О заражениях и брошенных вызовах

      Грейнджер привыкает к этому состоянию. Потому что сон привычно не наступает. Она вновь ворочается в постели, буравя взглядом то потолок, то стену.              Игнорирует бурлящие мысли в голове. Разбирает прошедшие дни и анализирует. Свои поступки, действия, слова.              Вспоминает взгляд Гарри, которым он одарил ее на прощание, когда уходил, громко хлопая дверью. Забирая с собой частичку Гермионы. Их дружбы. Их прошлого, настоящего, будущего.              Сейчас, даже с четким пониманием, что она была права, приходит осознание: все годы дружбы были перечеркнуты в одно мгновение. Вероятно, это не значит, что больше они не будут прикрывать друг другу спины, спасая от летящих в них темных проклятий. Просто теперь они будут смотреть друг на друга иначе. Без знакомого тепла. Без дружеской поддержки.              Кажется, она всегда знала, что их пути рано или поздно разойдутся. Ведьма начала это понимать еще в Хогвартсе, когда их интересы остро разнились. Или когда Гарри постоянно вставал на сторону Рона, отодвигая ее назад. Предпочитая всех. Но не ее.              Гермиона шумно выдыхает. Чувствует, как сердце неприятно сжимается.              Он смотрел на нее как на предательницу.              От этой мысли в груди начинает клокотать ярость. Такая чистая и кристальная.              Ей нужно на свежий воздух. Со сном она сегодня точно не встретится. И девушка впервые за все время радуется, что им дали передышку. Потому что на поле стала бы легкой добычей.              Подрывается с кровати и почти срывается на бег. Коридор. Лестничный пролет. Первый этаж.              Распахивает дверь и врезается в чье-то тело. Еще не открыв глаза, Гермиона точно знает, кто перед ней стоит.              Грейнджер почти смеется. Проклиная про себя жизнь. Ее насмешки и иронии. Потому что это самая откровенно-блядская ирония.              Она блокировала мысли о нем. Не думала о случившемся. Стойко игнорировала тот факт, что, не ворвись в дом Гарри, он разложил бы ее прямо на кухонном столе. И она хотела этого. Желала. Жаждала.              И в те моменты, когда ведьма позволяла мыслям о Драко Малфое скользнуть в ее сознание, то понимала, что не жалела. Боролась с животными импульсами в животе. Приходила к выводу, что ей уже не спастись.              И сейчас, фактически вжимаясь в его тело своим, Гермиона принимает тот факт, что эта одна из самых правильных вещей в ее жизни. Потому что это чувствуется правильным.              Мужчина стоит, не шевелясь. Словно не происходит ничего странного. Он даже не оборачивается. Потому что тоже знает, кто стал его незванной ночной гостьей.              Все-таки Гермиона оказалась права, когда еще тогда, в тот самый первый раз, предположила, что он тоже сражается с бессонницей. И, судя по всему, проигрывает. Потому что силы не равны.              Она медленно отходит, становясь рядом. Втягивает ночной воздух, позволяя ему распространиться по организму. Действует как обезболивающее. В атмосфере витает еще какой-то запах. Она не может его определить.              А Драко в метре от нее сродни наркотику, с которого, ты четко понимаешь, нужно слезать. Но не можешь. Или не хочешь.              Грейнджер ежится. Воздух прохладный, промозглая осень наступает на пятки. Но кутаться не хочется. Ночь освежает, приводит в порядок мысли. Глаза начинают приятно наливаться свинцом. Может вынести кровать на улицу?              И в следующий миг происходит что-то дикое. Малфой, стоящий в одной футболке и спортивных мешковатых штанах, притягивает к себе девушку, обнимая одной рукой за плечи, прижимая к своей груди.              Она застывает и снова, прямо как тогда, как в тот роковой момент, боится пошевелиться. Чтобы случайно не спугнуть, не испортить момент. Неуверенно ерзает, вытягивает руку за его спиной и кладет ему на талию.              А потом понимает: слова излишни.              