Panikku no Konmei Matawa Karera no Sekai de Okotteiru Koto Nitsuite no Kotonaru Kenkai

      — Маджима, я кое-что узнал о той девушке… из «Ликорис», — по рации раздался противный голос хакера.       Дело не столько в парнишке, — он бесценен, — сколько в том, что его тон голоса… похож на немного гнусавость и крик чайки.       — Рассказывай, — скучающе и с сосредоточенным лицом он протирал ствол револьвера.       — Ты слышал же о «происшествии на старой радиовышке»? Говорят, она там тоже использовала эти… резиновые патроны, — Тошайо хотел добавить что-то еще, как услышал хмык от босса. — Что-то не так?       — Пули были настоящими тогда… А вышку взорвал я… Пришлось… — с сожалением в голосе признался Маджима.       — … Скажи, что ты шутишь… — Танигучи чертыхнулся на кресле, когда наемник тяжело вздохнул.       — Если бы я еще умел шутить, Тоша-кун. Хочешь узнать подробности?       Хакер кивнул головой, поправив себя наглым выражением.       — Выкладывай уже.       — Только, если что, рассказ будет долгим. Возможно, затронет еще и мою жизнь, — предупредил Маджима.       — Валяй.

***

      Мир состоит из красок, моментов и звуков.       Маджима знал по себе: его окружение состоит только из звуков. Чаще приглушенных или очень… шумных.       У отца голос громкий и звонкий. Он часто говорил бодро, а когда от него шел шорох, то замолкал, и гладил его по голове долго.       И издавал всхлипы.        От них шумно, и болела голова, но Чичи мальчик не высказывался. Он лишь прижимался к нему ближе и руками вел по ткани, не совсем понимая, что гладил: спину или бока.       Мама… по его словам умерла от болезни какой-то.       Мысли читать Маджима не умел, но отец нахваливал ее: пел о ней песни, — голос жуткий, но мальчика забавлял, — рассказывал сказки и разные истории, всякий раз, как готовил для него еду, то отмечал, что его готовка такая себе, а вот у «Мика-чан получались лучшие мотти и тамагояки».       У мамы имя значилось как «первый звук».       А папа, Рэн, означал «лотос».       Как можно выразить данный цветок словами Маджима понятия не имел.       У него амавроз. Что-то вроде врожденной слепоты, только от деда передалось.       Никаких других голосов, кроме отца, он не слышал. Жили одни, где-то далеко — только звук шелеста деревьев от окон, да гудения стиральной машинки и компьютера, — и с кем-то… с длинным хвостом.       От этого нечто звуки хлопающие и резкие, и пыль вверх идет. Он знает, что это пыль, потому что папа объяснял ему: невидимые частицы поднимаются и в нос ударяют мягко, отчего хочется чихать.       От этого звук такой… лающий. Быстрый и некрасивый.       А еще это нечто иногда, как ворчания-посапывания отца делает. И под руками вибрирует, аж щекотно.       Очень мягкое нечто с ушами и острыми зубами клацало рядом с его ногами. Тварь царапалась и шипела, и всякий раз Маджима дергал отца за штанину, прячась позади.       «— Ну ты чего, Маджи-кун, это же Тамоцу-чан! Она же наша хранительница! Ты знаешь, что кошки оберегают дома? Так вот, Та-чан нас спасает от мира плохого».       И тембр столь спокойный, что мальчик тут же прекращал шмыгать носом.       Где-то… с двух он слышал звуки, а запоминать их начал с четырех лет.       Когда язык врезался в зубы и быстро-быстро клокотал, то напоминало щелчки.       Шорканье от одежды.       Чавканье от еды.       Хруст внутренний от костей.       Долгий плавный от зевка, и прерывистый от кашля.       Когда пальцы дробятся об что-то — то барабанят по поверхности.       А когда дождь идет, то схожий звук, но оглушен больше и приятен на слух.       Когда моешь руки, то вода издает плеск.       От палочек трение идет, когда кидаешь в раковину — стук, когда много посуды — то громыхает, а у отца стук сердца гудит даже в пузе.       Шлёпанье от ступней, а стук по окнам от ветра.       Насекомые, когда окна открыты, стрекочут.       И страницы, когда у книжек перелистываются, тоже издают тихий шелест.       Папа в пять лет его отправил к дедушке в Чихаяакасака вместе с какой-то твердой штукой-коробкой, куда кошку положил, — и название это Маджима долго запоминал, как и у деревни, — тому самому, от которого и передалась темнота эта, и его шум исчез.       Больше этого бодрого голоса Маджима не слышал, но от дедушки прознал, что отец, скорее всего, не выдержал и покончил с собой.       Так сильно хотел к Хаха.       Дедушка представился, как Даичи-сан, и сказал, что «взрослые не хотят решать проблемы и обременять себя, поэтому иногда и опускают руки».       Им кажется, что как только они покинут этот мир, то станут счастливыми. Особенно, его «сын».       Дедушка назвал отца дураком, этим самым впервые разозлил Маджиму.       Мальчик активно пинал его, а Софу каким-то немыслимым для него образом уклонялся и делал удары слабее.       Стук-стук-стук.       Даичи-сан высказывался нелестно об Чичи: называл его лодырем, слабаком, мягким человеком, который в последнее время только и делал, что работал по ночам в своем местном караоке-баре в Сакаи, где город похож на замочную скважину, а из мест, куда можно сходить, только Дайшенрё-кофун .       И тоже издавал странные всхлипы.       Маджима впервые тогда заплакал, в обнимку с дедом.       И Софу ему пообещал, что научит его нормальной жизни, не боясь ничего, и научит ориентироваться в пространстве.       Он обучил его Азбуке Брайля, и на слух воспринимать слова. Незнакомые объяснял, пусть и с неохотой.       Научил ориентироваться в пространстве и не стукаться об стены головой.       Давал ему уроки готовки и голосом молвил, как воспринимать тактильно продукты. Ощущение не из приятных, — мясо склизкое, рыба в нос ударяла тухлятиной, от муки липли руки, а овощи раздражали фаланги, — но Маджима привыкал, пусть и регулярно забывал.       И дедушка постоянно ругался на Тамоцу-чан, которая однажды выпрыгнула в окно и больше не возвращалась.       Вот и оставила их «защита».       Еще Софу брал его руки в свои и учил драться.       По выходным дедушка выходил из дома, оставляя уборку на Маджиме, с палочкой и приходил с кучей продуктов через час.       Он важно поправлял мысли мальчика о продуктовом, заявляя, что это «каждонедельная служба опеки за незрячими к ним приезжает».       «— А разве нас не должны куда-нибудь забрать?       — Так мы им просто дались, как же, — ворчал Даичи-сан. — Им зарплату дают за нас, вот и ездят. А как деньги кончатся — пойдем продукты с пенсии моей покупать.       — А может, зарабатывать будем? — маленький предприниматель обнимал подушку, направляя голову в сторону голоса Софу.       — Еще чего. Только мелкого Затойчи мне не хватало на больную голову! — запричитал дедушка. — Умный тут нашелся, иди лучше разбери пакеты».       Иногда Маджима по голосу угадывал настрой деда. Вот в тот момент это было явное издевательство и эксплуатация детского труда, но Даичи-сан не считал это чем-то плохим.       Он заставлял его вставать, когда ветер бил по стеклам окон тише обычного. А падал в футон мальчик не позже вечерней молитвы.       И поил его Софу какой-то крепкой настойкой, от которой его каждый раз тошнило.       Даичи-сан повышал на него голос, всякий раз протирая пол тряпкой, и хлопал по спине, приговаривая, что «ты слабенький» и «никогда не вырастешь, если не будешь это пить».       Дед не понимал, что настойка горькая. Ему же нравилась, он ее с молодости пил.       Ой, эти рассказы о молодости! Маджима каждый день их слушал и зачем-то запоминал «приключения Даичи-сана в Осака», как тот поставил за год целый клан якудза на место, как с Собо-сан познакомился, как произошла авария и он едва выжил, как родился его Чичи и каким непослушным ребенком он рос…       И так каждый вечер было.       Голос у Софу хриплый и резал по ушам иногда своими восклицаниями.       У папы звучал понежнее, казалось, но напоминать о нем они оба не стремились.       Слишком долго заживали старые раны, со слов Даичи-сана.        «— Не стоит ворошить прошлое, Маджима-кун. Никогда до добра не доводит».       Однако, вслед за своими словами, Софу продолжал свои истории. Так что и эти слова мальчик не воспринимал всерьез.       Он молился каждый день Семи Богам Счастья и перечислял их имена с таким благоговением в голосе, что Маджиме было интересно, что, кроме богатства и удачи, они могли принести.       «Да и зачем нам удача?»       Софу твердил, что так надо и «он еще глупый, вот подрастет и узнает», и мальчик не спорил.       Детского сада поблизости не было, поэтому этот этап жизни, со слов дедушки, мальчик, к счастью, упустил.       «— Ты поедешь в Фукуи, — обронил Даичи-сан. — Хоть ты и глупый, но я уже договорился с этими… людьми, которые приезжают с продуктами. Они тебя заберут и будут о тебе заботиться. Учить уму-разуму.       — А ты как будешь, Софу? Не поедешь со мной? — Маджима вскинул голову, ожидая, как всегда, щелбана от деда.       Оплеухи не последовало. Вместо этого мокрая рука, странная по ощущениям, накрыла его лоб и принялась гладить волосы.       — Я, может, не доживу до твоего отъезда. Умираю я, Маго.       — А можно с тобой? — спросил он.       И, естественно, после этих слов получил по лбу.       — Дурак ты, Маго. Жить надо. Тебе надо жить, прожить, а потом уже помирать. Понял меня?! — рявкнул на него дед.       — Угу, — сюрпнув носов, шепнул мальчик».       На следующий день его увезли в Фукуи, высказав соболезнования.       По звуку от людей они какие-то сухие и формальные. Будто и вовсе терпеть не могли его дедушку.       Маджима прикусил язык, чувствуя, как его укачивает в каком-то узком пространстве, а многоголосие спрашивает его о самочувствии.       Ему вручили специальную трость, очки и Азбуку Брайля, которую он на ощупь знал наизусть, устроили в школу и вручили неприятную одежду.       Она была вся какая-то в облипку.       А потом прошли так девять лет его жизни.       Не то, чтобы скучно.       Напротив, скучно не было никогда.       Просто и чего-то интересного ему не попадалось.       Голоса одноклассников его дразнили, но не потому, что он слепой. Он в этой школе далеко не один такой, ему помогали учителя и создавали спец.занятия, учили адаптации и прочим премудростям.       Нет, далеко не потому что где-то он, может, и отставал, но способен любого обогнать в чтении или восприятии на слух. В музыкальном классе он в первых рядах играл на Фуэ, да и в аудировании по иностранному всегда отвечал первым.       Над ним посмеивались из-за фамилии.       Потому что до имени никому не было дела — «остров правды» звучало красиво, величественно и придавало гордости. Спасибо за имя, Чичи.       Ичоу звучало нормально до момента, пока кто-то в первом классе, — третья парта второго ряда, этого мелкого противного мальчишку с писклявым фальцетом Маджима запомнил надолго, особенно, после того, как получил в нос от него кулаком, а сам оттоптал ему ноги, — не запищал:       «— Неправильный Гиннан! »       И в течении шести лет начальной школы и трех — средней, Маджиму из-за этого паразита обзывали «неправильным».        «— Что мальчик вообще здесь забыл? Разве он не должен быть в столице? »       «— Не приближайся к нему! Он ядовитый! »       «— От него пузырями покроешься! »       «— Живое ископаемое!»       Все эти умники, что кричали ему в лицо оскорбления, тут же получали удары поддых.       Благо, Маджима умело пинался ногами и махал руками.       Однажды и его хотели также попинать, но не смогли: проходившие мимо учителя заботливо оттащили учеников от мальчика.       За то, что Маджима «давал сдачи», ему долгое время не хотели давать рекомендацию на поступление хотя бы в колледж, если не в старшую школу.       В итоге свою бумажку на руки, соц.обеспечение, страховку и личные вещи он таки получил, поступив в Музыкальную школу Аn, благодаря победе в музыкальном конкурсе.       Одна поездка в Токио на Синкансэн и этого странного гудения во всем салоне чего только стоила.       А потом, во время переезда в Шибую, по пути в Отяномизу столкнулся с парнем, который убегал от полицейских.       И так началась другая, не самая приятная, но весьма интересная, полоса в жизни, изменившая его мировосприятие навсегда.

