережёвывает кисло-сладкую органику вперемешку с пресными мыслями о том, в чём подвох. Коп почти ласково утирает пальцем уголок её рта. Блефует! Она не обляпалась яблочным соком — или обляпалась? Верить своим ощущениям — всей себе и в себя — по меньше мере неосмотрительно. — Оптимальное сочетание дерзости и покорности, — сообщает коп никому вникуда и снова врубает Взгляд на полную мощность, — Вы играете в шахматы? Шахматы, контракт и прогул Парада не связываются в ассоциативную цепочку, звенья её разлетаются от лязга дверного засова и позвякивания наручников. На пороге ещё один коп: брюхо переваливается через ремень, в руке — тряпичная колбаса, наполненная песком. Бьёт такая больно, но следов почти не оставляет. — Ну чё-как? Плохой коп спешит на помощь! То есть, первый с кудряшками, унизительным яблоком и Взглядом, был хорошим. Ну дела! Хороший старше по званию. Он велит Плохому сопроводить подозреваемую до камеры предварительного заключения, а когда на заведенных за спину руках Зару защелкиваются наручники, шлёпает её по заднице. Но не только — он будто бы суёт что-то в карман. Что-то враз забывается при виде Ваку. Тот в условной норме: скрючился, съежился весь, укутался в шарф. Дышит он сипло, тяжело, как будто кубометр воздуха вокруг него набит стекловатой, но дышит. Вроде пронесло. Зару, не смея к нему подойти, приваливается к стене и скрещивает руки на груди — сойдёт за позу оскорбленной невинности. Было бы, что оскорблять. Под утро их отпускают под подписку о невыезде — фиг поймешь, откуда куда. Копы знатно перетрухнули, когда у Ваку пошла горлом кровь. Технически не горлом и не у Ваку. Просто слово за слово, подколка за подначкой, пинок за тычком, кому-то в камере расквасили нос, а он вовремя закашлялся. Копы чахоточными брезгуют, потому окатили всех пятерых раствором хлорки и выпроводили, чтобы духу их бацильного тут не было. Их разбирает смех. Два квартала от участка, и можно орнуть в голосину. Зару привычным движением вставляет мундштук ингалятора меж губ Ваку, словно деталь в паз. Вдох-выдох, конвейер жизни продолжает работу. О происшествии можно забыть. Ваку не забывает. Всю дорогу до дома что ли думал, чтобы плюхнуться на продавленную тахту — ноги на стену — и глубокомысленно изречь: — Тот чепыздрик из G9 раскокал свои очки… Что будет, если их снять? Прям совсем насовсем. Что-что? Галюны словишь, свихнёшься, начнёшь на людей кидаться. Там и копы подоспеют — пристрелят. Всякий это знает, но помалкивает, лишний раз не высовывается. Зару бессильно бесится. — Снял один такой! Сначала обувь снимать научись, когда в дом заходишь! Я не нанималась… Злость её, что бумажная хлопушка. Сухой чпок, и ничего. Зару осекается. Вот нафига пилить его начала, как… Как, собственно, кто? Она ему не сестра, это ещё в участке выяснили, и не хахальница. Так, подружайка на вписке, затянувшейся сверх всех правил неприличия. Однажды Зару осталась у него перекантоваться до получки, с которой думала заплатить залог за съемную комнату. Но получка испарилась сладким дымком, расплескалась по стаканам, поистерлась меж пластинками на вертушках под весёлое «эм-си Ваку-Ум». Ваку несомненно талантлив, он найдёт себя и непременно реализуется в творческой профессии. Кто Зару такая, чтобы мешать ему своими загонами и гиперфиксацией на материальном? Спустя пару промотанных получек, она осталась навсегда. Ваку примолк. Засыпает вроде. Дышит — это главное. Это значит, всё не так уж плохо на сегодня. Раньше критерием хорошести дня было наличие пачки сижек в кармане. Почему всё однажды изменилось, Зару не знает. Она не влюблена. Нет, только не в этого ушлёпка! Ей просто больше не к кому приткнуться. Некуда идти. Разве что на работу. Выдвигаться в типографию уже через час, ложиться спать без толку. Работа в газете — звучит круто. Ещё бы, самое раскупаемое ежедневное издание Варулэнда. Зару никогда бы не получила своё место без опыта в не менее престижной сфере маркетинга. Так она пишет в резюме, а по факту раньше рекламные листовки раздавала, теперь продаёт газетёнки, пять центов штука. — Свежая пресса! Новая победа Вождя-Короля! Разгром великой армады монстров, а также гороскоп и судоку на последней странице! Крик вспарывает отсыревший матрас утренней тишины. Зару орёт во всю глотку, цепляется к сонным прохожим — купи же, купи, жалко те, что ли — и отпихивает других газетчиков. Те, сплошь из острых локтей и коленок, в долгу не остаются. Плевать на синяки, главное — уследить за поясной