Возможно, война имеет свойство сближать людей, потому что в жизни без постоянной опасности, где каждый день может стать последним, такого бы не произошло. Сейчас же сентябрьской ночью, прижимаясь к человеку, с которым та самая жизнь никогда не должна была ее свести, Гермиона, наконец, чувствует себя на своем месте.              Но в таких реалиях ты цепляешься за человека, который может заставить тебя чувствовать, а сердце биться чаще. И пусть это будет болезнью, раком на четвертой стадии или свободным падением со скалы.              Она подумает об этом, когда наступит завтра. Каждый человек, который хотя бы раз в жизни принимал решение под покровом ночи, жалел об этом, как только солнце поднималось из-за горизонта.              — Вы встречались?              Два слова, и момент упущен.              Гермиона отстраняется и непонимающе смотрит на мужчину. Ей кажется, что такой вопрос не может быть уместен. Не сейчас, когда было так хорошо и спокойно. Когда она поверила, что этой ночью сможет заснуть. Возможно, проспать больше пары часов.              — Что?              — Ты и Уизли, — поясняет он и закатывает глаза, пряча руки в карманах штанов.              Она хмурится.              — Не твое дело, — обхватывает себя руками и смотрит вдаль. Близится рассвет.              — Мне показалось, что оно почти стало моим.              И сейчас на его лице красуется одна из самых лучших ухмылок. Лучших из худших. Желудок делает кульбит, неприятно сжимаясь. Чувство спокойствия заменяется чем-то инородным. Мерзким. И девушка хочет смыть с себя его взгляд. Его усмешку.              — Да.              Малфой кривится. Словно ему сообщили что-то до ужаса отвратительное. Что-то, что тот никогда не поймет.              Как и она.              Гермиона, смотря в прошлое, не раз задавалась вопросом: “Как ее угораздило?”.              Первый год войны выдался трудным. Выжимающим все соки и жизненную энергию. И каждый справлялся как мог.              Ей тогда казалось, что начать отношения с лучшим другом, который еще на шестом курсе воспылал к ней чувствами, — хорошая идея. Только она таковой не была.              Возможно, Гермиона это поняла во время первого неловкого поцелуя, после которого появилась лишь необходимость отмыться. Или после первой проведенной ночи, когда кроме стыда и желания, чтобы все быстрее закончилось, не было больше ничего.              Рон не был плохим. Они просто не работали.              Все твердили, что противоположности притягиваются. Но здесь это стало фатальным. Фатальным решением. Фатальной ошибкой.              Он, как и Гарри, смотрел на все иначе. Через призму понятных только ему очков. Вероятно, дело было в том, что он копировал модель поведения друга и его взгляды на жизнь.              И после очередной ссоры из-за чего-то, что она уже и не вспомнит, чаша терпения и надежды, что все еще наладится, и они в силах построить нечто, лопнула.              Поттер с Джинни злились и негодовали. Не желая понимать причины. Не желая посмотреть на ситуацию не только с точки зрения лучшего друга, который считал, что его нагло и бессердечно бросили, но и подруги.              В тот момент и начали появляться трещины их личной пропасти.              Гермиона мотает головой, стряхивая с себя воспоминание, и возвращает внимание к Малфою.              Он смотрит, ждет, пока девушка продолжит. И ведьма могла бы рассказать ему эту историю, если бы захотела. Но она не хочет.              Прошлое останется в прошлом. Гермиона не видит смысла его ворошить. Особенно, когда оно принесло столько последствий в настоящем.              Из-за его взгляда Грейнджер начинает злиться.              — Сказочки на ночь не будет, — непривычно для себя самой огрызается. Понимает, что ее вновь начинает охватывать злость.              Смахивает несколько прядей с лица и пятится, желая лишь скорее отсюда убраться. Сбежать, словно преступник с места происшествия.              — Расслабься, — он машет рукой, словно какой-то назойливой мошке. — По большей части мне плевать.              По большей части.              И уходит. Оставляя ее с множеством вопросов, повисших в воздухе, и неприятной желчью на кончике языка.       

