Блуждающие мертвецы

С Марселем Валме, секретарём своего Сира, Ричард познакомился именно там — в знаменитом доме четы Капуль-Гизайль. Кровь там, говорили, лилась рекой, но, похоже, исключительно цивилизованным образом: её разносили, как и дома у Алвы, в бокалах и бутылях. Нацеживали же, по-видимому, на кухне — Ричард уже сообразил, что вампиры постоянно держат под рукой людей для кормления, то ли покорных, то ли зачарованных намеренно. Никаких криков, вонзённых в шею зубов и трупов на улицах, только свежая, горячая кровь, отданная по доброй воле. — Теперь мы кажемся вам не такими уж страшными, а, юноша? — Рокэ усмехнулся, взмахом руки подзывая слугу в серой ливрее. То, что плескалось в бокалах, было гуще вина, но если не присматриваться, можно на время забыть, что именно пьёшь и почему. — Всё это выглядит совсем не так, как мне говорили, — признался Ричард. Рокэ мог не спрашивать его о том, в какой обстановке его растили — всё стало понятно в тот момент, когда будущий Птенец попытался сбежать из дома в ночь. Теперь ему было неловко за свой поступок, но Алва с тех пор разве что поглядывал насмешливо и ни о чём не напоминал. — Что я слышу? — вмешался Валме. — У вашего птенчика уже прорезались клыки, но он до сих пор считает нас дикарями? Ричарду он поначалу показался существом хаотичным и непоследовательным и на яркую птицу был похож куда больше, уступая разве что Коко, хозяину заведения. Валме пил, кому-то что-то проигрывал, кому-то постоянно кивал и улыбался и с Рокэ беседовал едва ли не на «ты». На секретаря любого сорта он похож не был. — Идите сюда, — виконт похлопал по мягкой скамеечке рядом с собой, освобождая для Ричарда место. От карточного стола они отвлеклись быстро: Марселю карта не шла, а Алва, кажется, вовсе не играл или делал это в каких-то совершенно исключительных случаях. У него здесь были какие-то свои, одному Создателю известные дела. Ричард сел. Голова слегка кружилась от выпитого, но больше — от множества вампиров, настоящих, совсем не мифических, которые ходили вокруг в фамильных бриллиантах, бархате и шёлке и здоровались друг с другом так вежливо, что казалось, будто сахар сейчас заскрипит на зубах. Ни нянюшка, ни мать о таком, должно быть, и помыслить не могли. Да и не смогли бы понять, если бы даже захотели, что Ричард сейчас чувствовал: он никогда не смотрели на это изнутри, глазами вампира. Не видели, будто лёгкое сияние, окрашенные в разные цвета ореолы вокруг чужих силуэтов, отличавшие одного вампира от другого. Не слышали, как едва различимый звон, голос чужой крови — звучащий в одной тональности у Валме и Алвы, он разительно отличался у коменданта Килеана и других подобных ему. — И всё-таки вы на нас не похожи, — с наигранной дружелюбностью заметил Марсель, слегка склонившись к нему. — Понимаете, герцог, нельзя три года отслужить оруженосцем и навсегда расстаться со своим благодетелем. Это не просто служба — это настоящие узы. Его кровь будет в вас всегда, даже если вы всем существом пожелаете от неё избавиться. Это должно было вызвать отвращение, но Ричард прислушался к себе и с удивлением понял, что воспринимает такую перспективу вполне спокойно. Это было интимно и чувственно, но не более того. — Если наша кровь смешалась, — спросил он намеренно небрежным тоном, — как я могу быть на вас не похож? Марсель посмотрел на него с чем-то вроде сочувствия во взгляде. — Будьте добры, напомните, в вампиров какого клана прежде обращали герцогов Окделл? Ричард откровенно растерялся, хотя и попытался изо всех сил не подать виду. За последние полгода и особенно за последние сутки он узнал и испытал столько всего поразительного и невероятного, что бурно реагировать у него, кажется, уже не оставалось сил. Прежний юный Ричард вскочил бы, наверное, с места, привлекая всеобщее внимание, но нынешний заставил себя усидеть на скамье — только растерянный взгляд его и выдавал. — Эр Ро… Сир ещё не рассказывал мне о кланах, — ответил он как можно более прохладно, выделив голосом «ещё». — И сделает это, когда пожелает. — В этом у меня нет никаких сомнений, — тут же заверил его Валме. — Разве что вы где-нибудь успеете оступиться прежде, чем он это сделает. Видите ли, это и моя обязанность тоже: я не столько секретарь герцога Алва, как вам сказали, сколько секретарь клана. Название это не для человеческих ушей, потому вам, должно быть, странно… Я