– 16 –
23 ноября 2025 г., 10:46
Что-то начало меняться. В Примочках больше не было загадочности. Больше не было секретов. Неизменными оставались, во-первых, тихий незначительный шум медицинского оборудования, доносящийся из глубин узкого коридора за спиной добровольной мессии. А во-вторых, сам Стефано, чья фигура, словно изваяние на полотне древнего художника, склонилась по обыкновению над пожелтевшими страницами газет прошлых эпох. Его едва заметное движение, символический полуоборот, отбрасывал больше не таинственную тень, разлетающуюся бликами на разноцветных склянках, аккуратно подвешенных на верёвочках. Он не читал. По крайней мере, в этот раз. Нет. Он слушал. Прислушивался. К тому, что происходило за гранью. Старался вовремя уловить болезненный вопль. Он знал: стоит ему раздаться — и жизнь, до этого находившаяся в подвешенном напряжённом состоянии, разделится на «до» и «после». Хотя кого он обманывал? Это происходило ровно в тот момент, когда над городом расцветала кровавая ночь. Что-то начало меняться? Глупости. Разве что то самое «но», вынесенное любезно за скобки: в Примочках больше не было постоянности. Они стали обителью лишь двух прокажённых, чьи чувства наконец-то нашли своё пристанище. Местом, где хронические манипуляции разделили их обыденность. Пространством, где им предстояло встретиться лицом к лицу с последствиями.
Так начинался кошмар. Он больше не намерен отступать, потому что оттягивать не было никакого смысла.
Джисон метался.
Воспоминания, навязчивые и жестокие, обрушились, выворачивая наизнанку. Тихий пустой смех, который звучал гораздо страшнее любого ожидаемого крика, вдруг разразился эхом.
— Бельчонок?.. — Минхо не желал просыпаться. Желал умереть, лишь бы всё поскорее закончилось. Лишь бы не испытывать почвенных угрызений.
— Он ведь не умер, правда?
И всякий раз, когда Ли Ноу оставлял один и тот же вопрос без ответа, Хан замолкал. Лежал, просто уставившись в потолок расширенными до предела зрачками.
— Всё обязательно закончится, — шептал Ли, невесомо вцепившись в Джисона.
— Он умер? Правда умер?
Снова смех.
Снова измученный фантомными болями, Хан неестественно выгибался, не услышав ни одного вразумительного слова. Короткий беспокойный сон вырывался из него криком, от которого дребезжали стены, словно сам мир пытался убежать от его ужаса, прячась позади Минхо. А куда прятаться ему? Куда ни просочись — всё равно становилось дурно, даже если рваться под плинтус.
— Пожалуйста, скажи, что это не так! — свернувшись калачиком, Хан с особым остервенением бил себя ладонью по голове, скулил, перебирая судорожно пальцами ног под сероватой простынёй.
— Бельчонок…
Джисон притаился, надрывисто выпуская из лёгких воздух.
— Это так, — пальцы Минхо сомкнулись на его животе, а мокрые губы вжались в растрёпанные пряди так сильно, что не хотелось больше ничего ощущать, кроме специфического лекарственного запаха, смешанного с мятным привкусом.
Джисон не шевелился, снова уставившись перед собой, прижался вплотную в попытке до боли впиться в чужие ладони. И лежал. Долго. Мучительно. Не издавая ни единого звука, пока в ушах нарастал писк.
«Неужели закончилось?» — и хотя Минхо не любил себя обнадёживать, сейчас он действительно был счастлив. Пытки закончились. Пока что. Можно немного выдохнуть, перевести, так сказать, дух, и по новой молиться, чтобы этот кошмар навсегда остался впаянным в подсознание как горькое напоминание о том, что с убийцей можно лишь страдать. Маленький Ли Ноу ехидничал прямо перед глазами, тихонько свесив ноги.
Минхо сжался, словно пытаясь стать невидимым. Его глаза, обычно полные пробивающего до дрожи озорства и некоторой отчуждённости, сейчас были прищурены, и в них затаилась глубокая сосредоточенность. Он чувствовал, как напряжение разливается по телу, как каждая мышца натянута до скрипучего предела.
«Отпустить сейчас — значит потерять навсегда». Эти слова гулом отдавались в его сознании, заглушая все остальные притоки мыслей.
Он знал это.
Чувствовал кожей.
Слишком рано.
Ещё слишком рано, чтобы сдаться, чтобы позволить всему рухнуть.
Минхо стиснул зубы, ощущая, как адреналин пульсирует в висках. Ещё одно мгновение, ещё один шаг, и всё может измениться. Но сейчас, в этот самый момент, он не мог позволить себе оступиться. Не мог дать Ли Ноу ни малейшего шанса. Он был на грани. Он ждал. Он сопротивлялся. И снова скулил — непозволительно тихо, робко, потому что кто-то должен оставаться сильным. Хотя бы для мнимой видимости. Но точно ли это про него — большой вопрос.
****
Едва уловимый, но такой родной медовый аромат вдруг наполнил помещение. Сердце забилось сильнее, а по телу пробежала дрожь — то ли от предвкушения, то ли от волнения. Джисон распахнул глаза, набрав в лёгкие побольше воздуха. «Мама! Папа!» — его голос прозвучал трепетно, но с такой нескрываемой гордостью. Маленькие пальчики крепко сжали смычок, он выпрямился так высоко, как только мог, стоя на табуретке. В этот миг для него существовал только звук, эта музыка, родившаяся в его крохотном сердце и готовая расцвести перед любящими глазами. Освободившись от тёплых объятий, Хан почувствовал, как ноги подкашиваются. Он неуверенно встал, каждый шаг давался с трудом, словно земля под ним едва держалась. Озираясь по сторонам, он искал что-то знакомое, что-то, что могло бы дать ему опору в этой странной среде. В глазах мелькали тени, внутри колотился бешеный ритм. Резкий нежный женский голос пронзил тишину, заставив Джисона замереть от паники: «Мой маленький Паганини…» — слова звучали как приговор, как насмешка над его хрупкостью. На одно лишь мгновение он бросил взгляд на спящего Минхо, обойдя холодный металлический стол. Он двинулся дальше. Через узкий коридор. Колени горели от жгучей боли, и что-то жидкое быстро впитывалось в аккуратно наложенные повязки на ногах. — Замолчите… — хриплый шёпот вырвался из дрожащих губ Джисона. Его пальцы судорожно вцепились в картину, пытаясь найти точку, удержать ускользающее равновесие. Но ноги, будто чужие, не подчинялись. Раздался короткий предательский треск дерева — и он рухнул, увлекая за собой тяжёлую раму, которая с глухим стуком ударилась об пол. В голове бился обрывок воспоминания: «Нет, дорогая. Он — это он. Я горжусь тобой, сынок». Слова, когда-то звучавшие как бальзам, теперь оборачивались ледяными иглами. — Замолчите, замолчите… — он снова упал, но тут же, превозмогая боль, вскочил. Силы были на исходе, но какая-то неведомая сила гнала его вперёд. К единственному, кто мог быть свидетелем его безумия. Чон, явно застигнутый врасплох такой внезапной активностью пациента, даже не успел среагировать. Джисон озирался, прислушиваясь к несуществующим голосам, к шёпоту страха, который исходил от него самого. Не видя преграды, он перевалился через низкий диван — и резкий удар грудью о жёсткий край заставил его выдохнуть весь воздух. Надрывистый стон вырвался из груди, и вместе с ним — пена, мутная, с розоватым оттенком, окропившая ковёр. — Джулия, принеси галоперидол, — голос Юнхо, обычно спокойный, теперь дрожал от беспокойства. Он осторожно приблизился к Джисону, который, прижимаясь к холодной стене, уже не пытался встать. — Не подходи! — его голос сорвался на крик. — Кровь… они все мертвы!.. — слова вылетали, как задыхающиеся обрывки. — Отец… я должен… Он умер? Наступила тишина, такая тяжёлая, что казалось, промозглые стены вот-вот проломятся. И тогда из-за спины Чона раздался голос, которого Джисон боялся услышать больше всего на свете. — Да, — прорвалось сквозь подрагивающий