сумкой, куда Зару суёт монетки. Свежие новости протухают на солнце быстрее битых помидоров. Газетчики — не зеленщики, работают они лишь до полудня. После следует отчитаться: сдать выручку и унылую стопку нераспроданного. Бухгалтерию не проведешь, там пересчитывают всё до последнего экземпляра. Не сошлось — плати разницу из своего кармана. А оно никогда не сходится, ни у кого. Зару поджидает Ваку у чёрного хода. Им зачастую удаётся прошмыгнуть мимо охраны на кухоньку, где из навороченного аппарата, только кнопку нажми, выезжают бумажные стакашки с порошковым супом и порошковым кофе. Редакция угощает, это хоть как-то компенсирует убытки. Сытого и взбодрившегося Ваку можно тащить куда угодно. В киношку, например, она бесплатная. Там сутками напролет крутят документалки о Вожде-Короле. Хроники боев, где Вару, великолепный и яростный, летит сквозь огонь на тонкой лонже и с двух рук крошит мечами смоляных монстров. Мукбанги: Вару, не столь великолепный, зато в клетчатом слюнявчике, затачивает в одну харю целую гору деликатесов. Подборки пранков: Вару, замаскированный под ничуть не великолепного не-Вару, разыгрывает ничего не подозревающих горожан. Та ещё лажа, но на неё залипаешь — не оторваться. Есть и полнометражки. Цветные и оттого жуткие. Цвет — это странное свойство предмета быть таким, как положено, но не таким. Не зелёным. Доспехи грозных рыцарей — голубые, металлические корпуса человекоподобных машин — серые, как объяснили когда-то совсем мелким, мелко трясущимся от страха Зару и Ваку. Безжалостные зонтоносцы и люди-роботы сеют разрушение и смерть. Голубой и серый — это очень плохо. По счастью, они лишь картинка на киноэкране. Но сегодня кина не будет. Ваку не пришёл. Не разболелся бы вконец на фоне нервного потрясения. Зару отгоняет пугающее видение, в котором Ваку застыл на тахте: очки свалились, острый кадык на выгнутой шее торчит вверх, рот раскрыт, но вдох не случился. Нет же! Ваку просто дрыхнет — может себе позволить. Спешить ему некуда, а просыпаться рано незачем. Просыпаться вообще незачем, почтальон исправно приносит деньги каждый второй вторник месяца. Пособие по инвалидности, муниципальная квартира и больные лёгкие — у Ваку стандартный набор пострадавшего от взрыва на химзаводе. Зару помнит плотное облако едкого газа, что когда-то накрыло его дом, заклубилось по улице и вылизало оконное стекло её комнаты. Они тогда жили окна в окна, очки в очки, и всякое их утро начиналось с дурацких рож и оттопыренных средних пальцев. Ваку однажды умудрился показать в форточку задницу. Съешь мои труселя — как после такого не закорешиться? После этого после их разделило облако. Разделила дорога, по которой власти провели границу заражённой зоны. Зару надсадно кашляла — она тоже цепанула отравы — и упорно складывала журавликов из тетрадных листков. Целых десять тысяч. Нет, не желание загадать, чтобы Ваку поправился, ещё чего! Она к ЕГЭ по оригами готовилась. Раз со справкой из школы не выпуститься, и пособие не дадут, нефиг разнюниваться. Сейчас экзамен кажется разводкой, очередным пранком Вождя-Короля. От заветных ста баллов в жизни никакого проку. Судя по количеству обуви, разбросанной у двери, в гостях у них человеческая многоножка. Если бы! В квартиру набилась вся тусовка. У Ваку на макушке пендристый цилиндр, из сваливающихся порток выглядывает резинка боксеров с надписью «Палёнка-брэнд», на лице широченная лыба. Ваку дышит, значит, Зару может на время расслабиться. По рукам гуляет бутылка. Горлышко её залеплено жвачкой, только трубочка торчит — это самодельный кальян. Зелёное стекло впивается в губы, мир делается медленным и таким отчётливым, будто Зару поверх зелёных очков надела ещё одни. И ещё — с каждым новым затягом. Игла бежит по дорожке пластинки — по спирали. Спиралями вьются ленты сладкого яблочного дымка. Временная ось тоже скручивается и пружиной выбрасывает Зару в новое «после». Через сколько часов, она не знает. Походу, много воды утекло, причём в самом прямом смысле. В комнате её по щиколотку, в ванной — по колено. В комнате плавает мусор, в ванной — неживое тело. Тоже в общем-то мусор. Какой-то девке, подруге друга друга подруги — имя не вспомнить — вдруг поплохело, и она решила освежиться. Теперь её волосы облепили очки и водорослями колышутся под водной гладью. Канитель начинается заново — полицейский участок, колбаса с песком, ингалятор в трясущихся руках — и заканчивается. Ваку дышит, это главное. Всё вернулось на спирали своя. Не вполне. Вот