____________________

      Гермиона сидит на полу в гостиной, прижав к себе ноги. Голова лежит на коленях, а взгляд блуждает от цветочного узора старых, ободранных обоев до трещин на полу.              Завтра собрание. Их неделя подошла к концу.              И девушка чувствует странную перемену в атмосфере.              Никто надолго не задерживается в убежищах, прибывшие странно переглядываются, о чем-то шепчутся и вновь уходят.              Грейнджер не нравится быть не в курсе.              Она уверена, что у Грюма или Люпина не было причин их отстранять. Знает, что завтра на собрании им сообщат все новости, и она тоже будет в курсе.              Но сейчас желудок, возможно, от волнения или чувства тотального одиночества, каждый раз сжимается.              Они с Драко и Дином Томасом, не сговариваясь, решили остаться в этом доме до среды. По большей части, никто не увидел смысла блуждать из убежища в убежище в поисках черт знает чего.              И за всю прошедшую неделю девушка видела Малфоя лишь однажды, в ту ночь, которая оставила ее с дюжиной новых вопросов.              С Томасом они никогда не были близки. Их связывали лишь вылазки и задания, на которых они пересекались за последние годы довольно редко. Гермиона знала, что он хорош в тактике и защитных заклинаниях, и на этом все.              Поэтому Грейнджер осталась наедине с собой. С мыслями. С чувствами. С заражением.              В один момент девушка пришла к выводу, что болезнь не будет больше прогрессировать. Возможно, она начала отступать. Но сейчас место жара, который вспыхивал всякий раз, когда Драко был в поле ее зрения, заняла тупая боль.              Где-то под сердцем. Перетекая в легкие. И дальше по накатанной, распространяясь по всему организму.              За ее спиной раздаются шаги.              — Ты специально здесь сидишь, Грейнджер? — его голос является одновременно и антидотом, и возбудителем.              Грейнджер вздрагивает и оборачивается через плечо.              — Прости, что? — она допускает мысль, что, возможно, упустила начало его реплики.              — Я спрашиваю, ты специально здесь сидишь каждую чертову ночь?              Гермиона скользит по нему взглядом. Мужчина выглядит уставшим. Плечи непривычно ссутулены. Под глазами пролегают уже знакомые ей круги.              И его взгляд становится его личной сывороткой правды. Потому что в нем нет раздражения, которое звучит в его голосе. Которым пропитан весь он.              — Малфой, не неси чушь, — она едва различимо дергается. Вспоминает, когда последний раз произносила эту фразу в его адрес.              Кажется, Драко тоже что-то вспомнил. Но сейчас он притворно расслаблен, по его лицу расползается ухмылка.              Одна из немногих, не пропитанных ядом.              Гермиона внимательно за ним наблюдает. Как за диким зверем. Словно в любой момент он может напасть, и ей придется спасаться. Бороться за свою жизнь.              Но Малфой стороной обходит диван, около которого сидит девушка, и подходит к входной двери.              Ладонь обхватывает ручку.              — Ты со мной?              Девушка замирает, сканирует взглядом. Ее разум сейчас отчаянно сражается с сердцем. Вероятно, оно и побеждает. Потому что словно кто-то берет под контроль ее тело. Она поднимается, опираясь на подлокотник дивана, и подходит к мужчине.              Драко распахивает двери и прикрывает глаза, вдыхая прохладный ночной воздух полной грудью.              Он запускает руку в карман спортивных штанов и достает оттуда серебристую коробочку, напоминающую Гермионе портсигар. Девушка удивленно приоткрывает рот, понимая, что упускала эту вещь на протяжении всего времени. Как она могла не заметить, что он курит?              Мужчина извлекает из него сигарету и зажимает между губ, поджигая кончик беспалочковым заклинанием.              И Грейнджер в очередной раз безмолвно восхищается его способностями. Он поистине прекрасный волшебник.              Делает первую затяжку и запрокидывает голову, выдыхая горький сигаретный дым в темное небо.              — Ты не чувствуешь, что атмосфера изменилась? — она решает задать волнующий ее вопрос. Ей больше не с кем об этом поговорить.              Драко хмыкает, и ведьма уверена, что он правильно ее понимает. Что не нужно пояснять, какие изменения она имеет в виду. Это витает вокруг. Даже воздух кажется иным.              — Скоро финальная битва, — говорит Малфой, как само собой разумеющееся. — Они, вероятно, сейчас считают людей, распределяют роли. Готовят план.              Гермиона кивает. Она подозревала это, но почему-то боялась произнести вслух. Озвучить. Потому что тогда это станет реальным.              Станет реальным последнее сражение, которое унесет жизни многих. Которое, вероятно, унесет жизнь ее друга. Или уже не друга?              — Ошибки больше быть не может.              Она вновь кивает, понимая, что он прав.              Орден больше не может допустить ошибку.              Четыре года назад провалились, не подготовились. Они не были готовы к тому, что Гарри окажется не последним крестражем, что еще один будет в Хогвартсе, который полностью оккупирован Пожирателями. И у них не было запасного плана. Не было идей, как проникнуть в школу.              Не было ничего, кроме решимости, храбрости и самоотдачи. Именно эти три составляющие повлекли за собой бесчисленные смерти орденовцев.              — Если эта битва будет проиграна, то и война тоже, — Грейнджер чувствует необходимость озвучить это. Пропустить через себя. Мысленно настраиваясь. Готовясь.              — Очевидно, — усмехается он и делает еще одну затяжку. Драко привычно смотрит вдаль, сохраняя между ними расстояние.              И хочется его сократить, прижаться к нему. Найти в этом мужчине утешение, которое сейчас ей просто необходимо.              От этой мысли впервые становится страшно. Обычно Гермиона идет к друзьям, когда больше не может выносить свои мысли или одиночество, но сейчас они последние, о ком она думает.              — Как ни крути, будущие поколения, именно нас, в случае проигрыша будут считать плохими ребятами.              Драко пожимает плечами и выбрасывает сигарету, тянется еще за одной. Девушка непонимающе хмурится, смотря на его профиль. Ждет объяснений, такой глупо брошенной фразы. Ей кажется, она вообще не несет в себе никакого смысла.              Малфой оборачивается и с легкой насмешкой смотрит на девушку.              — Серьезно, Грейнджер? — издевательски тянет он. — Дураку понятно, что историю пишут победители. И если они победят, то плохой стороной будем мы. Я думал, это очевидно.              — Ты говоришь какую-то чушь, — ведьма вздергивает подбородок, смотря прямо ему в глаза. — Они убивают людей, пытают их. Реддл хочет поработить Англию, весь мир. Они не смогут выставить себя хорошими ребятами.              — А чем от них отличаемся мы? Мы тоже убиваем, тоже пытаем, чтобы получить информацию, мы тоже хотим после войны построить общество, основанное на наших правилах и распорядках, и к тому же…              — Это не одно и тоже! — Грейнджер моментально вспыхивает и становится прямо перед ним. Подавляя желание начать тыкать пальцем ему в грудь. — Мы сражаемся за свободу всех людей! Мы убиваем и пытаем не потому, что нам нравится, а потому, что того требует война!              — Это понимаешь ты, это понимаю я, но нужно быть дурой, чтобы искренне верить, что в учебниках по Истории Магии напишут именно твою или мою версию событий. Если Том выиграет, то напишут, что ты убивала ни в чем неповинных людей, которые лишь хотели создать лучший мир.              Она резко втягивает в себя воздух.              — В школах дети будут изучать, как именно ты пытала их родителей. Напишут, как ты пускала в них Аваду. И это нормально, — он вновь пожимает плечами, испытующе смотря на Гермиону, которая начинает кипеть от злости.              — Нормально?! — она срывается на визг.              — Да, потому что если мы выиграем, то в учебниках напишут то же самое. И хорошими ребятами будем мы. Никому не будет интересно, какие причины преследовала проигравшая сторона. Напишут сухие факты: узурпаторы, тираны, хотели всех поработить. Никто не будет вдаваться в подробности.              — Ты говоришь какую-то чушь, — вновь повторяет она, подбирая в своей голове аргументы. Но так много слов крутится на кончике ее языка, что Грейнджер не может определиться.              — Тот мир, что ты строишь в голове, — утопия. Не существует идеального государства. Всегда будут недостатки. Проблемы в каких-то областях. Образование. Судебная система. И тех же Пожирателей,.. — он замолкает, делает затяжку и на секунду о чем-то задумывается. — Тех же Пожирателей будут судить по тем законам, которые напишет выигравшая сторона. Так же, как судили бы и тебя, если судили, конечно, те же Пожиратели.              — Это не одно и то же, — более спокойно повторяет она. — Мы жили уже в сформировавшемся мире, с выстроенной судебной системой и образованием. Да, где-то всегда есть плешь, слабое место, но это не отменяет того факта, что государство было выстроено. И всех все устраивало, поэтому…              — Устраивало? Ты серьезно искренне веришь в то, что не было людей, которым что-то не нравилось? Возьмем, например, тебя. Как ты можешь говорить что-то про правильно построенное государство или мир, в котором тебя считали ниже только из-за твоей крови?              Малфой усмехается и качает головой. И сейчас Гермиона четко видит, как в его глазах мелькает сожаление.              — Не все. Только чистокровные, — произносит она.              Мужчина выдыхает дым и продолжает.              — И вот представь, ты дошла до точки кипения. К примеру, над тобой не просто издевался противный мальчик со школы, а тебя гнобила вся школа. Тебе бы занижали оценки, ты бы не смогла устроиться на работу и так далее. И ты на лад Реддла решаешь изменить этот мир. Выбираешь методы, которые считаешь верными. Ты веришь в эти методы, но в твоей голове тот новый мир, к которому ты стремишься, — это утопия.              — Я бы никогда…              — Ты нет, но есть другие. Такие, как Реддл, Гриндевальд. И теперь ответь мне на вопрос: что бы ты написала в учебниках?              — Да при чем тут…              — Ты бы написала, как общество было к тебе несправедливо. Поведала бы грустную историю о своей жизни. И будущие поколения, прочитавшие это, восхищались бы тобой. Боготворили.              — Ты притягиваешь за уши.              — Что? — мужчина хмурится, пытается понять, что она имела в виду. Но потом машет рукой, делает последнюю затяжку и, выбросив сигарету на траву, продолжает. — В любом случае, историю пишут победители. И никто не сможет этого изменить.              Девушка хватает ртом воздух. Она кипит, чувствует, как на кончиках пальцев начинает потрескивать магия, ища высвобождения. Грудь быстро вздымается.              А Малфой расслаблен. Видно, как он доволен собой.              — Люди строят государство, которое удобно им. Все так поступают. Все, кто выигрывают в войнах.              — Ты неправ. Принимаются законы, за них голосуют. Тот же Министр Магии не может просто принять законы, которые будут удобны только ему, потому что люди…              — Безусловно, да. Призрачное право голоса у тебя есть. Но при этом закон, который совершенно не нравится Министру, никогда не будет выдвинут на голосование.              Они заходят в дом, и Гермиона ежится от внезапного перепада температур. Малфой вальяжно, словно он король этого мира, проходится по комнате и садится на диван, закидывая ногу на ногу. Откидывается на спинку, немного запрокидывая голову. Прикрывая глаза.              Грейнджер неуверенно поодаль мнется. Она не собирается сдаваться, потому что искренне верит в свою правоту. Или не хочет верить в реалии, о которых говорит мужчина.              Громко топает. Подходит к нему, становясь напротив, и скрещивает руки на груди.              — Ты чертов прагматик, Малфой! — взрывается она. — Нельзя так смотреть на мир. Мы сейчас гибнем, сражаемся за лучшую жизнь. Чтобы будущие поколения, дети, которые рождаются прямо сейчас, не знали, что такое произносить чертовы Непростительные…              — Я с этим и не спорю, — спокойно говорит он и смотрит девушке прямо в глаза.              — Закрой рот, Малфой! Я еще не закончила! — Грейнджер немного наклоняется и, наконец, тыкает ему в грудь пальцем. — А ты говоришь, что мы ничем не отличаемся от Пожирателей, что в учебниках они будут хорошими ребятами, — она выделяет последние два слова, почти что выплевывая их.              Мужчина тяжело дышит, в его глазах мелькает злость. Драко медленно поднимается и наступает на внезапно замолчавшую девушку.              Грейнджер пятится назад, пока не вжимается лопатками в стену. Шумно сглатывает.              — Скажи мне, Грейнджер. Какого хера ты переиначиваешь мои слова? — рычит он в дюйме от ее лица.              — Я просто…              И одного предупредительного взгляда достаточно, чтобы девушка захлопнула рот. Малфой прищуривается.              — Я лишь сказал, что историю всегда пишут победители. И если тебе не нравится такая правда, то я в этом не виноват.              Она вновь, как спичка, вспыхивает и толкает его в грудь. Мужчина от неожиданности оступается, едва не теряя равновесие.              — Ты первый начал про хороших и плохих ребят!              Гермиона снова толкает его, но теперь он, того ожидая, даже не двигается с места.              — Ох, ну да, блять! Извини, Грейнджер, был не прав. Если Том выиграет, то напишет про себя, что был диктатором, который хотел поработить весь мир, а всех неугодных убивал.              — Да ты… ты невыносимый, твердолобый…— она задыхается и хватает его за футболку, сжимая ткань. И непонятно, притягивает его к себе или отталкивает.              — Кто? — шепчет Малфой и наклоняется чуть вперед. Нависая над девушкой.              Она планирует испепелить его взглядом. Доказать, что он не прав. Что неправильно, в корне неверно, смотрит на происходящее.              Но Грейнджер обхватывает его затылок и притягивает к себе. В ту же секунду обрушиваясь на его губы. Транслируя свои мысли через поцелуй. Через моментально охватившую их агонию.              Драко не медлит. Одна его рука моментально сжимает талию, а вторая зарывается в волосы, больно оттягивая на корнях.              Теперь ведет он. Наклоняет ее голову, почти запрокидывая. Целует, ловит ртом вырывающиеся из нее стоны. Их языки сталкиваются, почти сплетаясь.              