попробую просветить вас кратко: понимаете ли, существует легенда о нашем происхождении от четырёх прародителей и определённого числа их потомков… Прошла, должно быть, четверть часа: по крайней мере, часы в углу пробили четверть, как им и полагалось, а голова у Ричарда уже пухла от количества как вполне подлежащих проверке, так и совершенно мифических сведений, которое выложил ему виконт Валме. Давным-давно встретившие свою Окончательную смерть или до сих пор спавшие где-то под землёй прародители, способные одним своим пробуждением разрушить всю Кэртиану, линии вампирской крови, передающиеся от Сира к Птенцу, и кланы, образованные благодаря им, — всё это теперь теснилось у него в разуме, беспокоя и волнуя. От этого волнения он, похоже, запомнил не больше половины сказанного, но и этого было слишком много. Захотелось рвануть себе воротник, чтобы дышалось легче, да вот беда — дышать уже не было никакой необходимости. Спасла его красавица-хозяйка: баронесса Капуль-Гизайль подошла, позволив Марселю уже в третий раз за вечер поцеловать ей руку, но взгляд её тёмных глаз был обращён на Ричарда. — Герцог Алва попросил меня проверить, не скучаете ли вы без него, — её мягкий голос, в котором почти не было высоких нот, неожиданно окутал, будто окружил их, заставив Ричарда взглянуть на Марианну внимательнее. Кажется, недавно открывшееся вампирское чутьё его подводило, или с ней и бароном что-то действительно было не так. Нежное сияние, окутывавшее их силуэты, которое можно было увидеть, сосредоточившись, совсем не походило на приглушённые, подчас размытые, тёмные или поблёкшие ауры вампиров. Цвета их, впрочем, оставались ясны и понятны. Если сияние и было цветом, имени этому цвету Ричард не знал. — Неужто герцог Алва пожелал, чтобы вы украли у меня собеседника? — усмехнулся Марсель, глядя на неё примерно с таким же вниманием во взгляде. — Что ж, не удивлюсь, если моя болтовня его утомила. Птенец ваш, баронесса. Там, куда Марианна его увела, было тихо и пахло розами — да так пахло, что запах сводил с ума. Фантастические цветы, вытканные на ковре, потолок будто небо в розовом саду, полное золотистых птиц и причудливых насекомых, — шагнув через порог, Ричард словно попал за Рассветные врата. И баронесса в окружении всего этого нежного великолепия казалась частью своего собственного мира, чужая среди живущих в ночи существ. — Мне всегда немного жаль юношей, что являются ко мне уже холодными, — сказала она, опускаясь на роскошно убранную постель, но не выпуская его руки из своей горячей ладони. — Мне хочется взглянуть на то, какими они были прежде. Я встаю поздно и не застаю рассвета, но каждый день я смотрю на солнце, которое их глазам более недоступно. Казалось, что-то глубоко печалило её, но она не имела права об этом сказать. Будто её жизнь зря проходила здесь, среди свечей и карточных столов, покрытых зелёным бархатом, а настоящий дом был где-то далеко — дальше, чем кто-либо из смертных и блуждающих мертвецов мог себе представить. Ричард, всего лишь ещё один из холодных, был неспособен её утешить. Повинуясь жесту Марианны, он сел рядом, а она, потянувшись к ночному столику, взяла с него полотенце, чтобы привычным движением бросить на расшитое золотыми нитями покрывало между ними. — Но я не… — Я знаю, что вы не просили, — баронесса улыбнулась ласково, будто прощая. — И всё же выпейте. Моя рука или моё сердце? Она повернула руку запястьем вверх, и от вида двух аккуратных, но совсем ещё свежих отметин на нём Ричарда передёрнуло. На груди, открытой настолько, что о правилах приличия не могло быть и речи, тоже темнел след укуса, но сделан он был давно. Ричард вспомнил чьи-то стихи о «сердце-птичке» — и склонился к чужому декольте. Её кровь обожгла его. Глотнуть её было почти мучительно — слишком горячо, слишком прекрасно. Спальня будто в момент наполнилась тихим звоном — это звучали предметы, золотые подсвечники, хрустальные вазочки, напольное зеркало. Все они говорили между собой, будто невидимый ветер проходил через них, заставляя колебаться неподвластными глазу движениями. Золотистые птицы спорхнули с потолка и закружились, в то же время оставаясь на месте; цветы на ковре закачались, благоухая запахом, который нельзя было описать. Позабыв о том, чтобы утереть губы полотенцем, Ричард откинулся на кровать и уставился в потолок, чувствуя, как куда-то летит, летит, летит.