писк. Пошатываясь, Минхо, бледный как полотно, склонился рядом. — Его больше нет. Губы Джисона сжались в болезненной гримасе, свернулись в беззвучную трубку, словно он пытался удержать крик, вырывающийся из самого нутра. Злость, отчаяние, неверие — всё смешалось в его взгляде, которым он умоляюще смотрел на Минхо, отрицая, мотая головой, отказываясь принимать чудовищную правду. В следующий миг он оттолкнул Ли с силой, которая, казалось, исходила не от него самого. Бегство стало единственным инстинктом. Он вырвался наружу — в сырую мёртвую улицу. Холодный воздух разорвал тело, ударил по обнажённым плечам жгучим потоком, словно пытаясь прошить его насквозь. Лишь мелкий снег спускался на тёмные волосы и плечи, укутывая в ледяной саван. Он оказался в узкой подворотне, где воздух казался ещё более сгущённым, а звуки — приглушёнными. Шаркая, словно обессиленный старик, он очерчивал след, тянущийся по мокрому асфальту. И за этим следом, за каждым его движением просачивались редкие алые капли крови, падая между трещинами. Колени задрожали — и Джисон рухнул, сгребая тонкие снежные слои под ногтями. Кричать больше не осталось сил. Горло осипло. Дар речи исчез. И вместо того чтобы пытаться встать, Хан, ведомый извращённой логикой, подполз к мусорным бакам. Каждый сантиметр движения причинял невыносимую боль, пока он не забрался в тесную, пропахшую гнилью щель между ними. Там, прислонившись к холодной, обшарпанной поверхности, он вдруг улыбнулся. Не той улыбкой, что освещает, а искажённой жуткой гримасой, натянутой на измученное лицо. И затем из неё вырвался смех. Хриплый, надрывный, пугающий смех человека, потерявшего рассудок. Звуки вырывались из его груди, ударяясь о железные мусорки и отражаясь в пустой улочке. Минхо, всё ещё застывший на месте, наблюдал. Не решался подойти, словно боясь потревожить. Его взгляд был прикован к фигуре Джисона, сжавшейся между баками, к его дрожащим плечам, к искажённому выражению. Он внимал. Молча, без единого звука. Его собственное сердце стучало где-то в горле, каждый удар отдавался агонией. Он злился на себя, на свою слабость, на своё молчание, но слова застревали, скованные невыносимым грузом вины и ужаса. Он мог лишь стоять и наблюдать, как человек, которого он, возможно, любил, медленно погружался в бездну, оставляя за собой лишь кровавый след и жуткий надрывный смех. И только ему суждено остаться теперь в голове из всех прекрасных эмоций этого мира. Джисон, затаив дыхание, ловил мелкие снежинки, каждую из которых растирал на кончиках пальцев, ощущая, как мучительная всепоглощающая радость захватывает его целиком. Он замер, обхватив колени ладонями, словно пытаясь удержать мимолётный миг абсолютного счастья. Но внезапно на его лице пролегла тень, черты заострились, и кожа, ещё мгновение назад озарённая светом, стала болезненно бледной. Что-то в этом порыве чистой детской радости обернулось для него нестерпимой болью, словно он коснулся чего-то хрупкого и прекрасного, что тут же начало таять, оставляя после себя лишь горечь и отчётливый смрад от помоек. Минхо сделал шаг. Неуверенно, словно ступая по тонкому льду. Затем второй. Третий. Каждый шаг отдавался в его груди глухим ударом, наполненным смесью страха, вины и отчаянной решимости. Он не сводил глаз с Джисона, чьи безумные смешки всё ещё пробивали до мурашек. И так, шаг за шагом, он приближался, пока не оказался сидящим рядом. На жёстком мокром асфальте, в непосредственной близости. Руки Минхо дрожали, когда он взял шерстяной плед, который, казалось, всегда был рядом. Он осторожно, почти благоговейно, накинул его на плечи Хана, пытаясь укрыть от холода, от ветра, что, казалось, пробирал до костей. Смешно. Смешной безнадёжный жест. Он не мог укрыть от боли, не мог заглушить рокот, не мог вернуть утраченное. Минхо смотрел перед собой, в пустоту, которая казалась такой же бездонной, как помутневшие глаза Джисона. Его взгляд был напряжён, сосредоточен, но в то же время в нём читалось полное опустошение. Он всматривался вперёд, но видел лишь отражение собственного бессилия. Они были рядом, но их разделяла пропасть, которую не могли переступить ни слова, ни идиотские одолжения и симпатии. Сидели и молчали. Каждый смотрел куда-то в свою сторону, пока снег засыпал головы. Может быть, достаточно того, что они просто вместе? Хотя бы физически. А большего и не надо, ведь слова как никогда излишни. Лучше помолчать. — Джисон-а… — Не надо, — в глазах Хана застыли слёзы. — Просто заткнись. Что ж, первая попытка прервать немую сцену окончилась ебейшим провалом. — Лучше бы ты в очередной раз сбежал. Честное слово. — Джисон-а… — Минхо не сдавался, потянул его на себя, наплевав на любое сопротивление. — Не прикасайся ко мне! Мразь! И даже если бы сейчас у Хана под рукой оказался острый нож, готовый вонзиться в плоть, Ли, возможно, с радостью позволил бы ему это. В этот момент его собственная жизнь казалась ничтожной перед лицом чужого страдания. Он прижал Джисона к своей груди, почти слившись с ним в объятии. Его руки, сильные и дёргающиеся, скользнули под края шерстяного пледа, обвивая талию Хана, словно пытаясь удержать от полного распада. Подбородком он прижался к макушке, ощущая под губами холодную липкую снежную корочку, которая таяла от его тепла, будто последние отголоски здравомыслия. Несмотря на всю колкость, на брань, что вырывалась из него в виде оскорблений, он ответил. Не словами, а движением. Его руки, ещё недавно сжимавшие снег и щебень, теперь впились в крепкие бицепсы Минхо. — Я хочу забыть… пожалуйста, спаси меня, — словно вопль, последний, надрывистый. И Ли сжимался, отгоняя извращённую навязчивость. — Правда? — вытянулся Джисон. Нижняя губа дрожала, подбородок сморщился, а на лице замерзала одиночная слеза под испуганным янтарным глазом. — Тогда завяжи узелок. Такой, чтобы… чтобы рассудок больше не кричал. — От напористого поцелуя Минхо задохнулся, отдавая волю хриплому вымученному стону. — Я хочу, чтобы он заткнулся, — практически неуловимый шёпот расколол разгорячённый воздух у его припухших скул, задница вросла в асфальт, тело не сопротивлялось, слушало так, чтобы запомнить обжигающее, очень страшное и невыносимое отчаяние напротив; навсегда — значит навечно, пока последняя форма жизни не начнёт содрогаться, когда переродиться больше невозможно. — Хочу, чтобы он сломал мне шею. Вот так… — Хан склонил голову, а затем залез к нему на колени, присваивая себе каждый участок кожи, там, где ещё иссохшие губы не успели коснуться. — Ты такой бессовестный, Йа. Меня даже блевать тянет. — У меня был шанс… я не должен был этого допустить, — проморгался Минхо, вот только глаза всё равно становились мокрыми. — Я знал, но ничего, сука, не сделал. Эта зависимость… Мне настолько, блядь, дурно, что я просто хочу исчезнуть, бельчонок. — Лоб покрылся испариной даже на холоде, и Ли начал дрожать, жадно хватая холодный воздух, от которого, казалось, бронхи затвердевали, рассыпались на мелкие хрящевые фрагменты и вонзались прямо в рёбра с ноющей болью. — Посмотри на меня. Хватит, — улыбнулся Джисон, обхватывая его щёки. — Не надо так надрываться. Главное — сейчас ты здесь. Остальное неважно. Снова робкий неуверенный поцелуй опалил губы Минхо. Затем ещё раз. И ещё. Не позволяя разжать собственные бёдра, Хан прихватил его запястье, вжимаясь в помойку. — Этот кошмар должен закончиться. Хотя бы на несколько секунд, — шептал Джисон в короткой передышке, пока ладони сдавливали талию, срывая вымученный стон. — Будет больно. — Я больше ничего