Блуждающие мертвецы

Он запомнил прохладный весенний воздух, полутьму у ворот дома Алвы, своё прерывистое частое дыхание и сладкий аромат морисских благовоний, окутавший его, когда Рокэ над ним склонился. Не самое худшее последнее воспоминание перед смертью, если подумать. Сир впоследствии говорил, что некоторые намеренно стараются смягчить переход в иное существование для своих Детей: зажигают свечи, дают насладиться последним ужином или предлагают захмелеть и запомнить только сладкое пьяное чувство полной свободы. Но герцог Алва не придавал условностям, которыми сопровождалось обращение в вампира, такого большого значения. Он застал Ричарда врасплох, и ему это понравилось. О Поцелуе унары говорили только шёпотом и только за закрытыми дверями, описывая этот миг как момент всепоглощающего удовольствия и счастья. По-видимому, они старательно себя готовили: Ричард вначале ощущал только боль и страх. Клыки у Рокэ оказались острые и вошли в шею как в масло, не встретив сопротивления плоти. Больно стало, когда тот принялся пить большими глотками, будто человек, которого в жаркий день мучает жажда. Но человек рано или поздно остановился бы, а Алва всё продолжал, и Ричард, слабея, чувствовал, как из него с каждым глотком уходит жизнь. В какой-то момент он решил, что его передумали обращать. Что вся эта церемония на площади была только для отвода глаз — его выбрали и пообещали Поцелуй только затем, чтобы он успокоился и покорно сдался своей судьбе. На самом деле ни сын убитого мятежника, ни новый герцог Окделл, ни просто Ричард, оруженосец, герцогу Алва не были нужны. С ним решили расправиться сразу. Быть может, списать всё на случайность, неудачное обращение, нападение… Перед глазами плыло, когда Алва оторвался от его шеи. Ещё немного, и Ричард бы потерял сознание, но прежде чем это произошло, он увидел, будто бы в тумане, как его мучитель вздёргивает вверх свой кружевной манжет и вскрывает клыками собственное запястье. — Пей, — услышал Ричард властный приказ, и на его приоткрытые губы упали первые капли тёмной крови. Настоящие боль и наслаждение пришли именно тогда, с первыми каплями, сладкими, как лучшее вино, одна бутылка которого стоит под сотню таллов. Для человеческого тела кровь бессмертного существа была отравой, которая сжигала органы изнутри, деформировала и изменяла — и в конце концов убивала. В то же время она была живой водой, противоядием самой себе, чудесным воскрешающим эликсиром. Вряд ли олларианский аптекарь смог бы объяснить принцип её действия, попади она к нему в руки. В тот момент Ричард, пожалуй, понял бы, о чём шептались унары, но думать он был не способен. Он умирал и перерождался, и в самой его сути что-то полностью менялось. Очнулся он следующим вечером. Незнакомый запах чужого дома, чужой спальни и простыней, на которых он лежал, поначалу ошеломил его. Зрение стало чересчур чётким, каким не бывало даже в раннем детстве, и в вечерней полутьме было видно всякую мелочь: резную завитушку на дереве, бахрому на пологе кровати. Ставни на окнах оказались плотно задвинуты, и в них не имелось ни единой щёлки — по-видимому, чтобы спящему не повредил солнечный свет. Обострившийся слух с лёгкостью уловил движение на нижнем этаже дома, где ходили слуги, поскрипывали под ногами половицы, закрывались и открывались двери. Ричард сел на кровати; во рту у него пересохло, в голове было звеняще пусто, будто все недавние события отодвинулись на дальний план, стали всего лишь фоном для картины, которую некий искусный художник писал прямо сейчас. Руки и ноги будто окоченели, хотя холода как такового Ричард не ощущал, и ему не сразу удалось снова овладеть ими. В желудке болезненно тянуло — он проснулся невыносимо голодным и оттого слабым. — Вы проспали закат и сумерки, — весело сказал знакомый, но ставший будто в разы глубже и бархатистее голос. — Смерть не освобождает от обязанностей оруженосца, юноша. Ричард слышал шаги слуг, но то, как Алва тихо подошёл к двери в спальню, его слух упустил. Прикрыв за собой дверь, тот вошёл, держа в руке небольшую, прогоревшую наполовину свечу. От огня Ричард поначалу инстинктивно отшатнулся, с трудом заставив себя не прижаться к изголовью кровати. — Дело привычки, — сказал Рокэ, заметив его движение. — Будучи человеком, вы ведь не боялись простой свечи, хотя она запросто могла упасть и устроить пожар. И, поверьте, в своём нынешнем состоянии вы куда быстрее сможете восстановить обгоревшую конечность, в итоге не оставшись с увечьем. — Но как же Паоло? Разве у него не было шанса… — Ричард поёжился, обняв колени, и только тогда заметил, что он в одном исподнем. Выходит, слуги, не Рокэ же сам, о нём позаботились… Он натянул одеяло как можно выше, почувствовав неловкость, — и тут же разозлился на это, увидев, как