***

      Сердечко билось неспеша, и от этого на душе легче.       Потому что когда оно ускорялось, то как будто все внутри сжималось, скручивалось в шар, и дышать приходилось через раз.       Оттого, что девочка хваталась в такие моменты за грудь, в надежде, что сердечко успокоится, не становилось лучше.       Да и не выглядело оно так, как его рисуют. Не такое красивое.       Его обводили чаще красным, — а очень хотелось розовым, но его нигде поблизости и в стаканчиках нет, — карандашом, ярко так выделялось на фоне бумаги, и пририсовывали рядом ручки.       Будто оно живое. Как человек.       «Оно же внутри человека», — рассуждала мысленно девочка, — «почему тогда думают, что это голова? О, а может, сердечко, это как единое целое-»       Поток мыслей прервала Фуки, до этого заплетавшая ей косичку:       — Опять витаешь в облаках, — Харукава положила голову на плечо девочки, всматриваясь в рисунок. — Это что еще такое?       — Цветок, — кратко пояснила Чисато, после поправив себя. — Я хотела сделать ему сердечко, но оно какое-то некрасивое. Это — Ликорис.       Девочка знала, что значит этот цветок, но больше верила в поверье от Наставника:       «Хиганбана не столько символ… смерти, сколько «цветок осеннего равноденствия». Еще этот цветок в некоторых местах Японии по-разному называется — у него больше девятиста имен. Но из тех, что мне известны, это: мандзюшягэ , шякабана , гокуракубана и производные от кицунэ: кицунэгуса , кицунэханаби кицунэнотаймацу . И поверь, Чисато, многие из них не значат что-то плохое. Это просто… культурное восприятие такое», — доходчиво объяснил ей тогда Мика-сан.       — Разве у цветков есть сердца? — Фуки нахмурила лоб, переведя взгляд на подругу. — Он у тебя что-то больно бледным получился…       — Уверена, что есть! — задумчиво почесала нос Нишикиги, не замечая, как украсила свое лицо красными следами от грифеля на руке, размазав по кончику и щекам. — И я… это… экономно использую карандаш, вот!       — А рядом с Ликорисом кто? — девочка ткнула в рисунок пальцем, указав на цветок рядом.       Где-то, — а, может, от того же Наставника, девочка слышала, что этот цветок, — Кринум, — имеет какое-то ядовитое вещество, но оберегает от порчи и является своего рода оберегом.       Прямо как сама Фуки — постоянно ее защищает и заступается.       Плюс, этот цветок лучше рисуется, чем «ее» растение.       — Кринум. Это ты, Фуки, — и заулыбалась ярко, не обращая внимания на дрожь в руках.       Первый признак, что сердечку станет плохо.       Их оторвали от созерцания рисунка просьбой пройти на тренировку.       Чисато не любила их. Выматывали слишком, после них хотелось много пить и спать.       И никогда не… стрелять.       Ее хоть и хвалили и Наставник, и Кусуноки-семпай, говоря, какая она быстрая и ловкая, что она самая лучшая пока из всех «Ликорис», но от отдачи с оружия у нее болели запястья и пальцы, а из-за пробежки сердечко ныло и кололо.       И было очень-очень больно. До такой степени, что хотелось кричать и плакать.       А еще уши закладывало и перед глазами темнело. И с каждым разом все хуже.       Сегодня — не исключение. Очнулась уже в палате, где врач осматривала ее с нескрываемым сочувствием.       Рядом спала Фуки, уместив голову в углу койки.       Хотелось вообще не этого всего.       Она не знала, чего точно, но… не этого всего.       Их с Фуки забрали с центра детской ориентации в три года вместе.       Обучал стрельбе Наставник, а дисциплине — сама Кусуноки-семпай.       Тетя занятая, поэтому раз в две недели проводилось с ней занятие.       Еще их водили в спортивные залы, они ходили на прогулки в определенные «зоны», и отдыхали только у фонтана.       Единственная секция, где их не могли выгнать на тренировку, если успевали во время перерыва там перекусить.       И этот фонтан прекрасен, но…       Чисато казалось, что в центре ориентации они хотя бы гуляли на улице. Их не ограничивали полностью, пусть многого и были лишены и их заставляли работать на благо этого «дома».       Там хотя бы были интересные книжки. А тут их давали на всех — и старшие, чаще всего, не делились.       В палату зашла сама Кусуноки-семпай, тихо попросив врача на время оставить их с девочкой.       — Через неделю, по нашим данным, будет важная сделка. И нам нужна ты, Чисато.       Нишикиги устало поинтересовалась таким тоном, будто ее силы были на исходе:       — А это обязательно, Кусуноки-семпай?       — Прекращай поясничать, Чисато, — пресекла подобные выходки строгим взглядом начальница, смягчившись после. — Я знаю, что ты себя чувствуешь… Неважно, милая, мы понимаем. Просто… Там могут быть очень опасные люди. И нас попросили их «нейтрализовать». Я понимаю, что такое бремя нести одной тебе будет тяжело, но ты не одна. С тобой пойдут обученные специалисты, наши «Ликорис», мы вас будем поддерживать в штабе, и после этого… Мы сделаем тебе операцию, — сенсей взяла крепко девочку за руку. — И сердце больше не будет болеть.       Нишикиги шокированно уставилась на женщину. На глазах навернулись слезы, а губа инстинктивно затряслась.       — Правда? Вы обещаете? Оно больше не будет болеть? — голос у ребенка завыл.       Кусуноки, несмотря на невозмутимость в лице, погладила легонько девочку по голове.       — Обещаю тебе: больше никаких болей в сердце.       — И тренировок? Их тоже больше не будет?       Женщина подавила в себе злость. Не из-за вопросов девочки, — в конце концов, это еще нормальная реакция, — сколько от поручений начальства и бессилия со своей стороны.       Дети, которые идут на убой… Даже для нее это тяжелая тема.       Особенно, когда не уверена, так ли пройдет операция гладко.       — Это твое первое и последнее задание, Чисато. Я… не могу ничего обещать, но сделаю все, что в моих силах, чтобы больше тебя не беспокоили, — соврала Кусуноки, смотря прямо на зареванную девочку.       Если Нишикиги пересадят сердце, о котором она слышала с уст Мика, то ее заставят убивать, невзирая на ее чувства.       Но таков был чертов уговор с «Алан», и она не в силах что-либо предпринять.       «Если так и случится… Не будет ли лучше, если ее лишат мучений…»       Она тут же отрезвила себя мысленной пощечиной, помотав слегка головой.       «Нет… Чисато должна выжить… А там мы что-нибудь придумаем».