не боюсь. И как будто мы собрались просто заняться сексом? — Нет. С внезапным запалом Минхо подхватил Хана за ягодицы, поднимаясь. Занёс прямо за контейнеры, где невыносимый до рвоты запах отходов ударял в нос, на что лишь он усмехнулся. Из страха пустоты сзади Джисон рефлекторно ухватился за плечи Ли, пока поясница не упёрлась в тупой угол. Остановиться? Нет. Теперь остаётся умереть в безысходной страсти, здесь, на отшибе, подальше от всех ужасов этого города. От самой смерти. Минхо почему-то рассмеялся прямо в поцелуй, и Хан вспыхнул, мурашки пробежали по его телу, пока кровавые, отбитые пальцы блуждали по животу, тянулись вдоль позвоночника и сдавливали бедро. Хан разозлился, застонал практически криком, но язык был скручен, а губы горели от невыносимой грубой ласки. Хан хотел ответить. Ответил, смыкая руки на шее Минхо. Поцеловал глубоко. Долго. Зловонный запах заполнил ноздри, растёкся по лёгким до рвотного позыва, но если не сейчас, то больше никогда. — Я буду трахать тебя, пока ты не сможешь забыть. Пока я не забуду. — Ли развернул его, с грохотом вынуждая вцепиться в края приоткрытого мусорного контейнера. — Я никогда не смогу. Постарайся, пожалуйста, — всхлипнул Джисон. — Я больше не хочу никого слышать. Они говорят, шепчутся со мной. Пожалуйста, прекрати это. Дыхание стало шумным. Выдержки больше не осталось, и Минхо припал к изгибу шеи сзади, закручивая непослушные пряди волос Хана между пальцами. Минхо кипел, возбуждение росло пропорционально злости на самого себя. Не сберёг. Не защитил. И, оставляя едва ощутимый поцелуй под карамельным загривком, Ли вгрызся в кожу, пробивая сквозь вопль блаженный вскрик. — Раздвинь ноги. — Даёшь мне выбор, серьёзно? Сломай наконец-то клетку и больше ничего не спрашивай, — Джисон не соображал, не пытался сфокусироваться, он просто… просто отдавался? — Я надеялся, что всё не начнётся вот так. Ошибка на ошибке, твою мать. — Всё, наоборот, заканчивается, мой милый Йа, — проскулил Хан, когда тело нагнули под прямым углом, и он совершенно не строптиво, податливо выгнулся, позволяя приспустить штаны. — Похоже на то. Но это не значит, что я не выполню просьбу, — склонился Минхо над ухом Джисона, — поэтому не думай ни о чём и просто стой. Он резко развёл ноги Хана шире, подхватывая за живот. Собственные ягодицы обдало холодом — и тут же в области паха стало слишком тепло и болезненно. Узко. И непривычно. Бёдра закостенели, и Минхо прорычал, поджав ноги. Гематомы невыносимо зудели, растекаясь пронизывающей хваткой по всему телу. — Сука… — Джисон прикрыл ладонью рот, пальцы сжались вокруг контейнера. С небольшой заминкой он осознал, что происходит, когда начало жечь прямо под пахом — очень неприятно и одновременно ошеломляюще, настолько, что мысли просели, а сознание утонуло в прохладной патоке. От столь сильных чувств стало страшно, когда очередной грубый толчок внутри вынудил Хана вскрикнуть, и, вместо того чтобы отстраниться, он лишь прижался назад, к груди Минхо. — Громче, — и, обхватив Джисона под рёбрами, Ли прижался в ответ, трахал надрывисто, с ощутимым давлением в пояснице. — Я… — осёкся Хан в попытке подобрать слова, пока Минхо тянуло желанием извиняться. — Просто делай то, что нужно. Ты обещал. И приносит мне это удовольствие или нет — совершенно неважно. Главное, что это ты, — подавился Джисон, потому что темп вырос, и всё занемело, отказалось функционировать. — Я ничего не слышу, — всхлипнул он, отклонив голову прямо на плечо к Ли, — зато чувствую тебя. Это успокаивает. Заставляет забыть… — Хорошо, бельчонок, — Минхо опустил руки Джисона прямо на контейнер, вынуждая обхватить. — Тогда держись крепко. Я больше не буду сдерживаться. Если это поможет забыть. Он не дал молчанию затянуться, тут же выбивая глухой крик из Хана. Колёсики под контейнером начали скрипеть, катаясь то вперёд, то назад. Ритмично. Джисон покрылся мурашками, когда снег начал таять на разгорячённой коже, а шею захватили иссохшие губы Ли. Зрачки сместились на его руки, накрывающие сверху ладони. Красивые, хотя и изувеченные. Джисон улыбнулся сквозь слёзы. Простонал. Закричал под напором сзади. Член внутри оказался действительно толстым, из-за чего все ощущения пробивали только сильнее. Сдувая непослушные волосы, Минхо вдруг вспыхнул. Больше ничего не останется, за исключением изуродованной психики и багряных следов на шее и ниже её. Хватает ровно секунды, чтобы Ли начал нервничать. И сбавлять пыл. — Нет! — Джисон жёстко перехватил его запястье, а второй рукой вынудил сдавить себя за ягодицы, и Минхо немного завалился на него сверху. — У тебя больше нет выбора. Иначе я подойду ближе. Клетки больше нет. Она сломалась, Йа. — Я и не хотел, — нагло соврал Ли, — зачем мне останавливаться? — утешил напрягшегося Джисона томным голосом. — Я наконец-то делаю тебя своим. И никто этого не изменит. Клеймо навечно, смекаешь? — последние толчки оказались самыми грубыми, и Хан, вытянувшись, стал кончать прямо себе под ноги, пока внутри всё кипело и растекалось. Минхо кончил внутрь, пропихивая член до основания в Джисона. Он держал его, трясущегося, и целовал в мочку уха, пока совсем не стало зябко и… холодно.****
Скрип. Едва уловимый. И затхлый воздух ударяет в ноздри Хёнджину. Всё на своих местах: побитая посуда, вздёрнутые пыльные занавески и в целом неизменный беспорядок. Дом превратился в руины — прекрасные, с отголосками приятных воспоминаний на каждом осколке фарфора и стекла, смятых простынях, открытой бутылке вина в углу кухни, на дне которой плавал размокший окурок. Ватные ноги понесли вперёд, руки потянулись к валяющейся под кроватью пачке сигарет, но кожа вдруг вздрогнула — пальцы Хвана нависли сверху. Ненавязчивый шум обложил уши, и Хёнджин приземлился на кровать спиной, вонзаясь глазами в натяжной потолок. Звуки с улицы стали чужеродными, болезненно пугающими. Чужие эмоции стали совершенно бессмысленными, и, лишь бы не слышать их, Хван схватился за волосы, прогибаясь в позвоночнике под тяжестью глубокого вдоха. Непривычная духота, жар, обдававший тело, вынудил срывать с себя одежду, пока Хёнджин не остался голым. Босые ноги коснулись гладкого холодного паркета и снова закрутили в движении. Не включая свет, Хван зашёл в ванную комнату, остановившись перед раковиной. Ладонь коснулась шеи, там, где расцветала голова дьявола. Вдруг воздуха стало катастрофически мало, лёгкие сжимались, и Хёнджин натужно прокричал на полном выдохе, ударяя кулаком в зеркало. Резкий трескучий звук — и поверхность, отражавшая в темноте его искажённое лицо, разлетелась на мерцающие осколки. Острые края стекла ворвались в податливую плоть ладони, впиваясь между костяшками пальцев. Горячая вязкая кровь хлынула вдоль фаланг, заливая мрамор. Повторный удар. Более сильный. Уверенный. И снова. И снова. Пока пальцы не сжались вокруг рамы зеркала до дрожи. Стёртые в мясо кулаки пытались раздавить, стереть и уничтожить то, что пожирало изнутри, но Хёнджин лишь приглушённо взвыл. Схватив наждачку, Хван приложил её к изгибу шеи под ухом, куда тянулись тонкие, едва заметные линии татуировки. Сперва медленные, поступательные движения превратились в грубые остервенелые рывки, пока чернила не смешались с кровью, расползаясь багровыми разводами, а голова не закружилась. Жжение под кожей переросло в острую пульсирующую боль. Хёнджин пошатнулся, схватившись за края раковины. Стало страшно, и всё, на что сейчас был способен Хван — судорожно перебирая пальцами по экрану смартфона, осуществить экстренный звонок. Томительные гудки