это виток: на пороге бородатый мужик с бейсбольной битой в руках — художник, живущий этажом ниже. Обидеть художника может каждый, Зару и Ваку в этом преуспели. Зловредная вода, просочившаяся сквозь пол и потолок, уничтожила едва законченное полотно, шедевр на мильён баксов, не меньше. Мильёна мастер кисти не требует — что взять с калечного — но пятихатку ему вынь да положь, срок — неделя. Он художник, он так видит, а гвоздей в биту натыкано столько, что спорить с ним не с руки. Ваку меланхолично перебирает струны давно позабытой гитары: вот если выйти с ней на площадь… Как бы жалостливо он ни пел, пятьсот баксов в шляпу ему вовек не насобирать. Но у Зару есть шанс. Есть выстиранный вместе со штанами квадратик бумаги, который коп сунул ей в карман. Одна сторона квадратика расчерчена на клетки навроде шахматных. На другой код Е5, вписанный в циферблат часов, и переплетение линий — это карта. Живые шахматы, если городская легенда не врёт — игра не для слабонервных, но там можно срубить бабла. В секторе Е5. В полночь. Сегодня же. Решено! Зару недолго ошивается в тупичке меж мусорных баков, прежде чем ей на голову набрасывают мешок. Кто-то стискивает её плечи и ведёт: влево, вперёд, снова влево. И вот уже Зару теряется в поворотах, только по кругу, по спирали повторяет: она пришла, чтобы сыграть партию. — Чтобы тобой сыграли, Зина, — мягко поправляют её. Вкрадчивый голос знаком, как и хруст яблока. Ну конечно, это тот самый Хороший Коп. Без копов в Варулэнде не обходится ни одно незаконное и непотребное действо. Те либо его пресекают, либо возглавляют, если не в силах пресечь. Зару называет своё имя дважды: сперва выкрикивает нервно, затем произносит его чётко и по слогам, как для тупых. Хороший Коп не впечатляется. — Прости. Поэзией навеяло, знаешь ли. Резиновую Зину доставили дрезиной… Декламирует он громко, с фальшивым чувством. Это злит, хотя по сути обижаться не на что. Резина — материал что надо, исконно варийский. Когда-то Великий и Ужасный Вождь-Король изверг из августейшей своей пасти комочек мятной жвачки и повелел неживому обратиться живым. Так был создан зелёный народец, и всякий из рода этого хранит в себе резиновую гибкость и мерзопакостную липучесть. Швырни такого мордой об пол, он резиновым мячиком отскочит тебе прямо в лоб. Вот Зару и отскакивает. Метафорически, ясен пень. — Доставили — дальше чё? Сколько за игру башляешь? — То есть правила для тебя не принципиальны? Я растроган таким рвением, тёмная пешка. Правила он всё же великодушно объясняет. Они незамысловаты. Играют, как в обычные шахматы, живые фигуры ходят по указке игрока. Но есть нюанс: съеденная фигура поступает в полное распоряжение шахматиста — считай, в рабство — на пять часов. Пешке за это платят триста баксов. Зару выторговывает себе прибавку вполовину — как никак, сегодня её лишат шахматной девственности — и старается не думать о том, сколько получают более тяжёлые фигуры. Так и сдохнуть от зависти недолго. Завидовать и без того есть чему. Пока она переминается с ноги на ногу в рядке других пешек, притихших, испуганных или безучастных, кони ржут во всю глотку над собственными хохмами, слоны притопывают, лязгая металлом набоек на массивных ботинках, ладьи покачивают головами, венчанными ирокезами, в такт оглушающей музыке, а ферзи… Ах, что за ферзи! Роскошная деваха в высоченных ботфортах поигрывает хлыстом. Тонкий, как этот самый хлыст, юноша в шипастой кожанке, накинутой на увитое лозами татуировок тело, сжимает в руке изящный кистень. Наконец музыка умолкает, и начинается игра. Начинается она с вечной классики: Е2 — Е4. Светлая пешка прямо напротив Зару разом перемахивает две клетки. Пухлый парнишка неказист и невзрачен, Зару отказывается видеть в нём врага. Но всё равно видит. Ход за ходом фигуры перемещаются по доске справа и слева от недвижимой Зару, и вот её враг повержен, сбит с ног точным болючим пинком в лодыжку. Конь отменно лягается. И ржёт. Пока он заходится хохотом, шахматист утаскивает добычу с доски. Игрок за тёмных сменяется. Вступительные взносы высоки, не каждому по карману оплатить даже пару фигур, не то что отыграть партию целиком. Зару замирает, пока кто-то не окрикивает её дважды — или это трижды — заставляя продвинуться на клетку вперед. Щёлчки кнута, тонкие взвизги, бряцанье цепей, жалобные стоны, заливистое ржание-ржач оглушают и сбивают с толку. Кто-то за спиной недовольно сопит и шмыгает носом. Зару перестаёт следить за игрой и смотрит прямо перед собой, только