***

      Знакомство с лидером брокерской команды Дзинги задалось не столь радужно.       Поначалу даже с угрозой собственной жизни, отводом в свою квартиру, — а ковыляли они долго, под сопровождение стука палочки по тротуару и лестницам, перебирания нужных ключей, шипения человека позади, с не самым приятным ощущением стали у кожи, будто нож приставили к горлу, — и затишьем.       Человек, что уместился на полу, возле окна, рядом с ним и продолжал его цепкой хваткой удерживать за плечи, тяжело дышал.       Громко, шумно, точно вот-вот задохнется от паники.       Маджиме становилось некомфортно от вздохов этого… очевидно, преступника или криминального парня с оружием в руках.       Он подставлял острый кончик не то ножа, не то заточки, — холодного, металлического и сковывающего от страха, — к правому боку, и часто разворачивался к окну. Видимо, проверял, нет ли за ним хвоста в виде полицейских или недоброжелателей.       Молчали они долго. Только человек рядом шумел собой: дыханием прерывистым, видимо, еще и бегал много, одеждой шуршащей, ботинками плотными, и… странными звуками языка.       Его дедушка такие же издавал, когда нервно облизывал губы.       Наконец человек заговорил, тихо и с нотками угрозы в голосе:       — Кажется, чисто, — незнакомец расслабленно выдохнул, издав звук свиста. От облегчения, скорее всего. — Только попробуй пикнуть копам обо мне, парень. Тут же пожалеешь.       — Мне даже интересно, как я это сделаю, учитывая, что нож Вы еще не убрали, — спокойно, с долей насмешки, ответил Маджима. — И на улице сигналок нет, а ушли мы с того квартала давно. Даже шагов лишних на этаже нет, в этом районе после восьми-девяти только приходят с работы.       Мужчина рядом поначалу застыл напряженно, но тут же заполнил пространство вокруг своим смехом.       Хриплым, заразительным, — после него и Маджима хотел подхватить настрой от нелепости: сидят вдвоем на полу и, вроде, ситуация не из приятных, а посмеяться хочется, — и вибрирующим.       — А ты смешной, парень. Откуда знаешь, что нет никого поблизости? — мужчина нож убрал подальше, но хватка у плеча не ослабла.       — Может, я и незрячий, но слышу хорошо. Тут точно за последние… пол часа никто не проходил, — оповестил Маджима, посмеиваясь, — скорее, нервно, чем правда забавлялся с ситуации, — вместе с человеком рядом.       — Поражаюсь тебе, парень. Я, по сути, взял тебя в заложники, а ты спокоен, как удав. В чем твой секрет спокойствия? Ты строишь из себя Сорвиголову?       — Кого? — он с недопониманием повернул голову в сторону незнакомца.       — Ты реально не знаешь?! Типо… Супергерой, что невозмутимо борется с преступностью. Еще и летает, и дерется парными палками, с суперслухом и чутьем, адвокатом работает… — принялся перечислять с изумлением в голосе человек напротив. — Вы прям похожи: он тоже слепой и умиротворенный парень.       — Вот это, конечно, сходство. Прям на лицо, — хмыкнул Маджима. — Только я вряд ли такой ловкий, да и поступил не на юридический факультет.       Оба засмеялись, пихая друг друга.       Незнакомец окончательно убрал куда-то нож, пока Маджима продолжал отшучиваться, что «брать заложника в собственной квартире — самое прекрасное решение для любого убегающего с ножом, правда, чувствует себя, как дома, но то детали».       — Могу я… потрогать Ваше лицо? — спросил он, на что незнакомец с шоком гаркнул:       — Я не из таких!       — Да нет, я… Просто хочу понять, что за человек передо мной, — проговорил Маджима, выставив руки в примирительном жесте.       От незнакомца послышалось бормотание, трение рук об кожу и постукивание пальцем по щеке.       — Раз так… Дерзай, — человек взял его руки грубо и переместил на свое лицо.       У него пухлые губы, нос с горбинкой и шершавая кожа. Возле ушей есть крупные точки, — родинки, кажется, — волосы жестковатые, но прибранные, и… от касаний у него морщится лоб — весь в складках.       — Надеюсь, ты доволен теперь, кинестетик, — смущенно буркнул незнакомец.       — Я больше аудиал, чем кинестетик, — поправил собеседника парень. — Как Вас зовут?       — Ты первый. Ты по-прежнему заложник-       — В своей квартире, — подметил шутливо он. — Маджима. Приятно познакомиться.       И протянул две руки в приветственном жесте.       Незнакомец пожал их охотно. Хватка у него грубая и крепкая, чуть пальцы не сломал.       — «Остров правды»… — протянул с усмешкой человек. — Красивое имя. Мое вот — Шин. Приятно познакомиться.       — Там тоже есть «правда»? — решил удостовериться Маджима. — Пишется «правда», да?       — Нет, там — «религиозная вера»! — гордо выделил он. — Или «доверие»… Там разные значения.       — У тебя оригинальные родители, конечно… — на толчок от Шина он ответил фырканьем и смешком.       На этой почве и разговорились.       Родители Шина обитали в Минато, в самом центре Роппонги — там же работали и там же жили. Из-за занятости на работе за ним не следили, предоставив парня самому себе, и поэтому медленно, но верно его завела дорога в Кабуки-чо, где он проработал зазывалой на улицах.       А затем стал молодым предпринимателем-брокером, создал свою банду, куда принимал только доверенных лично им людей, где они занимались поставкой оружия, и вот уже как год держатся на плаву.       Банда молодая еще и неокрепшая, но каждый выполняет ровно ту задачу, которую ему назначили.       Часть людей занимались переговорами, часть отвечали за качество и количество оружия, часть — за транспорт.       И пока все проходило с его слов лучше, чем об этом сплетничали.       Потому что обычно их или ловили на границе города, или криминальные авторитеты были чем-то недовольны и таких выскочек «ставили на место».       Подобные байки Маджима, разумеется, слышал еще от Софу, но вовсе не ожидал столкнуться с ними напрямую, тем более, с брокером-Шином.       — У нас, к слову, в банде девятнадцать человек. Одного как раз не хватает, кто был бы с острым слухом — и будет на нашей улице праздник, — с тоской пробормотал мужчина.       — Мне еще нет полных лет, чтобы стать «двадцатым», а Вы уже предлагаете мне такую ответственную работу, — Маджима прислонился головой к стене. — И я не умею ни стрелять, ни проводить сделки.       — Так мы тебя научим! — раздался звук громкого хлопка рядом с плечом, и сей жест оставил болезненные ощущения. Парень зашипел от боли. — Прости, не специально. Мы тебя натренируем, сделаем из тебя настоящего брокера, и ты будешь со своими навыками самым крутым! Как наемником, так и брокером. Присоединяйся к нам, Маджима.       Перспективы вступить на криминальную тропу ему не прельщали, но и стабильность в жизни слегка наскучила.       Ну вот закончит он музыкальную школу, ну будет выступать, как Элтон Джон, только на Фуэ и в ННТТ , хотя лучше бы научился играть на других инструментах, а что будет дальше?       Он с семи лет погряз в одиночестве и какофонии звуков. Только в Фуэ и звуках инструментов в музыкальном классе он находил отдушину, да в звуках природы: щебетании птиц, легкого дуновения ветра, шелесте листьев, городского шума, легкого писка светофора, гудения машин, звона колокольчика от велосипеда…       И в людских голосах, которые оглушали собой тишину.       Что хорошо, с одной стороны.       Вот только опасается, что такая жизнь не для него.       Словно предложение Шина, как глоток свежего воздуха.       Перемены, в которых он нуждался, да побег от стабильности.       — Я согласен.       И так прошли два года, полные странных и забавных моментов.       Его научили адаптироваться к стрессовым ситуациям, поражаясь его умиротворению, рассудительным замечаниям и равнодушному лицу. Он, точно статуя, не беспокоился ни о чем на свете и без тревог выполнял любые поручения.       «С тобой иметь дело оказалось лучшим моим решением в жизни», — признался как-то Шин. — «И учишься быстро, прям схватываешь на лету, и делаешь все без косяков. Другим бы у тебя поучиться…».       Шин научил его общаться с людьми без рукоприкладства и не только слушать, но и слышать людей. Понимать и принимать их с недостатками. И научил «нормально общаться с людьми, а не собачиться, ты же музыкант, дубина, тебе надо с ними говорить красиво, кто тебя вообще так научил разговаривать, и акцент подстроим, чтоб все за Токийца воспринимали».       Его научили готовить быстрозавариваемую еду, пытались безуспешно напоить алкоголем, приучили к газировкам и вредной еде, иногда разбавляя нормальной традиционной кухней.       Его научили стрелять по банкам, держать мертвой хваткой оружие, и не сдавать позиции.        Его научили играть на гитаре, интуитивному чутью пинков от семпаев и уклону от них, и приспособили к новым звукам.       У Шиджо постоянное щелканье пальцами и свист от зубов. А еще громкий топот и смех, как у клоуна.       У Юто — недовольные возгласы с матами при просмотре фильмов о якудза и оперный баритон. Разговаривает, правда, иногда так, что напоминает Щякухаги.       У Иуоо неловкие ахи в движениях, завывания над Хатико и жужжание вокруг с характерным звуком плескания алкоголя — это он так победу в Патинко отмечает.       У Минори загадочные ноты в голосе, легкая речь, точно ручей течет, и звук падающих книг. Он просил Маджиму вместе с ним таскать пару-тройку томов, от которых пальцы немеют, а мышцы в судороге. Он любил поэзию, читать ее и принуждать всех знать наизусть хотя бы пару Хайку.       У Нэо методичные хлюпы, клацанье зубов и грозный гул.       У Мичи хлопки перчатками, звон сережек и стук туфель об кафель.       У Кин — разбивающийся треск кружек и посуды, печатанье на компьютере и смачные хлопки дверью.       У Дэйсьюк пронзительный вопль, звук автоматной очереди и нравоучительные пояснения.       У Арата запах духов, щелчок отпрыскивателем и зажигалкой.       У Мэзэо — мяуканья кошек, оживленных улиц и запах табака. И еще у него приятный баритон, с хрипотцой, до боли напоминающий Даичи-сана.       У Наоки — резьба из дерева, свист пилы и звон монет.       У Нобу — сладкий аромат корицы, отточенные удары и хорошая игра на гитаре. Он и учил его подбирать аккорды.       У Фудо — прерывистое дыхание, хруст пластмассовой бутылки и пение фальцетом.       У Хаджиме — мелодичный тон, заботливые нотки и щебетание под ухом. Он все время с чего-то умилялся, говорил, какие у Маджимы мягкие на ощупь волосы, «из них можно делать плюшевых медвежат и продавать!», и как иронично, что именно он и Шин растолковали ему теорию структурного баланса.       У Хизока лязг инструментов, застежка собачкой и приглушение от фильтрации в маске.       У Мацуко — грациозность в походке, — даже от тихих цокотов каблуков, — клацанье губами по пустой комнате, — это она так призывала Маджиму, не пытаясь потревожить словами, поначалу оскорбляло, но потом у них был установлен свой язык знаков, — и скреп от диванных подушек.       У Сота — постукивание по стене молотком, отборная ругань и включение фена.       У Харуто — зёв, кидание кубиками сахара об кружку на меткость и чирканье ручкой.       У Шина — забавный смех, замечания по типу «дурак ты, Маджима», да стук кулаком по груди для поднятия духа.       С этими людьми он прожил два года и мог с гордостью назвать их, если не семьей, то хотя бы друзьями.       И только неделя, — одна гребанная вечность, — смогла разделить его участь от мертвых товарищей, убитых отрядом «Ликорис».