Гермиона запускает руки под футболку, наслаждаясь твердостью мышц, жаром тела. Малфой что-то бормочет ей прямо в губы, но она не может разобрать ни слова.              Игнорирует дрожащие пальцы, стягивает с него футболку. И, наконец, припадает к его ключицам, проходясь влажным языком, слизывая вкус его тела. Поднимается поцелуями вверх, втягивает тонкую кожу на шее, прикусывает.              Он низко стонет и запрокидывает голову. Руки безвольно опускаются вдоль тела, глаза прикрываются. На лице чистое блаженство.              Царапает шею зубами и запускает пальцы в его белокурые волосы. Низ живота горит. Между ног горячо и влажно, центр пульсирует, буквально моля о прикосновении.              Драко приходит в себя и тянет ее к спинке дивана, побуждая сесть на нее. Он раздевает девушку быстро, не церемонясь, не спрашивая разрешения.              На полу грудой валяются ее вещи.              Она сидит перед ним с распахнутыми ногами, в одном нижнем белье. Девушка почти уверена, что ее кожа краснеет. Кажется, что по крови циркулирует жидкий огонь.              Ее бьет мелкая дрожь. Лихорадит.              Драко проводит кончиками пальцев по талии. Она обхватывает его бедра ногами, прижимая ближе к себе.              Малфой срывается. Вновь втягивает ее в поцелуй, больно кусая губы. Нащупывает застежку лифа и избавляется от него. В следующий же момент сжимает грудь. Наклонившись, обрушивается губами на ее сосок, сжимая второй пальцами. Выкручивает, покусывает, сразу же зализывая.              Девушка стонет, выгибаясь. Она чувствует себя натянутой струной. Нервы напряжены до предела.              Ей кажется, что все тело стало одной чувствительной точкой. Одним нервом. Если сейчас об нее чиркнуть спичку, она вспыхнет.              Одна его рука ложится ей на шею, сжимая. Немного придушивая, ограничивая поток кислорода. Пока другая пробирается под нижнее белье, размазывая влагу. Она чувствует разряд тока, который буквально прошибает все ее тело.              Пальцы находят клитор, нажимая на него. Спускаются вниз и обводят вход, проникая на одну фалангу внутрь.              Гермиона дрожит, подается бедрами вперед. Но Малфой ухмыляется и вновь целует, едва заметно качая головой.              Рука на шее ограничивает движения. Безмолвно сообщая, кому надо сдаться. Кто сейчас будет вести.              — Придется хорошо попросить, Грейнджер, — цокает мужчина, скользя ладонью по ее телу.              Очерчивает ключицы, пропускает горошины сосков меж пальцев, оттягивая их.              Из нее вырывается гортанный стон. Она буквально горит. Вновь двигает бедрами и, Драко, словно сжалившись, обводит круговым движением комок нервов.              — Малфой… — предупредительно говорит ведьма сквозь тяжелое, прерывистое дыхание. На коже появляются бусинки пота.              Грейнджер тянет руку к его паху, через ткань сжимая член. Мужчина дергается и закусывает губу.              — Так не пойдет, — качает головой, шепча ей прямо в ухо. Отстраняется, достает руку из ее нижнего белья.              И это буквально приносит девушке физическую боль. Внезапная пустота ощущается в лучшем случае предсмертной агонией.              Малфой резко обхватывает ее запястья и заводит за спину, держа их одной рукой. Она отклоняется чуть назад, привыкая к новому положению. Вторая вновь ныряет под резинку трусов, проходясь по всей промежности.              — А теперь, проси, — бормочет Малфой, едва касаясь, буквально порхая над клитором. Девушка жалобно хнычет.              Качает головой.              — Просто попроси и получишь мой член, — он входит в нее резко двумя пальцами, и из Гермионы вырывается истошный крик, граничащий с гортанным стоном.              Мужчина сразу же достает пальцы, возвращая их к пучку нервов, вновь едва касаясь.              — Ну же, Грейнджер, это не сложно, — мурчит Малфой, чуть наклоняется и проводит языком по стоящему соску. А потом дует на него, и девушка дергается, пытается вырваться, но хватка на запястьях крепка.              — Мерлин, Малфой, пожалуйста… — Гермиона, наконец, сдается и раздвигает ноги чуть шире. Капитулирует. Ей кажется, попроси он сброситься с крыши, она моментально предастся свободному падению.              — Еще, — ведьма знает, что он издевается, потому что его пальцы вновь дразнят ее вход, едва проникая, едва касаясь.              — Пожалуйста, Боже, Малфой, пожалуйста, просто… — лепечет Грейнджер, готовая сказать все, что он попросит. Все, что ему понравится.              — Хорошая девочка, — выдыхает он и отходит.              Гермиона готова взвыть. Броситься ему в ноги и умолять. Но мужчина обхватывает ее талию и разворачивает, буквально перегибает через спинку дивана.              Стягивает с нее нижнее белье, наматывает волосы на кулак, заставляя запрокинуть голову. Приспускает свои штаны и, обхватив член, приставляет к входу.              