шагает, когда ей велят. Бьёт, когда ей велят, несмелым кулаком в чей-то живот… Пешки ли, ладьи ли — костяшки тычутся не в лакированное дерево, а в податливую мягкую плоть — человека. Зару ойкает и прикусывает язык, чтобы ненароком не извиниться — ещё чего! — и находит себя на клетке F2, всего в шаге от заветной первой параллели. Твою ж растак! Зару всю партию вели как проходную пешку под прикрытием другой, несносного сопливца на четвертой вертикали. А теперь бездарно слили. Манерный светлый король кривится, беря нечистые пешкины пальцы в свою вялую лапку. Резкий взмах второй его руки, и бритвенное лезвие, сверкнув в воздухе, рассекает её ладонь. Зару шипит от боли и обиды, хотя печалиться не о чём. Её съели, ей заплатят, значит, всё в порядке. В порядке ли? Дышит ли Ваку, не проверишь. От этого не по себе. Не по себе от Взгляда, что острой пикой вонзается в спину, когда Зару уводят с доски. Она не оборачивается, но знает: Хороший Коп смотрит. Хороший Коп видит. Просторная жилая мансарда, куда игрок притащил свой выигрыш из двух фигур, со вкусом обставлена и от души загажена. Воздух здесь затхлый, гнилой. От сквозняка никакой свежести, лишь противный холодок. Зару потряхивает — или это на нервяке? Шахматист без лишних прелюдий велит фигурам раздеться. Совсем, до очков. Это так предсказуемо, что Зару чувствует себя обманутой. А сколько шума было, сколько помпы, чтобы обставить банальный перепихон! Не то чтобы Зару против. Игрок, лысоватый и узкоплечий, похожий на квёлую грушу, не такой уж противный. Ладненькая сисястая девчонка-слониха — или слонка, слониня, слонесса, фиг разберёшься в этих феминитивах — вообще огонь! Без ботинок на здоровущей платформе она вдруг делается крохотной и какой-то потерянной. Зару тычет её в бок локтем. — Не вешай хобот! Прорвёмся. Мы ж резиновые изделия. Совсем как те, что бесплатно выдают в аптеках в рамках программы контроля рождаемости. Делай капитошек, а не детей! Варулэнд — крохотный островок безопасности, обнесённый стеной, в море огня, крови и чистого ужаса. Перенаселение обернулось бы катастрофой. Блин, Зару, нашла время о демографии с геополитикой думать! Она послушно раздевается, не чувствуя ни малейшего стеснения. Её тело некрасиво: угловатое и нескладное, оно будто собрано из запчастей для нескольких человек. Ей пофиг, это проблема шахматиста и его оскорблённого эстетического чувства. Тот, поморщившись, выдаёт фигурам вёдра, швабры и приказ отдраить всё до блеска. Приплыли! Уборка — дело муторное. Ни грязи, ни мусора сквозь очки толком не видно — они то ли расфокусируют внимание, то ли смазывают картинку — пока не присмотришься под нужным углом. Или пока не вляпаешься. Слониха-слонесса вляпывается и лажает первой. Гадливо отдернув руку, она задевает узкую расписную вазу. Та летит на пол — вдребезги! Шахматист открывает было рот, но Зару не даёт ему позубоскалить о слоне в посудной лавке. — Не, чувак, мы так в горничных не играем! Где наши кинковые переднички? Все бабки в шахматы просадил, а нам — шиш? Игрок довольно скалится. — Значит, Кир не обманул. Оптимальное сочетание покорности и дерзости. За дерзость пешку следует выпороть, не так ли? Выходит, Хорошего Копа зовут Кир. По паспорту он наверняка какой-нибудь Киру или Кику. Он коп — может себе позволить погонялово покруче. Но какое ей дело до копов? До пропащих живых фигур, до больных на всю голову шахматистов, до хлёсткого стека? Есть только Зару и Ваку. Ваку дышит, сопит себе в две дырки, свернувшись калачиком на тахте. Зару выкладывает хрустящие от новизны купюры на стол и лезет к нему под одеяло. Порез на ладони надёжно залит зелёнкой, исполосованная задница заживёт — оно того стоило! Всё забудется, стоит лишь уткнуться носом в родную макушку, которая пахнет жжёной соломой и яблоками, нащупать острые рёбра и подвздошные кости под чуть липкой кожей — опять вспотел, это плохой знак — прижаться покрепче к тщедушному телу… — Полегче там… — бормочет сквозь сон Ваку. — Удушишь! Лучше бы удушила, признает Зару наутро. Крепко зажмурившись, она нашаривает на подоконнике очки и ждёт пока её спиралевидные зрачки войдут в синхрон со спиралями, вмонтированными в стекло. Мир кувыркается пару раз и останавливается рывком. Несуществующий тычок под челюсть, бурный прилив беспричинной радости — готово! Ваку пританцовывает у электроплитки. Длинный столбик пепла срывается с кончика сигареты, зажатой в его зубах, и шмякается прямо в кастрюльку. Ваку невозмутимо продолжает