***

      — Сегодня у вас очень важное и ответственное задание, отряд «Ликорис», — невозмутимо начала вступительное слово, которое идет по одной и той же отработанной схеме, Кусуноки.       Отряд, состоящий из восьми учениц, — семи старшегодок и одной девочки младшего по званию, но старшего по тренировкам, ранга, — построился в шеренгу, отдав честь.       Чисато хотелось чихнуть, лечь спать и поговорить с Фуки. Подруга сейчас спит крепко, а она тут… слушает Командира.       Вчера вечером она дала обещание Харукаве «вернуться живой и невредимой». Девочка была тронута заботой подруги и ее эмоциональным откликом, — из их дуэта чаще плакала Нишикиги, от Фуки этого почти не дождешься, — а также поддержкой и налитым тогда в кружку Нэсквиком.       Чисато повертела головой, рассматривая девушек рядом. У них формы напоминали походные, а сами так выстроились… будто в лагере в пять утра подняли.       «Как вожатые!» — восхищенно уставилась на них девочка.       В пять утра хотелось провалиться в дрему или зыркать в сторону «Ликорис». Одно из двух, потому что первого варианта Нишикиги уже лишили.       — Нашим коллегам угрожает группировка Дзинги, основным занятием которых является поставка оружия, — продолжала тем временем Кусуноки. — Долгое время те находились в тени, и мы готовили на них штурм, поскольку как полиция, так и наши коллеги из «Лилибель» не могли на них выйти, но вчера они перешли черту. Вчера вечером они взяли наших коллег в заложники и потребовали возместить им причиненый ущерб. Они грозятся подорвать наши с вами «жизни», и жизни коллег. На данный момент известно, что их местоположение — «радиовышка». Ваша задача — нейтрализовать всех членов этой группировки и вывести оттуда заложников в целостности и сохранности. Мы будем с вами на связи, если что-то случится — тут же докладывайте. На этом все. Можете отправляться туда.       Девушки уже хотели было разойтись, как Командир добавила:       — Помните: никто из гражданских не должен вас увидеть. Эта операция спасет жизни многих людей. Приступайте.       И на этих словах «Ликорис» быстро спустились, отправляясь вместе с водителем к радиовышке.       Чисато жалела только об отсутствии в операции Наставника, поэтому скучающе зевала.       Пистолет в руках тяжелел неприятно, а на душе отчего-то неспокойно.       Сердце сделало болезненный кульбит.       Утро обещало стать самым долгим и мучительным в ее жизни.