продлились достаточно долго, прежде чем по ту сторону вызова установилась тишина и ещё более тихое, волнительное дыхание. — Я нашёл его. Мама, — голос Хёнджина непривычно дрожал, весь страстный запал исчерпал себя, оставляя после лишь животный страх, — мама, ты меня слышишь? Я нашёл его. Тебе больше не нужно плакать. Я верну его домой. — Что бы ни случилось, я горжусь тобой, — строгий отчуждённый голос вызывал трепет, быструю, приятную волну мурашек по спине и бёдрам. — Возвращайся, иначе я придушу тебя собственными руками. — Мама, — усмехнулся Хван, — я не могу. Мама, кажется, я влюбился, — больше ни на что не хватало сил, и, опрокинувшись назад, Хёнджин сполз по стиральной машине. — Какой он? — Даже так, — Хёнджин прикрыл глаза, расплываясь в улыбке. — Маленький придурок. Конечно, я знаю, что тебя больше привлекают мужчины. Хотя про случай в прачечной я… — М-а-а-а-м, — вспыхнул Хван, — ладно. Он белокурый, у него светлые волосы, сожжённые на кончиках так, словно прожигающие пшеничное поле лучи солнца, как в Канзасе, помнишь? — Конечно, — в ушах раздался женский смех. — Однажды с твоим отцом мы застряли там посреди трассы и устроили незапланированное свидание. — Руки… руки иссечены шрамами, словно на них распускаются цветы. Хотя и достаточно извращённые, но мне нравится. Нравится, слышишь? — Хёнджин задохнулся, прижал ладонью стёртую в кровь шею и застонал. — А глаза… они смотрят на тебя так, что хочется сгореть от стыда. Как они вообще могли повестись на такое недоразумение? Как мне вообще хватило совести изводить его? — Разве я тебе не говорила, что ты никогда не умеешь останавливаться? Даже играя в казино без единого цента в кармане, ты предпочитал без задних мыслей ввязаться в дерьмо. Сколько раз мне приходилось расплачиваться за тебя по счетам? — аккуратно, но уверенно женщина поддерживала расслабляющий диалог, хотя её стать проскальзывала даже в голосе, давила на Хвана так, что попросту хотелось заткнуться и слушать любые критические причитания в назидание. — Мне кажется, что из-за этого я и поседела раньше, чем на моём лбу появилась первая морщина. — Слух обострился, когда звук тлеющего пепла стал доноситься через динамик. Она знала. Этот неутолимый амбициозный голод — и сила, и одновременно жалкая слабость. Такой же, как и его отец. Но она не возражала, не было ни тени осуждения. Она просто слушала, подначивала, подогревала своим пониманием. И она же боялась. А вдруг больше не увидит? — Я заставил его мучиться. Заставил сердце забиться вновь — и сам же его остановил. — Глаза закрылись, слёзы смешались с кровью в нежный аквамарин на ключицах. — Мне так плохо, мама. Я впервые чувствую себя беспомощным. Меня сожрали, выплюнули и снова проглотили. — Что ты хочешь сказать? — женщина не спешила, давала время подумать, выражая своё присутствие рядом периодическими томными вздохами. — Я уверен. Это не он убил отца. Он пытался… защитить? А я лишь использовал… Чёрт, чёрт, чёрт! — Хёнджин ударился несколько раз затылком о стиральную машину. — Тогда почему ты сидишь и пускаешь сопли? — отрезала госпожа Хван. — Приведи себя в порядок и действуй. Не заставляй разочаровываться в тебе. Ты мой сын. — Что я могу… — С каких пор ты превратился в труса? — интонация сменилась, презирающий, надменный тон всколыхнул Хвана, вынудив застыть, прекратить дышать и моргать, из-за чего под глазами скапливалась влага. — Затаившись, словно зверь, не медли — разорви. Заставь ползать в ногах и испражняться, прежде чем произнесёшь слово. — Хёнджин слышал этот надрывающийся в хрипоте голос, бескомпромиссную отчуждённость в человеке, который до недавнего времени просил остепениться, не вмешиваться, просто оставаться на месте, однако материнские инстинкты оказались превыше всех идеалов совести. — Хватит сдерживаться, Сэми. Раздави. И спаси то, что любо. Вместе навсегда. — Вместе навсегда. Я уже успел забыть, какой жестокой ты бываешь в гневе, мам. — Тихий истерический припадок превратился в смех. Хван жмурился от боли, но улыбался, убирая пальцы с шеи. — Клянусь, у меня по спине пробежал такой холодок, что мне кажется, я сейчас схожу под себя. — Хёнджин посмотрел на окровавленные кулаки, поднёс их к губам и вдохнул так, что мышцы, кажется, заскрипели в рёбрах, но стало вдруг хорошо, приятно, словно приступ эйфории от передоза, за которым последует лишь боль и страх. — Разве мы когда-то были хорошими? — удивилась женщина. — Помни, кто ты есть. — Да. Я твой сын. И того, кто навсегда останется феей в наших сердцах. Хёнджин поднялся, снова навис над раковиной и, разводя пальцы, провёл кровавую дорожку вдоль лица. — Я обещаю тебе. Они заплатят за свои преступления. Заплатят за то, что попытались у меня отнять. — Это правда, что победа для него не самое главное? — Его фанатичная одержимость быть в центре внимания совращает, мам. — Телефон лежал на краю раковины, пока Хван старательно обматывал бинтами кулаки и шею. — Ты обязательно это увидишь. Сперва, кажется, это пугает, но потом… потом тебе хочется играть вместе с ним до самого конца. — Бери всё, что тебе нужно, и возвращайся скорее. До встречи. — Together forever. — You too. Смартфон с грохотом соприкоснулся с плиткой. Саднящие ощущения на шее, на кулаках и запястьях окрыляли. В детстве Хван до ужаса боялся боли. Но со временем регулярные драки в подворотнях Города Грехов превратились в обычай. Традицию, в которой всё внутри разбивалось в конвульсиях. Ему говорили, что у него нет чувств. Но теперь, зная правду, с банальной уверенностью можно говорить: жалость — это привилегия. И ещё не нашёлся тот, кто сможет её заслужить. За всё так или иначе приходится платить. По крайней мере, притворяться добродетелью больше не имеет смысла. Хёнджин коснулся фоторамки, улыбаясь жизнерадостным лицам на семейной фотографии, и, скрутив её, сдвинул вдоль тонкой вырезки на полке. Книжный стеллаж разъехался, лампочки вспыхнули в крохотном помещении, освещая тайник. Неудивительно, как Спригган не заметил подвоха, ведь был одержим совершенно иным. И, в отличие от других комнат, здесь Хван постарался поддержать чистоту и порядок. Едва уловимый хищный блеск на оружейных стволах, холодящий металл, казался единственным, что могло вызвать хоть какое-то физическое восприятие, и это было странно — приятная пульсирующая колика, словно предвкушение, вгрызалась под самые сухожилия, а в ноги ударили судороги. Витрины, за которыми законы бытия истончались до шёпота, были забиты изысками чёрного рынка — шедеврами, созданными на грани гениальности и порока. Их блеск, отражаясь от хрустальной поверхности стёкол, разливался по комнате призрачными всполохами, мерцая, как глаза загнанного зверя. Дрожащей, но уверенной рукой Хёнджин коснулся старого пыльного граммофона, свидетеля забытых страстей. С лёгким скрипом он завёл пластинку, и из динамиков хлынул джаз — дикий, неистовый, сплетающийся из минорных нот и синкопированных ритмов. Мелодия обволакивала, проникала в самые глубины сознания, растворяя остатки контроля. Хёнджин откинулся назад, падая в массивное крутящееся кресло, которое казалось ему личным троном. Теперь ничто не могло его сдержать. Он был готов утонуть в звуках саксофона, позволив безумию, которое всегда таилось на дне его души, вырваться на свободу, окрашивая мир в самые дикие и завораживающие цвета пляшущих призрачных бликов на стенах. — Едят ли кошки мошек… едят ли кошки мошек?.. Хёнджин хмыкнул, подрываясь с места. Витрины медленно поднялись, и пальцы потянулись к оружию. Найденная под ножкой стола