помешивать варево ложкой. Пофиг, органика к органике. — Вот не зря я верю в провидение. Оно нам — хоба! — и четыре сотни с гаком отвалило! Я не будь дураком тебе ту фигурку по каталогу заказал. Когда ещё так подфартит? Он — что? — Чё ты такое сложное лицо делаешь? Это ж Вару и тентаклевый монстр. Ты её хотела, не помнишь? Ещё бы Зару не помнила: лимитированная серия, оттиск именной печати Вождя-Короля на подставке, бомбезный скульпт и ручной покрас. Полфунта прорезиненной смолы и дистиллированного восторга коллекционера. Вот только Ваку забыл. Забыл о долге. Напрочь. Пока Зару орёт, он корчит обиженную рожицу и начинает покашливать, а после, примостившись на уголочке тахты, демонстративно отказывается от собственноручно накашеваренной овсянки. Заказ, разумеется, можно отменить, а деньги — вернуть, но это займёт время. Времени нет, отдавать долг им через четыре дня. Значит, выхода тоже нет, кроме как… И Зару снова встаёт на шахматную доску. На этот раз через два жалких шага её блокируют светлой пешкой. Так они и торчат до конца партии, только что лбами не сшибаясь, как два идиота. Обоим выплачивают по пятнашке. Утешительный приз не решает проблему от слова совсем. — Таков путь игры, тёмная пешка, — тоном мудрого старца тянет Кир, — Порой ты остаёшься непобеждённым, но и не в выигрыше. Это паскудная правда: живые фигуры играют не в шахматы, а в поддавки. В покорность Хорошему Копу, игрокам, самой судьбе. Когда Зару возвращается домой, Ваку ещё не спит: калякает что-то на нотных листах, выворачивает голову набекрень, прислушиваясь к музыке внутри себя, и остервенело трёт бумагу ластиком. Зару он встречает виноватой радостью и букетиком бумажных тюльпанов. — Эй, ты куда опять запропала? Две ночные смены подряд — это не дело! Посиди со мной. Ну, типа, как муза. Чё-то мне без тебя не пишется. Ваку ничего не знает от живых шахматах. Зару знает — толку-то? Отдавать долг по-прежнему нечем. Бейсбольная бита проломит любой череп, какие бы знания он ни содержал. Следующие две ночи Зару бессмысленно болтается на условленном месте и попинывает с досады мусорные баки — ничего не происходит. Минувшие игры кажутся дурным сном. Долг реален, срок его выплаты неумолимо истекает. Зару хватает дерзости, крепко замешанной на отчаянии, чтобы попытать счастье в последний раз. Счастье сдаётся под пытками. Мешок снисходит на голову, как высшая милость. Сладостнее только жгучая боль в скуле, рассечённой хлыстом — госпожа ферзь бьёт издалека, неспешно приближаясь по диагонали. Тёмная пешка съедена! Вот это удача! Шахматистка, холёная расфуфыренная дамочка, осматривает Зару придирчиво, как новую сумочку, только что наизнанку не выворачивает, чтобы проверить лейблы и отделку швов. Не слишком довольная приобретением, она всё же оставляет визитку с адресом, по которому Зару должна явиться назавтра в три часа пополудни. Ожидание куда мучительнее самого задания. Сыграть роль страшненькой подружки на девичнике — это Зару раз плюнуть! Ей размалёвывают лицо и завивают волосы так, что они делаются похожими на растворимую лапшу. Её обряжают в несуразное платье с оборками и бантами. Зару травит похабные анекдоты о мужиках, которые все сво… и стыдливо закашливается на непристойных словах. Она с аппетитом уминает торт — эх, умыкнуть бы кусочек для Ваку — и пальцем собирает с блюдца остатки крема. Она так удачно оттеняет элегантную хозяйку вечера, что производит фурор. Она получает деньги — это главное. Главное то, что Ваку дышит, пусть и понимает всё превратно, углядев на лице Зару размазанную помаду, а под штанами — фривольные колготки в сеточку. Ваку кусает губы, заламывает пальцы, куксится, но ни о чём не спрашивает. Зару не объясняет. Объяснять приходится художнику. Тот начисто забыл о долге и зла на соседей сверху не держит: гений и злодейство несовместимы. От денег он, впрочем, не отказывается, и небрежно сунув их в карман, ведет Зару и Ваку посмотреть залитую водой картину. Холст аж перекорёжило, но художник благостно лыбится. — Чёт в этом есть, а? — Метафора подмоченной репутации реализма и идущей ему на смену волны авангарда: бурной стихии, смывающей всё на своём пути, но несущей живительную влагу. Ваку порой такое загнёт, что хоть стой, хоть падай. Слова за слово, аллегория за аллюзией, художник предлагает сыграть партеечку. Зару шандарахает дверью вместо прощания — она слышать больше не хочет о шахматах! Не видеть их, не трогать, не нюхать… Тогда почему неделю спустя она снова оказывается на