***

      Утро злосчастного начала недели началось с собрания.       У них всегда перед миссиями совещание: обсуждают точки сбора, какие именно клиенты и что из себя представляют, с ними можно вести себя, как на равных, или кому-то пригрозить налогами, плату за количество, проверка отдачи и качества, и все надо делать в перчатках.       Никогда, ни при каких обстоятельствах, нельзя оставлять отпечатки пальцев на оружии. Тем более, что это не просто «пушка», а товар, за который получают нехилую такую сумму.       В обязанности Маджимы входила, скорее, разведовательная структура. Он просил только две вещи: подробную карту Брайля на здание, в котором и состоится сделка, — только Мацуко могла составить подобную карту, потому что работала в свое время со слепыми в больнице, — и повязку на глаза, чтобы не повредить сетчатку.       Обычно Шин затягивал узел на голове туго, и ткань потом кое-как отлипала от лица.       И таким образом, получив нужную информацию, его помещали куда-нибудь в темное пространство у помещения, — заранее, само собой, — где он и мог четко выяснить, не подставят ли покупатели, — и докладывал сигналом по рации. Один раз рукой прикроет — честные ребята, два раза — надо предупредить или поугрожать, три… надо сматываться.       И никто из банды не считал это чем-то зазорным. В конце концов, спасает их шкуры, и то хорошо.       В этот раз все пошло с другого конца. С третьего, от монолога Шина:       — Ребят, я знаю, мы с вами долгое время вместе, вы мне не чужие люди, но дело, о котором я сейчас расскажу… Потребует стойкости и терпения.       — Ты нашел себе девушку? — поинтересовался Нэо.       — Иди ты со своими шутками, я вообще-то сейчас серьезно! — рявкнул Шин, отчего все в комнате, до этого гудевшие, кроме Маджимы и Мацуко, притихли.       Впервые босс такой… растерянный.       «Что-то новенькое», — Маджима решился за остальных спросить:       — Что произошло? Это с клиентами связано?       — Да… Наверное, да, — цокнул Шин, собираясь с духом. — Я вам… должен сообщить кое о чем.       И Шин принялся за рассказ, от которого многие, мягко говоря, были в шоке, что их босс в такое встрял.       Ситуация была следующей: где-то год назад у Шина пропал дальний родственник, который также организовывал, как брокер, встречи, и его поиски привели к тому, что через пару месяцев его нашли копы расчлененным в реке Кандзаки. Расследование через две недели приостановили из-за некого «приказа», который отослал полицейским в Осака загадочный человек с крупной суммой денег. Сам труп также загадочным образом «исчез». Через свои каналы связи, он договорился о встрече с этим человеком-посредником, через которого вышел на сотрудников организации «Алан». И там… ох, лучше бы он не выходил на них.       Помимо трансплантации органов, незаконных экспериментов над людьми и каких-то странных «полигонов», где обучали юных парней-убийц защищать страну, — и их организацию щедро спонсировал «Алан», — были еще «вложения в людей», где делали внешне красивую обертку для СМИ, а внутри использовали «талантливых» в своих грязных целях: от проституции и продажи малолеток до убийств по заказу, от террактов до созданий своей «мини-армии-Лилибель», вплоть до продажи людей и органов на черном рынке, а также колоссальной поставке оружия. Вот только отправка была не только с разных регионов и стран — с любыми торговцами, пресекающими или несогласными с условиями политики или контракта, организация «Алан» расправлялась радикальными методами: от пыток над людьми до полного уничтожения групп.       И так как Шин на них вышел в качестве брокера, то и решил с ними поторговаться. А таких они ой как не любят, и устраняют также, как и спорящих.       Они договорились о поставке в конце недели, но место выбирает сам «Алан». Удивление последовало позже, когда Шин узнал в месте не абы какое, а чертову радиовышку, на самом последнем этаже. Хотя сам ее называл телестанцией, но важно не это.       Шин понимал: или это ловушка и их арестуют законно, и будет все при свидетелях, или там все расчистят к их приезду и никого не будет, но устроят засаду. И убьют их всех. Вопрос, конечно, как, но это уже другое.       Вот так любопытство погубило Шина, заставив его угодить в ловушку из-за убитого родственника.       — Я понимаю, что виноват перед вами всеми, что подставил вас, поэтому, прошу: если вам есть, чем рисковать, если даже струсите — это ваше право и можете еще уйти, — холодно отрезал он. — Я не буду никого заставлять, вы в праве уйти.       — Я не могу понять: ты умом тронулся, или как? — Иуоо самым первым отреагировал, покачав головой. — То-то мы все время называли Маджиму дурачком, но по факту им всегда был ты, Шин.       За ним последовали и остальные: бурно, горячо, но никто не осуждал лидера. Все были на его стороне.       Маджима предложил, казалось, здравую, и одновременно опасную затею:       — А почему нельзя отказаться или вовсе не выходить с ними на контакт в конце недели? Они ведь не знают нас и местоположения базы.       Все дружно подхватили. Больше всех поддержал идею парня, конечно же, Хаджиме, положив голову свою на костлявое плечо.       — Ребят, нет. С ними так не сработает. Они людей из-под земли достают, я лично видел несколько случаев. Я много чего видел, но, поверьте: такой жести… Это… не передать словами. Я постарался объяснить вам как можно проще, потому что там все одной расчлененкой не ограничивается.       Все, как один, вздрогнули.       — Истинное зло… — задумчиво высказался Маджима, за что тут же чуть не получил оплеуху от Нобу. — За что?       — Маджима, не бывает в мире четких граней «добра» и «зла». И зла истинного не бывает. Все решают деньги, а оттуда уже можно сказать: прибыль чистая или грязная.       — А у нас какая?       — А у нас — серая, — не выдержал Юто, выпалив горячо. — Потому что налоги платим, и за жилье все возмещаем, все убытки, шум и прочее.       — Мы хоть и брокеры, но честь стоит прежде всего, — лаконично пояснил Минори. — И защитить свою банду для нас будет честью.       — Пусть и чистой воды самоубийством, — добавил осторожно Сота.       — Мы хотя бы попытаемся, — Харуко всегда пытался найти позитивное даже в такой патовой ситуации.       — Вопрос лишь в том, как именно мы должны будем защищаться, — Мэзэо обдумывал: кулаками или автоматами. А, может, лучше С4 взять… Бомбы, коктейли Молотова там…       Дэйсьюк ходил по комнате взад-вперед, в пол голоса объявив, что попробует установить на крышах зданий рядом с радиовышкой дроны или хотя бы посмотрит через оптический прицел.       Мичи, Арата и Наоки спорили, кто возьмет с собой какое оружие.       Маджима терялся в этой какофонии звуков, осторожно уточнив у, видимо, застывшего от неловкости Шина:       — И все же, почему мы не можем сбежать и выкинуть твой телефон?       — Они меня в лицо знают, Маджима. Скорее всего, разошлют наводки: у них везде люди, меня найдут в любом уголке Японии. Боюсь, что под землей тоже, — устало проводил рукой по лицу Шин.       — А если… уехать заграницу, например-       Его прервал строгий комментарий Шина:       — Меня убьют прежде, чем я сяду в салон самолета.       И так они стали разрабатывать план. Вышло примерно следующее:       Шесть человек, — по два на три ближайших к радиовышке многоэтажки, — будут оценивать обстановку, осмотрят сами здания, улицы, переулки, вышку, в общем, все, до чего будет дотягиваться бинокль и оптический прицел. Назначены были, как ловкие и самые точные в стрельбе именно со снайперкой или винтовкой: Нобу, Дэйсьюк, Арата, Наоки, Мэзэо и Кин.       Остальные войдут в здание только когда убедятся в отсутствии гражданских.       Мацуко и Харуто, если что, договорились притворяться парой на публике и заняли позицию первого этажа. Они предупредят о наличии или отсутствии возможных людей «Алан»а. Там же будут в форме спецназа Мичи и Хаджиме: если что — распугают сотрудников телебашни.       Остальные ориентировочно будут выдвигаться на каждый этаж, — не в лифте, по лестнице, чтобы возник эффект неожиданности, — по группе из четырех-пяти человек.       Первые, кто зайдут на этаж торговли, — и сами удивились, когда узнали, что в вышке есть продовольственный магазин и лавки, — будут Шин, Маджима, Юто, Иуоо и Шиджо. Затем уже остальные.       Если есть ощущение угрозы — придется отстреливаться.       Ради безопасности надевают очки. Перчатки незачем: они не продают, а защищаются.       Если будет возможность — валить сразу же, как только начнется стрельба.       Кто-то предложил взять бронежилет, — кажется, Юто, — но босс отмахнулся:       — Если вам выстрелят в голову, то и незачем будет бронежилет.       На что они надеются, не понимает даже Маджима.       Он очень долго изучал карту здания, предельно и кропотливо, так как во время стрельбы может пригодится.       Даже сделали самодельную бомбу — максимум, потравит людей.       Предложение взорвать вышку не рассматривалось по простой причине: там могут быть люди.       Так протекла неделя подготовки к операции.       В пять утра все уже заняли позиции, недалеко от отправной точки, снайперы уже были готовы.       Первым сюрпризом стало отсутствие какой-либо охраны в здании или людей. Даже техников нет.       Они вошли в пустое здание, где окружал лишь звук сквозняка в помещении.       — Что-то не так, — шепнул Маджима, когда они уже поднялись на последний этаж — дальше только смотрительная площадка.       — Слышишь что-нибудь? — Юто нервно топал ногой.       — В том-то и дело, что нет… Только слабое дуновение ветра от лестничного пролета, — Маджима вертел головой в попытках найти хоть какой-то звук, но вокруг его оглушала лишь пустота.       — А это еще что такое? — Шин, подойдя ближе к столу-ограждению, потрогал странный предмет и сипло выдохнул. — Черт… Нам… Бегите отсюда, ребят.       — Что ты несешь?! — Иуоо подошел ближе, застыв и глотая воздух ртом.       — Что… Что вы там трогаете? — Маджима хмуро опустил руку, попытавшись пощупать вещь, как его шлепнули по руке.       — Не вздумай! — Шиджо буквально трясло: его зубы щелкали от страха. — Не смей, идиот, пока не выйдем отсюда, ты не притронешься к этой-       — Шиджо, — безэмоционально заткнул его Шин каким-то взмахом руки. — Мы не выйдем отсюда живыми. Только он, скорее всего, сможет.       Шиджо снял очки, матерясь от злости, и шлепнулся за стойку.       Юто впал в ступор, с дрожью держа в руках автомат — слышно побрякивание и хруст костей от тряски.       Иуоо упал на пол, глухо, закрываясь руками.       Шин долго молчал, безмолвно садясь.       Один Маджима ничего не понимал, но сел следом за всеми.       Даже Юто плюхнулся рядом, прикрыв уши.       — Мы в полной заднице, — выдал наконец Шиджо.       — Это еще мягко сказано, — безрадостно отозвался Юто.       Иуоо выл, едва ли не плача.       — Маджима, — позвал отстраненно помощника Шин.       — Да? — робко спросил он.       — Ты спрашивал, что у меня в руке сейчас, — он повернул голову к нему, опустив шарф с лица. Шорох ткани успокаивал.       — Верно, — он начал догадываться, но до последнего верил в искажение своих мыслей.       «Это же мерзко — поступать так с людьми».       — Это детонатор, Маджима. Нас подставили с самого начала и хотели подорвать здесь. Все здание заминировано. Мы не выберемся отсюда живыми.       Давно парень не ощущал, как влага капает на щеки. Дыхание стало рваным, в горле застрял спазм, а губы скривились в тугую полосу.       — Вот как, — спокойный тон, с нотками нервозности, удивил всех сидящих. — Значит, будем отстреливаться.       — Что? — Юто щелкнул пальцами перед его носом, как Маджима указал на шум от рации.       — Надо узнать, как остальные.       Известно стало, что парни на крышах были убиты сразу. Это сообщил Хаджиме перед тем, как в него выстрелили, и связь оборвалась.       Мичи был серьезно ранен, — оба колена прострелены, и что-то верещал о «школьницах».       Мацуко подтвердила слова Мичи, пытаясь оказать медицинскую помощь Харуто, а затем связь вновь затихла.       На смотрительной площадке стреляли несколько людей.       Юто шипел, прикрывая ранение в плече руками. Шиджо попытался было встать и застрелить кого-то сверху, но после его череда выстрелов, как и он сам, поутихли.       Затем и воздух изо рта перестал выходить.       — Шиджо… — Маджима, указывая голосом место и примерную траекторию, где эти стрелявшие, нахмурился, после задергав головой.       — Мертв, — констатировал факт Шин, добавив после того, как парни выдохнули. — Все, готовы. Больше никого нет. Мы и правда справились, Маджи-       Он слышал чьи-то быстрые шаги, будто кто-то прыгал на носочках очень шустро, и от этого нечто раздавались резкие хлопки.       Бам-бам-бам.       — Нет, тут еще… одна, — осознание, что это девушки стреляют в них, да еще и школьницы, пробудило в нем неистовую ярость.       «Какого черта вообще происходит?»       Звук выстрелов рядом оглушил на время. От того, что он буквально в метре от него, было еще страшнее.       Шин уронил ему в руки предмет с кнопкой. Сам он упал навзничь, хватаясь за перед, где живот.       — Маджима… Прикрой… Уши… Взрывай… — у него со рта что-то стекало, и этот звук до жути пугал его.       От того, что попросил Шин, его чуть не стошнило.       Они же не хотели этого! Неужели там кто-то настолько опасный, что только это — единственный способ?       Тогда чем они будут отличаться от людей, против которых они и поперлись сюда?       Просил же Шина: давай уедем все вместе. Нет, конечно, зачем, давайте пойдем в пасть врагу.       «Все-таки Шин дурак тот еще», — его мысли были прерваны двумя выстрелами и резкой тупой и режущей одновременно болью в правом плече и груди.       Маджима сжал зубы, игнорируя собственные крики от боли и влагу, стекающую по щекам, нажав от злости на кнопку.