невзрачная самокрутка оказалась зажатой между зубами. Дурь в чистом виде. Помнится, как долго Хван пытался научиться у местных пацанов нужной граммовке. Так, чтобы получить кайф, но при этом не откинуться в кому от передоза. Так, чтобы блуждать по краю блаженной эйфории, сохраняя тонувшую в мерцаниях картинку реальности. Рассудка. Самое главное в такой момент — постараться как можно дольше избегать появления дома, пока всё не выветрится, иначе пришлось бы схлопотать по шее. Давно забытый яд снова пошёл по венам. Хёнджин улыбнулся похотливо, как будто измывается над кем-то между своими бёдрами, укоризненно поглядывая. — Разве мошки не страшнее? Щелчок. Снятый предохранитель эхом разошёлся по тайнику. — Что ж, проверим. Полумрак квартиры озарился алой дымкой. Казалось, тревога должна разорвать изнутри, но Хёнджин с ухмылкой поджал губы. Помутившийся рассудок, распадающийся на цветную мозаику под джазовые аккомпанементы, снова стал целостным. Сладкий цитрусовый запах заполонил комнату, и дышать становилось невыносимо. Стремительно развернувшись, Хван спустил курок, и оглушительный выстрел разлетелся по квартире и так же быстро сменился гулкой тишиной. — Страшнее. Жадные до человеческой плоти, вместе они сжирают до костей. — И Уджина совершенно не беспокоил тот факт, что дыра зияла практически над макушкой. — Смелости тебе не занимать. — А как иначе, Хван-младший? — тихий смех пробрал до мурашек. — Так, значит, миссис Хван с самого начала участвовала во всех авантюрах. А я ведь предупреждал её, чтобы она забрала сына и не вмешивалась. Даже ради этого пришлось тащиться в Штаты. Хёнджина затрясло. Снова раздались выстрелы. Фальцетный крик превратился в невыносимый хаос и без того жуткой беспорядочной квартирной инсталляции. И ни одного попадания. Зато дуло теперь упиралось прямо в лоб Фокуснику. Он стоял, смотрел с интересом на Хвана. С интересом настолько сильным, что до дрожи хотелось знать, какое решение он примет следующим. Способен ли сам плести нити, держать их и, в случае ненадобности, разрезать. — Что ты сделал… — Абсолютное ничего, Хван-младший. — Уджин медленно обхватил пальцами пистолет, сводя все усилия Хёнджина. — Выпил. Сыграл в техас. И просто поговорил. И знаешь, мы пришли к пониманию. — Что я должен продырявить тебе башку? — Ты, конечно, сделаешь это. Но чуточку попозже. — Опустив окончательно пистолет, Ким с жадностью оглядел собранную коллекцию, пребывая в искреннем восхищении. — Так вот где всё это время он её хранил. Фея всегда умела скрывать истину за ложью. — Если тебе больше нечего сказать, то убирайся из моего дома. — Феликс. Я ведь говорил, что такой же доброволец, — Уджин бродил по комнате, внимательно разглядывал каждую деталь, гравировку вдоль оружейных стволов, пока в поле зрения не попал граммофон, и с каким-то детским восторгом Ким склонился, прислушиваясь к трению давно закончившейся пластинки. — Мне невыносимо смотреть на то, как он медленно уходит от нас. Зачем? Чего он хочет добиться? Эти вопросы я задаю себе каждый раз, когда вижу его смертельно красивый взгляд, который так и не смог разгадать, — хмыкнув, Фокусник выхватил со стойки первое понравившееся оружие и прицелился куда-то в воздух. — Но теперь, когда я увидел, что что-то там, внутри, снова начало биться, я вдруг осознал: зияющая пустота одиночества оказалась блефом. Хёнджин напрягся. Смысл каждого слова ускользал, но, по существу, откладывался на подкорках. — И даже после всего случившегося он не перестал ценить. Он не перестал любить, ревностно оберегая то, что навсегда кажется утерянным. — Мой отец… Он ведь не убивал его, так? Отвечай, сука! — проголосил Хван и, срываясь, накинулся на Фокусника с кулаками. Всего одна ошибка, и Хёнджин ощутил колкое чувство за шеей, такое, словно игла вонзилась в позвоночник. — Я позволил ему считать себя одураченным. Иначе какой во всём смысл, когда «обратная сторона Рая» наконец-то являет себя такой, какой и была изначально задумана? — Уджин нагнулся перед свалившимся на колени Хваном, вынимая пронзивший ему спину дротик. — Любовь — ужасный недостаток. И она снова сделала его невыносимо слабым. Однако теперь я смогу всё исправить. Спасибо тебе, Хван-младший, как и говорил: игра наконец-то начала иметь свою цену, — медленно, но болезненно Ким провёл пальцами по лицу теряющего сознание Хёнджина, сжимая челюсть. — Всего лишь навсего крохотная ошибка — и что с того? Правильно: выбор. Его придётся сделать.****
Тихое шипение плавящегося воска, словно раскалённый металл, разъедало мозг. Тяжесть внутри мозжила так, что грудь казалась стянутой стальными обручами. Память — единственное, что осталось, когда всё остальное было отнято. Знание, что смерть, которую Хан так долго ощущал на пороге, теперь стала реальностью, парадоксально давало ему странную горькую свободу. В этом одиноком, тускло освещённом зале прощаний, где гробовая крышка была закрыта над истерзанными останками отца, Джисон сидел скорчившись, опиёршись ладонями в холодный пол. Его взгляд, словно прикованный, устремился вниз, под стол, подальше от опалённой фотографии в рамке, которая, казалось, смеялась над ним своим призрачным светом. Это всё, что смогло уцелеть. Больше ничего не осталось. Запах ладана, густой и удушливый, заполнял лёгкие, смешиваясь с терпкой горечью. Белые розы — их лепестки шелестели от какого-то невидимого воющего ветра, просачивающегося сквозь самые тонкие щели в стенах, разнося с собой певчее эхо. Каждый шорох становился напоминанием: что-то кончается, как и несгибаемость Джисона. В затылке пульсировало. Он медленно прикрыл глаза, выдавливая беззвучно слезинки, хлынувшие тоненькой дорожкой из-под век, последние, которые остались напоследок, и опустил голову, ощущая лбом мелкие трещины на деревянном полу. Плечи дрожали и в конце концов сжались от тихого скулёжа. Это не вседозволенность. Это ничто. Когда теряешь, становишься свободным, так? Тогда почему так больно? Второй поклон. Третий. Джисон поднялся, хватаясь за портрет. Крепко сжал его у самого сердца и… упал на колени, наплевав на все травмы. Они больше не ныли. Слабая тень легла ему на спину. Не шевелилась. Разве Феликс смеет? Спригган осторожно прошёл внутрь, облачённый в траурный ханбок. Вышитые на нём ликорисы чёрной филигранной нитью тянулись на подоле, словно прорастая из-под земли. Волосы его вдруг потускнели, утратили былой белокурый блеск, из макушки небрежно пробивались тёмные корни. Феликс склонился сзади, приобнял, зарываясь носом в шею Джисона, там, где оставалось теперь знакомое присутствие с красивыми бордовыми штампами. — Please… know that, — дрожащий хриплый голос опалил Хана, стало вдруг чуточку легче. — I'm here for you. I died with you, Hannie. Хватка рук ослабла, и Джисон упустил отцовский портрет. Он обхватил ладони Феликса, сворачиваясь над ними сильнее. — Забери меня, пожалуйста, отсюда. Я хочу домой, — перебирая его пальцы, он замер с поджатыми губами. — Здесь так… холодно… страшно… Украдкой Феликс взглянул на близнеца, стоявшего в тени зала. Японец учтиво поклонился. Лицо по-прежнему скрывалось за кожаной эластичной маской, и если присмотреться, то шрам вдоль брови не был исключением. Мелкие зубчики тянулись из-под её краёв, прямо от уголков губ. Страшно представить, через что прошёл этот молодой человек, прежде чем стать телохранителем Бана. Однако что-то в его взгляде переменилось. Феликс видел едва уловимое сочувствие. Заинтересованность. Желание в любой момент броситься на помощь. Инстинкт, порождённый обязанностями, или