Грейнджер дергается и оттопыривает задницу, пытается насадиться сама. Но Драко предупредительно тянет ее за волосы.              — Тише.              И входит с одного толчка по самое основание. Моментально набирая скорость, буквально вытрахивая из нее душу.              Девушка громко стонет и закусывает губу, пытаясь быть тише, пытаясь сдерживаться. Но все летит к чертям, когда он заводит руки ей за спину и вновь фиксирует их.              Она хмурится, понимая, что на запястьях ощущает не его ладони, а веревки. Беспалочковое Инкарцеро.              — Может, не дать тебе кончить? — свободная рука ложится ей на шею, на несколько мгновений перекрывая поток кислорода.              Она видела в его глазах легкое восхищение. Восхищение ее нравом и самоотдачей. Оно было скрыто за напускным раздражением и злостью. И теперь Гермиона знает, что это его маленькая месть.              Его толчки замедляются. Он двигается плавно, невыносимо медленно.              — Пожалуйста, — бормочет девушка. Подается бедрами назад.              Хватка на горле исчезает. Он давит ладонью ей на поясницу, побуждая прогнуться еще больше. Пальцы находят соски, сжимают их, едва выкручивая. Пока, наконец, не достигают клитора, сразу же начиная выводить на нем круги.              Малфой вновь двигается быстро. Грубо толкается, вырывая из нее вздохи и стоны. В уголках глаз начинают скапливаться слезы.              Она задыхается, ловя ртом воздух.              Разрядка пронзает ее внезапно. Девушка выгибается, почти откидываясь на грудь мужчине.              Он подхватывает ее за талию, прижимая к себе. Его толчки становятся почти невыносимыми, когда он, помогая себе рукой, с гортанным стоном кончает ей на бедро.              Тяжело дыша, Драко легким взмахом руки испаряет сперму с ее кожи и веревки с запястий. Он натягивает на себя штаны и поднимает с пола вещи, протягивая их Гермионе.              Перед глазами до сих пор темно, сердце норовит вырваться из грудной клетки.              Забирает дрожащими руками одежду, но накидывает на себя лишь футболку. Малфой хмыкает, вновь скользя по ней тем взглядом.              Грейнджер ежится, ее затапливает неловкость вперемежку со стыдом. Но мужчина не дает ей погрузиться в самобичевание.              Драко обхватывает ее руку и тянет вверх по лестнице. Она растерянно хмурится, открывает рот, чтобы спросить, что тот делает, но Малфой перебивает.              — Идем спать, Грейнджер.       

____________________

      Она нервно дергает ногой под столом и обводит взглядом всех присутствующих.              На сегодняшнем собрании людей намного — намного — больше, чем обычно. Каждому дают свои роли. Задания. Обсуждают тактику и время последней битвы.              Кто-то спорит и предлагает, по его мнению, лучшие варианты; кто-то просто кивает, не вдаваясь в полемику; а кто-то, как она, буравит взглядом часы и ждет, пока собрание закончится.              Гермиона и так, без Люпина или Грюма, знает свою задачу. Проникнуть в Хогвартс. Найти и уничтожить крестраж. Попытаться выжить.              Грейнджер не уверена, включат ли Рона в их с Гарри группу. Она вообще не уверена, кто, кроме них троих, будет входить туда. И будет ли вообще.              В помещении находятся только доверенные лица, поэтому она, не задумываясь, вскидывает руку.              — Да, Грейнджер? — голос Грюма звучит устало.              — Кто, кроме нас с Гарри, отправится в Хогвартс? — ведьма не упоминает имени Уизли, словно оно табу. И сразу же ловит на себе разочарованный взгляд Поттера. Он качает головой.              — Я думаю, все в курсе, что мистер Уизли был отстранен, — слово берет Ремус. Рон хоть и не присутствует на этом собрании, но Грейнджер уверена, что не пройдет и десяти минут, как он будет в курсе всех событий. Мужчина прищуривается, ждет возражений, но так и не встретив их, продолжает. — В связи с чем, мы с Аластором решили, что с вами отправятся Малфой и Томас. А Рональд присоединится уже на самой битве.              Время замирает.              Нет, к такому она готова не была.              Девушка вскидывает голову и ищет взглядом Драко.              Малфой выглядит скучающе и не заинтересованно. И Грейнджер понимает, что если его и удивили слова бывшего профессора, он этого не показал.              Сидящий в другом конце комнаты Томас согласно кивает.              — В любом случае не мне вам рассказывать, что такое план в нашей ситуации. Придется действовать по обстоятельствам. Импровизировать.              — После собрания вы вчетвером задержитесь. У нас будет отдельный разговор, — говорит Грюм и продолжает, рассказывая о волшебных существах, которые выступят на их стороне.              Гермиона абстрагируется, пропуская множество фраз мимо ушей. Чувствует себя эгоисткой, что не внимает каждому сказанному слову, но она не может сосредоточиться. Не тогда, когда впервые за долгое время чувствует себя отдохнувшей. Когда впервые за последние годы выспалась.              