***

      «Что-то не так»       Чисато ощутила это, когда наблюдала за скорченными выражениями лиц людей перед собой.       «Они… Напуганы, но почему? Разве плохие люди испытывают страх?»       Вывод, который сделала девочка, был неутешительным.       Она бежала по лестнице, сбивая воздух на своем пути. Старшие «вожатые» уже наверху, а она отстала, пока смотрела на взгляд мольбы у женщины, потерянный мужской…       И это Нишикиги еще ни в кого не выстрелила.       Ее пугали все эти… тела. Мертвые люди.       Пугало то, что кроме них в здании нет вообще никого.       Как будто их повсеместно Командир загнала в помещение, и решила посмотреть, кто кого съест первым.       Чисато пыталась связаться со штабом, но почему-то связь глушило.       Она потерянно смотрела на человека напротив себя, с ружьем в руках и напуганного от чего-то.       «Он… Плачет?»       Нишикиги хотела было подойти ближе и спросить, но, услышав чей-то крик, — кажется, в одну из «Ликорис» попали, — инстинкт взял верх.       Она жала на курок, не жалея патронов.       В плачущего человека.       В его поддельников.       В какого-то явно опасного человека, — «в его руках же детонатор! Бомба!».       Повернулась к последнему, что стоял и мотал головой по сторонам.       У него на глазах повязка. И, кажется, он тоже плачет.       «Он… слепой?»       Кусуноки-семпай и Наставник не предупреждали об этом.       Она зажмурилась. Ей некомфортно смотреть на незрячего человека, тем более — стрелять в него.       Сделала глубокий вдох, как учили ее.       И дважды выстрелила, приоткрыв глаз.       А затем испуганно сжалась, услышав везде громкое «бабах».       Электричество выключилось. Пол под ногами затрясся.       Ее отбросило взрывной волной в сторону, и девочка со всей силы ударилась головой об бетонную панель.       Но страшнее Чисато стало не от этого. Не от того, что часть головы покрылась кровью.       А потому что сердечко сжалось так сильно, что она не могла дышать.       Сильнее боли, как и в голове, она никогда не испытывала.