нечто большее? — Подготовь машину. Скажи всем, что сегодня мраморный особняк ни в ком не нуждается. — Спригган помог Джисону подняться, придерживая за талию. — Мы едем домой. — Нельзя быть таким беспечным, господин, — Тхуан немного насупился; на лице проступала толика страха, морщины над переносицей дёргались, и мужчина, бывший до этого всегда спокойным, вдруг перестал быть таковым. — Охота началась. Если сейчас… — Вздумал поучать? — Я лишь… — Тхуа-ан, — протянул Феликс, — напомни, пожалуйста, кто я? Только вслух. — Хозяин Бафомета… — Что должны делать его слуги? — Исполнять волю… — Ну так почему ты до сих пор стоишь? Опешив, дворецкий переступил с ноги на ногу. Он пытался сказать что-то ещё, но язык заплетался. Мужчина, явно раздосадованный, покачал головой и вышел так, словно впервые проявил скрытую агрессию, с грохотом отворив двери прощальной комнаты. — Теперь всё будет хорошо, Джисон-а. Держись. Вот так, — Хан крепко обхватил запястье Сприггана, с завидным трудом перебираясь шаркающей походкой. Поясница всё ещё болела, сзади саднило, напоминая о самой извращённой близости. — Ф-феликс, — неуверенно выговорил Джисон, — они ведь поплатятся за это? — и тут же робкий голос сорвался на безудержную истерику: — Я даже не смог поцеловать его в последний раз… обнять… Ничего не осталось. Как будто я ползал там, на карачках, и лично собирал его по частям… словно разорванную на лоскуты ткань, сшивал, чтобы появилось хотя бы минимальное очертание лица. — Я позволю тебе выпустить пулю лично, но сейчас… — замялся Феликс, как будто сказанное окончательно изменит всё настоящее и разверзнет недалёкое будущее, — сейчас надо подождать. Ты слишком слаб, поэтому… я хочу, чтобы ты уехал из Сеула. Из Кореи. Туда, где тебя не смогут достать. Где ты сможешь подготовиться. — Зачем? Почему ты снова отталкиваешь меня?! После всего, что произошло! — Нет-нет, Ханни… — ответственность давила, Спригган нервничал, готовый упасть в ноги, умолять; слабость вдруг стала его оружием. — Я хочу защитить тебя. Пожалуйста, верь мне. Верь хотя бы ты. — Для чего? Я никогда не… — Я знаю, но не время показывать свою маленькую и столь очаровательную храбрость. — Обняв, Феликс сжался вокруг Джисона, словно кокон, медленно обволакивающий ещё совсем юную и слабую бабочку. — Ты поедешь в Италию. В Милан. Я уже обо всём позаботился, часть моего состояния будет передана тебе по прилёте. — Ты слышишь себя? — А ты, блядь, умеешь мыслить рационально? — не выдержал Ли. — Тебя убьют! Ты никому не нужный свидетель. Покажешься — и всё! Больше повторять не буду. Завтра же улетишь. Позволь мне хоть что-то сделать правильно. По совести. Я больше не вынесу потери любимого мне человека, — выдохнув, Феликс склонил голову и замер. — Лети в Милан. И жди меня там. Помни, несмотря на то что произойдёт… что бы ни случилось… я обязательно приеду к тебе и мы вместе обрушим небоскрёбы этого города на головы тех, кто решил, что может вечно избегать справедливости. — И что, я поеду туда один? Да мой итальянский хуже, чем у крепостного свинопаса времён Сардинии. — Нет. Тхуан поедет вместе с тобой. Мы уже обо всём договорились, и… — Спригган посмотрел на японца, всё ещё стоявшего покорно у двери в ожидании приказа. — Он тоже. Пожалуйста, Ханни! — воскликнул Феликс так, что стенки задребезжали. — Я больше не хочу облачаться в чёрное. Только не на твои похороны. Хватит! — Отвези. Меня. Домой. Меня сейчас вырвет, — отрезал Джисон, пошатываясь. — Это всё вы. Со своей местью. Что вы сделали со мной… Но я не виню, правда. Ошибка лишь в том, что я дал выставить себя дураком, — Хан сильнее упёрся в запястья Феликса, продвигаясь к выходу. Действие лекарственных препаратов давало о себе знать в пылу сумасшедшей истощённости организма. — Можешь кричать на меня. Бить. Разрешаю. Только выполни мою просьбу. — Заткнись. Пожалуйста, заткнись, Феликс, — голову снова заполонили голоса, стоны, кровь, и грудная клетка Джисона поднималась так часто, что в какой-то момент она просто не опускалась — не хватало воздуха. — Ханни? — перепуганный, Ли подхватил Хана за подмышки. Джисон в отчаянии схватился за голову, пытаясь удержать ускользающую реальность. Комната плыла перед глазами, превращаясь в два нечётких изображения, а в ушах разрывался оглушительный гул. Он отстранил руку Феликса, чувствуя, как холодный ужас сковывает его внутри. Его взгляд лихорадочно метался по комнате, пока не остановился на японце, чьё лицо было непроницаемой маской ледяного безразличия. Внезапный лязг металла и жуткий хруст разрываемой плоти пронзили Джисона, вызвав волну первобытной паники. Он оступился, и за его спиной с оглушительным звоном разбилась ваза с поминальными цветами. Осколки, словно заострённые лезвия, разлетелись по полу, а вода, подобно крови, медленно растекалась, окрашивая всё вокруг в зловещие тона. Джисон вскрикнул, судорожно прижимая пальцы ко рту, чувствуя, как мир рушится вокруг него. Скорбь и отчаяние захлестнули его, оставляя лишь пустоту и боль. — Держите его. Ниндзя сдвинулся с места, обнажая шприц. — Господин Стефано предупреждал. Не послушали. И пока Феликс крепко обнимал бьющегося в ужасе Джисона, японец медленно вводил препарат. Тело обмякло на руках Сприггана без дальнейшего сопротивления. — Благодарю, Акира-сан. — От столь прямолинейного обращения парень стушевался. — Простите меня. Я не справился. Хозяин разочарован во мне, поэтому я здесь. — Мне плевать на ваши честь, совесть и моральные устои, — отойдя в сторону, Феликс позволил поднять Хана. — Формальности сидят уже в печёнках. — Как скажете, — голос непривычно дрожал, и Акира, чтобы справиться с самообладанием, прикрыл глаза, а пальцы впились под кожу Джисона. — Милостивый сэнгоку просил передать, что желает найти с вами встречу. Он ожидает вас. Дома. — Это понятие стало теперь настолько расплывчатым, что трудно сказать, где он. Дом. — У вас. Дома, — отчеканил Акира и практически невесомо положил Хана на заднее сиденье автомобиля. — Позволите задать вопрос, Феликс-сан? — Ты его уже задал, Акира. Наверное, ты хочешь узнать, можно ли задать ещё один? — по-хищному улыбнулся Спригган, улавливая очередной приступ замешательства на лице ниндзя. — Что ж. Да. Вы ведь делаете это нарочно? — Извини? — Для нас, ниндзя, наблюдательность — больше чем зрение. Это проницательность, — Акира неспешно вёл машину, пока Феликс, сгорбившись над Ханом, поглаживал того по макушке. — Так можно замечать шансы, которые другие не способны разглядеть. Мы чувствуем опасность там, где другие не чувствуют. Видим истину там, где другие предпочтут удовлетвориться пустыми заверениями. И всё благодаря наблюдательности. — И что же она подсказывает тебе? — Спригган поцеловал Джисона, оставляя мокрый след на щеке, и, вжавшись лопатками в кресло, сосредоточился на чересчур эмоциональном взгляде близнеца. — Когда смотрю на вас, Феликс-сан, становится неспокойно, потому что осознаёшь то, что сделали с вами. Это жестоко. И мне хочется кричать. — Бан Чан прав. Ты стал слишком фривольным. — Сердце безостановочно колотилось, и Феликс, чтобы унять рвущееся чувство, зажал грудь ладонью. — Что ты увидел ещё? — но слова также рвались сами: он хотел услышать то, что окончательно разорвёт его изнутри — от осознания, что игра больше ничего не стоит. Кто-то должен сказать «стоп», хотя бы самый посторонний человек, коим являлся Акира. — Страх. Жалость. Беспомощность. Вы боитесь так же, как тогда, когда милостивый сэнгоку впервые удостоил вас своим присутствием. — По счастливой