доске? Игра — это шальные лёгкие деньги. Вымокший пол в квартире просох и пошёл волной. Ваку видит в ней рисунок новой мелодии, а Зару — отличное место для тайника под отстающей паркетиной. Ваку спотыкается на том бугре по пять раз на дню, но об аккуратно складированных под ним банкнотах не догадывается. Игра — это веселуха, стёб всех над всеми. Ваку сказал бы заумное «постирония». Желание игроков оттоптаться на покорной фигуре за все свои обиды и разочарования предельно просто, естественно и понятно. Зару выучивается этому желанию потакать, но вместе с тем высмеивать шахматистов в ответ: то гаденько подначивать, то остроумно огрызаться, то троллить их по полной. Игра — это шоу, которое должно продолжаться. Под распахнутой куртяшкой у Зару майка-алкоголичка с худосочного плеча Ваку, кулаки перемотаны бинтами. Зару держит руки в карманах и криво щерится, рывком перескакивает с клетки на клетку и свистит в два пальца. Зару — пешка: шпана, уличный боец, солдатик не удачи даже, а фарта. Хороший Коп смыкает и размыкает ладони, беззвучно аплодируя. — Браво, тёмная пешка. Не назвал бы попадание в образ стопроцентным, но ты нравишься публике — это главное. Нет, главное — что-то другое. Что-то, связанное с Ваку… Зару прислушивается к собственному дыханию и не может вспомнить. Не может отделаться от мыслей о Хорошем Копе: кажется, она догадалась, откуда в нём столько театральности. Игра — это новая тусовка. Когда партия окончена, король и пешка падают в одну и ту же коробку. Короли, оба жеманные недотроги, Зару нафиг не сдались. Пускать слюни на ферзей без толку, они до пешки не снизойдут. Зато один из коней кажется дружелюбным. Пара коротких перекуров, и вот она уже приглашена оттянуться вместе с остальным шахматным набором. В одну из пересменок между сериями игр они заваливаются в бар. Музыкальный аппарат нещадно хрипит, задыхается; игла поскрипывает на пластинке, норовя расцарапать винил, а заодно и что-то сокровенное, больное, заброшенное внутри Зару. До крови, до невыносимой тоски. Зару скрипит зубами, царапает ногтями чужую спину. Коня это только заводит. Он хорош собой, налитые мышцы так и ходят под гладкой кожей. В своих фантазиях Зару была не прочь его взнуздать и хорошенько объездить. На деле ей противно лежать с ним не то, что на одном диване, но даже в одной коробке. — Если б я имел коня, это был бы номер… Хороший Коп говорит вальяжно и нараспев, но шутливые слова звучат неожиданно грозно. Конь пугается, как шкодливый пацанёнок, пойманный за шалостью, лепечет виноватой скороговоркой «да я чё, я ничё» и, придерживая расстёгнутые штаны рукой, выносится из приватного закутка. — Я наивно полагал, что ты умнее, Зару. Разочарование в голосе Хорошего Копа не театральное — искреннее. Это пугает, как и обращение по имени. Неужели её отстранят от игры из-за такой фигни? Зару увязывается за копом. — Да я чё, я ничё… Я ведь всё ещё пешка? Ваша тёмная пешка, да? — Пешка — это душа шахмат, — пространно начинает тот, — Пешка всегда на передовой и не имеет права отступить. Пешка — единственная фигура, способная стать кем-то другим. Другим! — распаляется он, — Хоть это ты понимаешь деревянной своей башкой? Зару наконец понимает. Не так, как будто с правилами ознакомилась, а по-настоящему. Понимание это такое будоражащее, тревожное и неуютное, что Зару сдуру брякает: — Сколько платят ферзям? — Неправильная формулировка вопроса, тёмная пешка. Не «сколько», а «чем». На вопрос ни в одной из формулировок Кир не отвечает. Потому что он — коп. Очень хороший коп. Он прихватывает Зару за подбородок, заставляя смотреть ему в лицо, и сверлит Взглядом. — Следующая серия начинается юбилейной игрой. Ее особые правила я сообщу непосредственно перед началом. Ты стартуешь на клетке D7. Удачи. И ни шагу назад. Хороший Коп вкладывает в её ладони большое крепкое яблоко. Оно не надкусано. Ну дела! Зару не решается ни съесть его, ни выбросить, так и доносит до самого дома. На столе в их с Ваку замурзанной квартирке оно смотрится чужеродным: слишком красивым и приманчивым, почти зловещим. Наутро Зару увольняется из газеты. На носу юбилейная игра, решающая, крутой поворот в её жизни. Что там, на новом витке спирали, Зару не знает, но чует: что-то крутое. Неблагодарная хлопотная работёнка больше ей ни к чему. Зару доходит до киношки, а после долго кружит — исходя из городской планировки, правильнее было бы сказать «квадратит» — по знакомым улочкам. Смутное ощущение, что всё это в прошлом, делается