***

      В ушах один лишь звон и шум стояли, оглушая все пространство.       Маджима глотал воздух ртом жадно, впервые злясь просто за свою живучесть.       Он надеялся, что встретится с мамой и услышит ее голос.       Что отец его обнимет, а дедушка будет ворчать и говорить, какой он дурак.       Что Шин и вся их банда дружно посмеются на том свете и посмотрят фильм про якудза, а он послушает.       Вместо этого простреленные плечо и грудь горели, он ничего не слышал, но был все еще жив.       Рука принялась ползать по полу, пытаясь ощупать тело, лежащее рядом.       Пухлые губы. Нос с горбинкой. Над ушами родинки.       Пульса нет. Шин мертв. И остальные, пока по ним судорожно полз Маджима, тоже не подавали никаких признаков жизни.       Слух постепенно возвращался, и вместо гула он слышал мерцание и электрические всплески, — как при сгоревшей проводке, —металлическую балку, что держалась еще на крыше на добром слове и вот-вот готова была упасть.       А внизу, где она и должна упасть — чужое, очень сбитое дыхание, и копошение.       Кто-то стонал от боли, хныкал и вместе с тем ловил воздух ртом.       «Та школьница… скорее всего», — ему в одно мгновение расхотелось даже двигаться в ее сторону, настолько сильно он был зол за убитых друзей.       Но после Маджима взял себя в руки, мысленно отрезвляя:       «Даже, если это школьница, она смогла выжить. Потом будешь думать о мести».       И он подскочил, стремясь к звуку ее шороха, успев взять на руки и отпрыгнуть в сторону.       Пол по ногами скользил и увозил куда-то вниз.       Свист ветра от лестничного проема заставил его изменить траекторию своего передвижения.       Девочка замерла в его руках, хватаясь по звуку за грудь.       Они чуть не упали в бездну, пока перемещались в сторону лестницы.       Вышка с наклоном опускалась вниз, а вместе с этим и сама конструкция.       Они чуть не расшиблись, пока падали к лестнице.       Маджима прикусил губу до крови, крепко цеплялся за поручень и держал другой рукой девочку на груди. Худая, но костлявая.       «Ками-сама, она же еще ребенок…»       — Девочка, — позвал ее Маджима, но та лишь вздрогнула.       «Ладно, и без твоей помощи справлюсь».       Он прислушивался к каждому шороху, осторожно ступая по лестнице вниз, благо, знал, сколько еще этажей спускаться.       Очень. Много. Больше десяти. Примерно за двадцать восемь.       Он тяжело дышал, иногда поправляя девочку на руке и со свистом выдыхал, жмурясь.       Он никогда не испытывал хуже ощущений, чем в тот момент.       Одна пуля еще и застряла в плече, поэтому двигался он, как можно плавнее, но ситуацию усугубляла эта девочка, когда шевелилась.       Он, конечно, мешки муки и сахара носил, но девочка была самым непростым грузом в его жизни.       К тому же, на одной руке. Второй же он держался за поручень.       «Как же… Больно…» — шипел Маджима, пока ноги спускались по ступеням.       Ветер его подстегивал двигаться дальше. Возможно, что и шок также способствовал его бодрости и всплеску адреналина в крови.       — Как только мы… Отсюда выйдем, и когда ты повзрослеешь, я… Возьму тебя в жены, — чуть ли не плача прохрипел Маджима.       Девочка затряслась, ноя.       — Не… надо… — голос у нее не лучше его: воющий и очень слабый.       — Я пошутил… Несмешно шучу… — просипел парень, скуля от возобновленной боли в груди, потому что девочка решила вцепиться своими пальцами-костяшками в его рубашку и потянула ее на себя.       Целая вечность прошла, прежде чем они добрались до первого этажа.       Ноги, по сравнению со всем остальным, не так уж и сильно ныли.       — Ты… Видишь табличку… С выходом? — с отрывом через вдохи спросил Маджима.       Девочка повернула голову осторожно, угукая.       — Значит… Пошли…       Пока они долго ковыляли, он уже подхватил ее покрепче на руках, удобнее устроив, а девочка, едва живая, прошелестела:       — Тела…       — Не смотри… — от понимания, кого видит девочка, его начало трясти.       «Хаджимэ… Мацуко… Мичи… Харуто… »       Когда дверь распахнулась и он потерял сознание, вместе с девочкой на руках, то впервые ощутил за это утро облегчение.       Прохладный ветер казался спасением от всего того ада, что ему пришлось пережить.

***

      Очнулась девочка в больнице, под гудение приборов и храп Наставника рядом.       Чисато неверяще глядела перед собой.       Она жива… Потому что тот человек ее спас.       «Нужно его найти!» — глаза вспыхнули от идеи, но тут же погасли.       Если она будет спрашивать что-то у Наставника, на нее обвалится шквал вопросов, на которые девочка не знала ответов.       Пока не знала. Но обязательно выяснит.       Через две недели Нишигики с озорством каталась на кресле по больнице, заметив, когда мимо проезжала, того самого парня.       Он уже видел. Его глаза не были такими пустыми, как в тот день…       Девочка помотала головой. Она рада, что у него теперь есть зрение и он жив.       Чисато подъехала к незнакомому красивому дяденьке, решив его отблагодарить, прежде всего, не за себя и за сердечко.       Она хотела сказать спасибо за спасение того спасителя.       Девочка просто рада, что он жив и что он ее спас.       И однажды она скажет ему спасибо. Надо только подождать.       А еще она будет ценить жизнь, с этого момента.       И никогда больше ее не отнимет ни у кого.

***

      Тошайо рад, что у него хватило мозгов включить частную линию их связи.       И теперь вовсе не знал, как себя вести.       Рассказ Маджимы впервые за долгое время заставил его извилины пошевелиться, а чувствам окутать сознание.       — Это… Я не знаю, что и сказать…       Затем поправил себя, похлопав по щекам.       — Подожди, а как ты выбрался оттуда?       — Сбежал, — просто ответил он. — У меня было много попыток, большая часть из которых окончилась снотворным. А еще там была медсестра от «Алан», представляешь? Она и сказала, что некий Ёши-сан сделал мне операцию, и я теперь ему должен служить. А затем сделали мне вот такие… искусственные глаза.       — Значит, ты вкурсе… — Танигучи спрятал лицо в ладонях, взвыв.       — Разумеется. Ее голос я надолго запомнил, — Маджима вертел в руках портатив, дополняя. — То, что ты работаешь на них, в какой-то степени играет мне на руку.       — Ты о чем? — Тошайо скривился от леденца, который засунул себе в рот.       — Тебе не обязательно докладывать им все. Только то, что я тебя попрошу. В свою же очередь, я прошу тебя помочь мне и… прослушать их звонки, если тебе это под силу.       — Это незаконно, — напомнил Робота.       — Мы с тобой оба вне закона изначально. И я сейчас собираюсь в полицейский участок, — парировал Маджима. — С твоим портативом.       — Ты сделаешь все быстро? — уточнил Танигучи.       — В лучшем виде. С тебя замок и доступ в квартиру.       — Помню. Давай, аккуратней там, босс.       — И тебе того же.       Отключившись, Робота хмыкнул.       «Значит, все-таки частично это личная месть… Интересно. И жутко».       Он включил камеры видеонаблюдения, глянув на босса.       И усмехнулся самому себе.       Все-таки, правильную сторону он в итоге выбрал, раз изначально чувствовал, что с «Алан» что-то не чисто.