ли случайности, но близнецы росли с Бан Чаном, вместе учились и слышали все его рассуждения вслух, не смея вмешиваться. Однако один всё-таки перестал молчать. — Боитесь потерять то, что когда-то утратили, казалось, навсегда. Поэтому вы столь беспомощны и жестоки. Ко всем. Никакого удовольствия это не приносит, однако вы предпочли остаться одиноким во благо остальным. Феликс легонько сжал волосы Джисона, сглотнув. Дальнейшая поездка превратилась в ужасно томительное издевательство. Никто больше не верит. Игра окончена. Спригган заплакал, пытаясь отвернуться, что не осталось без внимания Акиры. Он любезно протянул носовой платок с вышитыми на нём аистами и… улыбнулся. Чёрная кожа, опоясывающая рот, затрещала от немного растянутых губ, а мелкие шрамы на их уголках стали более заметными. — Рэн подарил мне его. И чтобы сохранить уникальность вышивки, я каждый год, с позволения хозяина, беру выходной и терпеливо жду, пока мастер закончит свою работу. — Он проморгал, по-прежнему следя за дорогой, но сентиментальность постепенно одерживала победу. — Там, под лапками, наши инициалы. Рэн всегда был более… прагматичным. Как-то раз я сказал ему, что хочу увидеть черноклювых аистов, когда снег будет засыпать мне голову, но мы не могли бросить милостивого сэнгоку. И тогда, только тогда, я увидел, как он может смеяться. Корчиться. Казалось бы, родились всего лишь с разницей в несколько минут. — Акира посмотрел в зеркало, столкнувшись с детским взглядом слушателя — Спригган слушал с немного приоткрытым ртом и сопел из-за забитого носа. — Я вас утомил, Феликс-сан? — Нет. Нет. Это самое прекрасное, что я слышал за последнее время. Спасибо. — И, утирая слёзы, Феликс склонился вплотную к Джисону, прижавшись к своему милому Эде.****
Глубокое гнетущее забытьё отступило, уступая место тягучему болезненному осознанию. Хёнджин медленно, словно выныривая из ледяной воды, пришёл в себя. Первое, что он почувствовал — пронизывающий холод и влажность, обволакивающие его со всех сторон. Он лежал на чём-то жёстком и мокром, и каждый вдох наполнял лёгкие затхлым прелым воздухом. Когда веки, словно свинцовые, наконец приподнялись, перед его глазами предстала лишь беспросветная тьма, лишь изредка разрываемая тусклым болезненным мерцанием слабых ламп, подвешенных где-то высоко над головой. Свет был настолько скудным, что не мог рассеять мрак, лишь создавал жуткие пляшущие тени, которые, казалось, оживали и скользили по стенам. Сырость проникала до костей, и каждый шорох, каждый звук казались эхом, отражающимся от невидимых преград, усиливая ощущение полной изоляции. В груди Хёнджина закипела ярость, смешанная с паникой. Имя, которое он хотел выкрикнуть, казалось, застряло в горле — имя того, кто, без сомнения, был виновен в этом кошмаре. «Уджин!» — попытался он позвать, но из его уст вырвался лишь слабый хриплый стон. Абсолютная давящая тишина поглотила даже этот жалкий звук, превратив его в ничто. Казалось, само пространство вокруг замерло, не желая откликаться на его отчаяние. Именно в этот момент, когда полное бессилие почти сломило его, впереди, на фоне чего-то, что отдалённо напоминало огромный, ослепительный прожектор, вспыхнул тёмный силуэт. Он был призрачным, почти эфемерным, но его очертания были узнаваемы. Фокусник — тот самый, чья улыбка вызывала дрожь, а движения были полны зловещей грации. Силуэт застыл на мгновение, словно насмехаясь над беспомощностью Хёнджина, прежде чем раствориться в густой непроглядной тьме, оставив его одного с нарастающим ужасом и холодной липкой влагой. Несколько долгих мучительных секунд абсолютной темноты сменились новой вспышкой. Экран, словно ожив, снова засиял, и последовавший за этим видеоряд обрушился на Хёнджина всей своей мощью, опрокидывая его, словно неопытную лодку на гребне штормовой волны. Это было нечто среднее между реальностью и кошмаром, ни рыба ни мясо — такое же неопределённое и пугающее, как само место, в котором он оказался. Перед ним развернулась фотоплёнка его детства. Образы, давно забытые или, быть может, сознательно вытесненные, обрушились с новой силой. И всё это сопровождалось голосами отца и матери, звучавшими так знакомо, но одновременно так чуждо в этой гнетущей тишине. Он слышал их смех, их нежные слова, их наставления — и это только усиливало его собственную неуверенность, сея внутри зловещее сомнение. Хёнджин наблюдал за собой — за маленьким, лепечущим от волнения мальчиком, над которым склонялись его родители. Они возвышались над ним, их лица были озарены улыбками, а глаза полны безграничной любви. Он видел, как они играют с ним, как обнимают, как учат первым шагам. Но в этот раз, глядя на эти, казалось бы, идиллические картины, он чувствовал лишь холодок, пробегающий по спине. Его рот то и дело открывался, словно он хотел что-то сказать, что-то спросить, но слова не шли. Они застревали где-то в глубине души, не находя выхода. Перед ним было прошлое, полное безмятежности и родительской заботы, но теперь оно казалось искажённым, наполненным скрытым смыслом, который он не мог уловить. Он был зрителем собственной жизни, переживая её заново, но уже без прежнего тепла и умиротворения. Вместо этого были лишь нарастающая тревога и гнетущее чувство, что за этими светлыми воспоминаниями скрывается что-то тёмное и неизвестное. Хёнджин шаг за шагом приближался к экрану, пока пальцы не коснулись столь трогающих изображений. — «Обратная сторона рая», — Уджин стоял сзади, пока запись не оборвалась. — Её никогда не существовало. До поры до времени. Дядя Чон Иль грезил лишь одним — семьёй. — Это… то помещение, так? — Нет, Хван-младший. Это всё, что нас окружает. — Повсюду включился свет, и помещение, в котором находился Хёнджин с Фокусником, до жути напоминало пребывающий в вечном хаосе и беспорядке гараж из американских сериалов про ночных стритрейсеров. — Я ничего не понимаю… Как же я устал… — Просто стадия принятия ещё не наступила. Смирись. — Уджин забродил по гаражу, перебирая пыльные детали. — Когда трагедия в Сиднее оборвала жизни семьи Ли, это было далеко не начало, а лишь мрачная кульминация одной из прелюдий. Бан Иль Сон, Хван Чон Иль и… Ли Дана — три бесславных героя, которые, оказавшись на улице, собирая помои тут и там, решили вдруг стать вершителями судеб. Они думали, что пытаются бороться с неким злом, вот только истина до банального проста — власть и деньги так или иначе губят всех, кто решает прибрать их к своим рукам, с какими благими намерениями они бы ни действовали изначально. Но кто спросит об этом детей? В чём провинились они? — Уджин тихонько подошёл к Хёнджину, предпочитавшему смерять взглядом потухший экран. — Почему они должны расплачиваться за амбиции взрослых? — Ближе к делу. — Кому ни надень корону, Хван-младший, исход будет закономерен. Ничего существенно не поменяется, потому что человеческая сущность попросту не позволяет вести себя иначе. — Экран снова вспыхнул, но плёнка уже показывала совершенно иное, самое аморальное, что можно себе представить: откровенные сцены сексуального характера, неадекватные вечеринки пьяных людей в окружении изысков и изобилий — всё, к чему стремится человеческое существо, когда оказывается на вершине. — Феликс как-то сказал: «Зачем сдерживать себя, ведь можно получить уйму удовольствия». И трудно с ним не согласиться. Просто каждый делает это в меру своей распущенности. А самое главное — богатые останутся богатыми. Бедные останутся бедными. Это сансара. Но чего ни сделаешь ради мимолётной призрачной свободы, чтобы