сильнее. Но — ни шагу назад! Резкий запах лекарств бьёт в нос прямо с порога. На столе расколотые ампулы и распотрошённые пакетики таблеток, картонная шахматная доска с неоконченной партией и яблочный огрызок. На тахте — художник и Ваку. Лицо у Ваку болезненно одутловатое, всё остальное кажется ужасающе хрупким, соломенным, будто в одночасье ссохшимся. Ваку присасывается к ингалятору и наконец находит в себе силы говорить. — Всё оки-док. Я в норме. — Откачали, — поясняет художник, — У мальца, оказывается, аллергия на яблоки. Ну почему Ваку потянуло установить это опытным путем именно сегодня? Сколько Зару его помнит — считай, целую жизнь — от всяких плодово-ягодных полезностей он отказывался наотрез, а овощи ел только со скандалом и кетчупом в три слоя. Зару злится. Она не хотела убивать Ваку. Честно, не хотела, но однажды его убьёт. — Партеечку, а? Зару не играет в шахматы. Играют ею. Этого не объяснить художнику, который уже обставил всех своих соседей, собутыльников и просто сочувствующих, но не теряет надежды найти достойного противника. Зару ничего не объясняет, хоть она и не коп: шлёт его в пень. Ваку она шлёт туда же, стоит ему завести свою шарманку об очках: на этот раз о тех, что носят врачи, почти таких же, как у копов — почему? Что если это очки, которые не очки. Что если… Да ничего! Проверь, поставь на себе еще один опыт, одного мало, сними очки и сдохни. Кончай помирать и сдохни наконец, Ваку! Зару вспыхивает — крылья бумажных журавликов из детства сжирает яростное пламя — но быстро отходит. Она вытягивается на тахте, утыкается лицом в подушку так, что перемычка очков пребольно врезается в переносицу, и замирает. До юбилейной игры остаются считанные часы. Хорошее предчувствие вдруг выворачивается неприглядной изнанкой, неясной, но однозначно мерзкой. Ваку приваливается рядом и обнимает Зару за плечи. — Эй, чё взбутетенилась? Сегодня я большая ложка! Не был он большой ложкой никогда, нечего и начинать. Он нож, что вспарывает нутро Зару и намазывает содержимое на чёрствый хлеб. Зару сосредоточенно сопит, чтобы не разреветься, и пристраивает задницу во впадину его живота. Разнюнилась, разнежилась, разленинлась — проспала! Зару скачет в одном ботинке. Второй куда-то запропастился. Ваку тоже свалил. Под каблуком проваливается паркетина. Под ней пусто. Зару обшаривает тайник рукой, не веря своим очкам — всё равно пусто. Да чтоб им пусто было, Ваку и художнику! Обчистили, прохвосты творческие. Спелись-срисовались, в шахматишки сыгрались. За баб перетирали. — Береги её, Ваку. Она оторва с золотым сердцем. Зару точно помнит подслушанные слова и болючий укол ревности, но никак не возьмёт в толк, кого из общих знакомок художник имел в виду. Это уже неважно. К оторве, походу, эти два ханурика и отчалили с баблом. Отрываться… Ну дела! Обижаться некогда. Зару несётся со всех ног, дыхание перевести не успевает, как… Есть мешок на голову! Она в игре. Перед началом партии Хороший Коп проводит обещанный инструктаж. Сегодня никаких хлыстов и кистеней. В руках копа какой-то прибор, узкий брусок, увенчанный штырьками-рожками. Коп легонько сжимает его в холёной руке, и меж рожек с противным треском проскакивает маленькая злая молния. Зару чувствует безотчётный ужас. Кажется, он охватил всех — вон как фигуры съёжились, сбились в кучку, что пешки, что ладьи. Короли полуобморочными тряпочками повисли на своих ферзях. — Ваш страх на уровне коллективного бессознательного, — соизволяет пояснить Хороший Коп, но понятней от этого не становится, — Разряд электрического тока не причинит вреда. Воздержитесь лишь от ударов в область головы и шеи. Он не нарушает правила, проводя демонстрацию. Рожки хищно впиваются в запястье, и Зару дуреет от боли. Всепоглощающей, такой, словно весь мир штопором вворачивается сквозь спирали очков и зрачков прямо в мозг. Словно каждый нерв внутри её тела выжигает холодный огонь. Словно кости рвутся наружу сквозь сделавшуюся прозрачной плоть. Зару приходит в себя в бережных объятиях Кира. Руку противно покалывает, но боли нет, будто и не было никогда. Пожалуй, Зару смогла бы вытерпеть её ещё раз, но причинить другому — ни за что! Её не спрашивают. Её выставляют на доску. На клетку D7 — Хороший Коп держит слово. Юбилейная игра — мероприятие особое. Оно сопровождается живой музыкой. — Поприветствуем… — коп выдерживает паузу, прежде чем радостно рявкнуть, — Эм-си Ваку-ум! Живая музыка с еле живым ди-джеем. Хлипкая фигурка за пультом — это несомненно