Сегодня она проснулась от того, что ее придавило к кровати горячее тело Малфоя. Его рука была перекинута через ее тело, сжимала талию, а грудь касалась плеча.              Горячее дыхание обдавало скулу.              Ведьма заерзала, краем глаза замечая, что мужчина нахмурился. Его глаза распахнулись, а на лице появилась самая порочная улыбка. И тогда она решила, что, возможно, уже умерла.              Драко моментально начал покрывать ее шею поцелуями, спускаясь вниз. Девушка дрожала, комкала руками простыни, пока его тугой язык доводил ее до беспамятства. А потом, когда он брал ее сзади, Гермиона словила себя на мысли, что впервые с начала войны проспала больше шести часов кряду, так ни разу и не пробудившись среди ночи.              Грейнджер трясет головой, смахивая наваждение. Молясь, чтобы ее кожа не покраснела.              —... ориентировочно, в конце октября, — завершает свою речь Ремус и садится за стол, подтягивая к себе кипу бумаг.              Октябрь? Что ж, так тому и быть.              — Все свободны. На протяжении следующего месяца мы будем лично общаться с каждой группой, пока уделите внимание тренировкам и подробному изучению плана. Но помните: по большей части это все равно будет импровизацией. Можете идти, — кивает Грюм и разворачивается ко всем спиной, подходя к стеллажу у стены.              Все расходятся. Гермиона не двигается, боится поднять голову и встретиться взглядом с Малфоем. Это кажется глупым. Даже абсурдным, учитывая, как они провели сегодняшнее утро.              Но воспоминание о ее бесстыдных стонах заставляет поежиться и вжаться в стул. Она тихо выдыхает. Напоминает себе, что они взрослые люди. Что это нормально. Что они сбросили накопившееся в них напряжение. Выпустили его на свободу.              Она больше не сравнивает Малфоя с заражением или наркотиком. Теперь она признает, что он — наркотик, возбудитель болезни, лечения от которой не существует. И ослабить симптомы может лишь близкий контакт.              Чувствует себя врачом, который кривым, размашистым почерком выписывает диагноз и ставит большую печать. Без права оспорить.              Грюм обводит оставшихся в помещении усталым взглядом, затем садится за стол рядом с Люпином, и по сотому кругу они начинают обсуждать план. Или подобие плана.       

____________________

             — Иди сюда, — шепчет Малфой, как только они приземляются в том самом убежище, в котором все началось.              Она почти срывается на бег, сокращая между ними всякое расстояние, и впивается в его губы поцелуем.              Но мужчина не разделяет ее напор. Он усаживает девушку на поверхность стола и медленно, даже чувственно, целует ее. Посасывает распахнутые губы, обводя контур, языком проникает в рот, поглощая тихие, вырывающиеся из нее стоны.              И Грейнджер снова лихорадит. Теперь стоит задаться вопросом: “будет ли так всегда от его поцелуев?”. А потом понимает, что для них не существует такого слова — всегда. Есть только сегодня, сейчас. И пока ей этого хватает.              Драко раздевает ее медленно. Покрывает поцелуями каждый открывшийся сантиметр обнаженной кожи. Накрывает губами обнаженную грудь, втягивая в рот соски, прикусывая едва ощутимо, что ее начинает потрясывать.              — Драко… — бормочет она, притягивая его ближе. Блуждая руками по его торсу, спине, слегка царапая.              Гермиона приподнимает бедра, позволяя стянуть с себя брюки с нижним бельем. Он легко толкает ее, побуждая лечь на столешницу. Подтягивает ее за ноги к краю стола.              Драко наклоняется и дует уже на влажную промежность. Девушка стонет.              Он входит в нее двумя пальцами, в тот же момент всасывая клитор. Гермиона запрокидывает голову, вжимаясь макушкой в стол. Запускает пальцы в его волосы, сжимает их. Борется с дрожью, но Драко крепко держит ее бедра, раскрывая их еще сильнее.              Ощущает, как в ней нарастает оргазм. И она знает, что он тоже это чувствует. Девушка подавляет разочарованное хныканье, когда Малфой отстраняется.              — Хочу, чтобы ты кончила на моем члене, — говорит он, ухмыляясь.              Драко входит в нее мучительно медленно, начинает двигаться почти что лениво. Грейнджер упирается руками в стол, выгибаясь дугой.              Его пальцы порхают над клитором, ускоряя разрядку. Толчки становятся быстрее и резче.              Ей больше не стыдно за свои стоны. За дрожь во всем теле. За Адское Пламя, танцующее под кожей.              Драко поднимает голову и смотрит в сторону входной двери, когда она с гортанным стоном кончает, сжимаясь вокруг его члена. Он вскидывает бровь и ухмыляется. Ухмыляется, наблюдающему за ними сквозь дверную щель, красному как рак, Рональду Уизли.