насмешливо и испытующе Алва на него смотрит. — Увы, — тот пожал плечом, давая понять, что судьба кэналлийского юноши — не то, что должно интересовать Ричарда в данный момент. — Иногда подобные вещи случаются. Иногда за ними стоит злой умысел, и вам ещё предстоит научиться его различать. Но прямо сейчас не время для подобных уроков. И верно, в мире были и другие, куда более насущные проблемы. Где-то в глубине души будто тлел уголёк, тусклый, но живой отблеск прежнего смертного Ричарда. Ему отчего-то это показалось чрезвычайно важным, быть может, даже тем, о чём обязательно стоит спросить у Августа Штанцлера… Леворукий, эр Август! Он видел, как Рокэ забрал своего нового оруженосца с площади, и уж точно прекрасно понял, что с ним сделают в особняке Алвы. Несчастный кансилльер… Все его старания пошли прахом, но как можно было противостоять Первому маршалу, вампиру, имея под рукой одну только шпагу, которую из-за ызаргова крысиного укуса не можешь даже удержать в пальцах? — Одевайтесь и спускайтесь вниз, — продолжил между тем маршал. — Вы выглядите хуже покойника, а я-то знаю, как они должны выглядеть, поверьте. Ещё несколько минут, и вы ощутите по-настоящему нестерпимый голод. Любопытно… Он усмехнулся, снова смерив юношу взглядом: — Вы способны спокойно разговаривать со мной на следующий вечер после обращения, вместо того чтобы выскочить из кровати и попытаться выпить кого-нибудь из слуг, последовав зову крови. Редко встретишь такую стойкость. Но медлить всё равно не стоит. Как только он вышел, оставив свечу на столике, Ричард спешно содрал с руки повязку — и поразился. Рана полностью затянулась, и не осталось ни следа укуса или ожога. И у него ничего не болело, не ныло, его вообще ничего не беспокоило, кроме голода. Одеваясь без слуги, по привычке, вынужденно сложившейся в Лаик, он вовсю боролся с неуместной гордостью, но та уверенно побеждала. Из-за вполне бесхитростного замечания Алвы он едва ли не впервые после Надора почувствовал себя по достоинству оценённым кем-то, чьё мнение нельзя было проигнорировать. К этому не стоило привыкать, ведь Рокэ всё ещё оставался убийцей его отца. Да, так рассказывала мать, так говорил и эр Август, но Алва был так странно добр к нему с первого же слова, что это повергало его в душевное смятение. О том, чтобы попытаться узнать всю правду сейчас, не могло быть и речи. — Не рассматривайте стены, спускайтесь, — окликнул Алва всё тем же весёлым голосом, и Ричард вздрогнул, будто проснувшись. Выйдя из спальни, он тут же попал в то восхитительное пространство чужого особняка, которое не успел по достоинству оценить вчера вечером. Вчерашний слуга, Хуан, отвесил ему несколько небрежный поклон, протягивая бокал на подносе. Судя по его виду, обязанности его состояли не только и не столько в том, чтобы подавать напитки, и Ричард отчего-то принял бокал с опаской. Кэналлиец его настораживал — а ещё тот был свидетелем его неудачного вчерашнего бегства. Впрочем, едва Ричард осмыслил, что находится у него в руке, всё остальное было позабыто. Дело было в запахе, в притягивающей поверхности, в чём угодно — всё вместе это вскружило ему голову. Перехватив бокал обеими ладонями, он жадно выпил всё до капли, глотая не то жидкий огонь, не то нектар Рассветных садов. Часть его ещё понимала, что это всё та же солёная человеческая кровь, ещё тёплая, которую, бывает, чувствуешь на языке, прокусив щёку или, чего хуже, получив в нос. Но эта кровь в то же время была сладка и пьянила как вино. — Ещё? — услужливо подсказал Рокэ. К карете Ричард вышел счастливый и немного пьяный, но вскоре хмельное чувство начало рассеиваться, сменившись отчётливым приливом свежих сил. Алва рассказывал ему о крови: что у одних она крепкая, у других — дурманящая, у третьих — сладкая и лёгкая, как дамское вино. Давным-давно вампиры, скрывающиеся среди смертных, дали этим видам особые названия, будто дорогим сортам вина. Алва предпочитал «Чёрную»— прочие подавали в особых заведениях. Ричард решил пока не спрашивать, из каких сосудов они берутся. Он уже поставил было ногу на ступеньку кареты, как его вдруг настигло совершенно новое странное ощущение. Мир на мгновение словно бы стал глубже, расслоился, выявив не один, а сразу несколько уровней бытия. Что-то — или кто-то — вдруг будто невесомо коснулось его плеча, заставив обернуться. Это было похоже одновременно на касание и на окликнувший голос, заговоривший с ним, но разговор тут же оборвался. Перед глазами вдруг явственно мелькнуло: свет камина, бокал из-под Чёрной крови, упавший и покатившийся по дорогому ковру, чувство страха — осознание, что сотворил нечто непоправимое. — Ричард! — Алва подхватил его, когда он покачнулся, но почему-то ни о чём не спросил, только снова взглянул, заинтересованно и испытующе.