Ваку. Ломкие жесты и нескладные подёргивания в одному ему ведомом ритме невозможно не признать. Как он здесь оказался? У Зару не остается сил ни выделываться, ни заигрывать с публикой, ни быть пешкой. Все мысли скукоживаются до одной примитивной: только бы Ваку её не заметил. Она опускает голову и, сжимая кулаки, невольно активирует электрошокер. Разряд, и игра начинается. Разряд, и светлый конь дёргается в конвульсиях, а Зару переступает на его клетку. На Е5. Всё это лишь по воле шахматиста, по воле Хорошего Копа, по воле Вождя-Короля, что допустил эту жестокую игру. Зару ни при чём, она всего лишь пешка, она не хотела никого истязать… Она слышит знакомый присвист, искалеченный микрофоном. Человечек за пультом решительно отшвыривает ингалятор и прерывисто объявляет: — Следующая композиция… звучит… для пешки… на Е5. Эй, задай им жару! Пластинки взвизгивают под ловкими пальцами. Мелодия скручивается спиралью. Зару обречённо соскальзывает на новый её виток. Таиться без толку, Ваку всё видел. Объясняться Зару не станет, а значит, ни шагу назад. Тёмная клетка сменяется светлой, а та — тёмной, и вот Зару снова в одном ходе от первой параллели, совсем как в самую первую игру. Совсем, как тогда, она не следит за партией и едва не пропускает команду: — Е2 — Е1. Шаг, и пешка обращается ферзём. Её заслуги в том нет, проделанный путь ничего не значит, но Зару зачем-то оборачивается: удостовериться, увидеть того, кто неотступно вёл, оберегал и подставлял под удар других, чтобы сохранить пешку-Зару. Шахматист, неопрятный бородач, кажется знакомым. Точно! Это же художник, сосед этажом ниже. Вступительный взнос! Так вот на что они с Ваку угрохали все её сбережения. Мелодия вдруг выравнивается, пластинки вращаются свободно и плавно, не терзаемые более ничьими пальцами. Слышится треск. Это диджей — тонкая его фигурка переламывается пополам — уронил микрофон. С небес сыплются бумажные журавлики. Крылья их опалены, шеи свёрнуты, макушки пахнут жжёной соломой и яблоками. Игра окончена. Хороший Коп, сверяясь с ведомостью, выдаёт деньги. Зару он оставляет напоследок, очевидно, как сложный случай в своей бухгалтерии. — Так-так… Согласно моим записям, начинала ты игру пешкой, а закончила её ферзём. И одному лишь мне решать… От пафосного словоблудия тошно — в пень это! Зару хватает копа за грудки. — Нафига ты притащил на игру его? — Признаться, я сам не в восторге. Мальчишка был несомненно талантлив, но уровнем не дотягивал. Я дал ему шанс. Как и тебе, тёмный ферзь. Кир отцепляет Зару от себя — он коп, выламывать пальцы ему не впервой — расправляет измятые лацканы пиджака и отщелкивает пятицентовик. Новенький и блескучий, тот падает со звоном, прокатывается по светлым и тёмным клеткам — по спирали — и послушно укладывается у ног Зару. На аверсе глумливой улыбкой сияет рожа сиятельного Вождя-Короля. — Твоя награда. Тобой будет играть сам Великий и Ужасный Вару. Понравишься ему — проси, что хочешь. Теперь Зару точно знает, чего хочет: правды. О Взгляде. Об очках и очках, которые не очки. О вечном кайфе, вдолбленном в сознание по правилу буравчика. О том, о чём догадывался, но не успел толком спросить Ваку. Кир лишь усмехается её словам, беззлобно, но с острасткой. — Не переходи границ. За ними монстры, тёмная пешка. Зару снова пешка. На доске Вождя-Короля собраны фигуры с досок из разных секторов. Каждый достиг последней параллели, каждый совершил переход, каждый весь из себя особенный, а значит не особенный никто. Зару, проходная пешка их сектора Е5, выставлена на клетку D7. В затылок ей упирается Взгляд, ласковые руки ложатся на её плечи, сведенные от стойки по струнке. Кир, тёмный ферзь с королевской доски, доверительно шепчет: — Ни шагу назад! Вождь-Король шествует вдоль края доски. Походка у него развинченная, плащ унылой тряпкой свисает с нешироких плеч, всё великолепие осталось на киноплёнке. Скучливое выражение на его подвижном лице сменяется гримасой отвращения. Длинный рот пластилиново кривится и наконец распахивается: — Тупая игра! Достала! Всё достало! Эй, уроды, чё вы пялитесь? Шахматные фигуры застывают, будто одеревеневшие. Вождя-Короля это только выбешивает. — В пень их! С глаз Моих долой! Уберите… Стражники из оцепления игровой зоны делают шаг вперед и вскидывают ружья. Великий Вару широко улыбается. — Желаю играть в Майнкрафт. Воздетый монарший палец указывает в небо. В нём, высоком и безоблачном, крутится пластинка солнца. По спирали, всё в мире движется по спирали.

КОНЕЦ