оказаться под самым солнцем? Хёнджин слушал. Слушал — и тишина, казалось, стала его единственным ответом. Он был словно отключён от источника жизни, от блока питания, и вся энергия, вся сила мгновенно покинули его, оставив лишь пустую оболочку. Словно старая изношенная вещь, он ощущал себя разряженным, бесполезным. — Мальчик пытался заверить меня, что он способен на большее. Способен выйти из порочного круга, — очевидно, речь шла о Феликсе, — но из невинности не может родиться искренняя жестокость. День за днём он пытался ломать риторический стереотип — и всё без толку. Выбросить всё человеческое не получилось. Речь Фокусника, ядовитая, как змеиный укус, но при этом пугающе правдивая, резала его на части. Каждое слово, подобно острому лезвию, проникало глубоко, оставляя неизгладимые раны. Это было не просто услышанное — это было пережитое, пропущенное через себя. Простые, казалось бы, умозаключения Фокусника, которые могли бы показаться банальными, здесь, в этой сырой, давящей атмосфере, обретали чудовищную силу. Он видел, как его прошлое, его детство, его родители — всё то, что он считал незыблемым, рассыпается на мелкие осколки под натиском этих беспощадных слов. Улыбки родителей, их смех, их любовь — всё это теперь казалось фальшивым, наигранным, лишь прикрытием для чего-то другого, чего-то скрытого. Каждое слово Фокусника было ударом, который сотрясал его до самого основания, заставляя усомниться во всём, что он знал о себе и своём прошлом. Внутри него боролись отчаяние и гнев, но ни одно из чувств не могло пробиться наружу. Он был парализован, сломлен. Казалось, его отключили не только от внешнего мира, но и от самого себя. Он был пустым сосудом, в который Фокусник заливал своё ядовитое откровение, и он принимал его, не в силах сопротивляться. Каждое слово врезалось в его память, оставляя жгучий след, который уже никогда не исчезнет. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается, что-то безвозвратно уходит, оставляя лишь пустоту и холод. — Кто. Убил. Моего отца. — Ах да, извини. Совсем забыл, почему ты терпишь мои бредни, — захихикал Уджин, пританцовывая на носках, пока не уселся на край пыльного верстака. — Феликс. Дядя Чон Иль по собственной воле вложил ему в руки пистолет. И Феликс застрелил его, на глазах у всех. Только благодаря страху, который он вселил таким образом в остальных, он смог оказаться под тем самым солнцем. Он принял решение получать удовольствие и теперь расплачивается за это. — Я тебе не верю. — Твоё право. Но почему не спросить, наконец, об этом самолично? Тебя слишком долго водили за нос, Хван-младший. Не пора ли отыграться? — Как и я, — сухо констатировал Хёнджин. — Если бы не моё вмешательство, ничего бы не произошло. Мама права, мои амбиции страшнее любого сказанного слова. — Он повернулся к Фокуснику, улыбаясь. — Благодарю за столь увлекательные изречения. Зря я переживал. Я пойду его разыщу, и мы вместе навсегда прекратим этот кошмар. — Молодец, — щёлкнул пальцами Уджин. — Спаси его, Хван-младший, пока ребёнок окончательно не расплатился за грехи взрослых. Стоя на краю пропасти, Хёнджин меньше всего хотел верить настоящему патологическому лжецу. — Однако… — обернулся перед выходом Хван. — Если её никогда не существовало, «обратной стороны»… Что за ней спрятано на самом деле? — Любовь, Хван-младший, — улыбнулся Ким. — Любовь. Знаешь, какой антипод заложен изначально? — В мести проявляется больше варварства… и то и другое приходит к человеку одновременно, — у Хёнджина перехватило дыхание, глаза забегали, стали велики, как у страха. — Верно. «По ту сторону добра и зла». — Уджин подошёл к прожектору и снова стал прокручивать видеофрагменты из личной жизни семьи Хван. — «Обратная сторона» — подарок, который он со всей нежностью и любовью готовил своему сыну на совершеннолетие, как самое тёплое воспоминание в цвете и движении. Он хотел показать, как через любовь растёт нечто прекрасное. — Меня очень долго не покидало чувство, будто кто-то постоянно за мной следил. Аккуратно подставлял спину в самый тяжёлый момент. — Хёнджин замер, прежде чем озвучить что-то ещё вслух. — Любовь превратили в оружие мести. — Бинго! — воскликнул Фокусник. Похоже, лицезреть то, как Хван медленно подбирается к сути самостоятельно, стало для него самым необыкновенным зрелищем. — Дядя Чон Иль не мог просто молчать, чтобы защитить самое сокровенное. — Что должно произойти, когда время, отведённое Спригганом, закончится? — Гнев народа обрушится на сильных мира сего. Как и было задумано изначально, Феликс обличит частную жизнь многих именитых политиков, бизнесменов, публичных личностей — тех, кто двадцать лет назад жестоко расправился с Трикомиссией и под лозунгами свободы захватил власть. Это революция. В которой наш мальчик не планирует больше дышать. Но… — Но что?.. — Если только не получит то, что всегда хотел. — Уджин подошёл поближе, таинственно озираясь. — Прощение. Ты ведь уже знаешь, что у них есть доказательства всех преступлений. Но Феликсу, на самом деле, глубоко насрать. Он лишь хочет знать, что его сёстры живы. А знаешь, что самое интересное? Бан Чан знает, что они живы. Теперь знает и Хёнджин. — Я скоро вернусь. И пожалуйста, не уходи далеко, — с вызовом взглянул Фокуснику в глаза Хван. — Принцесса начала так действовать не только потому, что я подлым образом смог достучаться до неё. Нет. Я уверен, что весь смрад тянется от такой ничтожной собаки, как ты. Видимо, и твоя сущность по уши в дерьме, и сейчас тебя плотно ухватили за задницу. — Значит, ещё увидимся, Хван-младший. Поспеши.****
Мраморный особняк, некогда наполненный звонким смехом и спешными шагами, теперь стоял погружённый в оглушительную тишину. Его стены, казалось, дышали холодным воздухом, а по гладким поверхностям ползли фантомные тени тех, кто совсем недавно сновал здесь, оставляя за собой эхо бессмысленной суеты. Но их больше не было. Дом превратился в обитель скромного, почти стыдливого одиночества — такого всеобъемлющего, что даже ликорисы, стоявшие в хрустальных вазах, поникли, их бледные розовые лепестки потеряли былую краску, склонившись в безмолвной скорби. Однако Феликс, казалось, нашёл в этом новую странную форму покоя. Он сидел на веранде, закутавшись в мягкий махровый плед, тепло которого контрастировало с пронизывающим морозом окружающего мира. В его руке мерцал янтарный виски, и каждый глоток был не попыткой забыться, а скорее медленным осмысленным погружением в новую реальность. Его взгляд был устремлён наружу, туда, где мир преображался на глазах. Крупные хлопья снега плавно, почти бесшумно опускались, касаясь створок высоких окон, укрывая кружевом перила балкона и бережно засыпая дорожки его уснувшего сада. Каждая снежинка была крошечным свидетелем уходящего времени, символом обновления и забвения. Где-то над горизонтом, там, где небо сливалось с землёй, всё ещё тлела алая дымка — прощальное эхо минувшего дня или, быть может, предвестник чего-то неизбежного. За этой призрачной завесой неумолимо и беззвучно текло отведённое им время, унося с собой всё, что было, и оставляя лишь чистый белый холст для того, что будет. И Феликс, глядя на это, впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему умиротворённым. Гортензия мирно лежала под ногами, сопела, периодически поглядывая на своего хозяина, а потом снова погружалась в спячку. Спригган лишь легонько почёсывал пальцами ног её холку, а затем снова наблюдал за билбордами высоток на горизонте. Звук открывшейся двери в спальню, тихий скрип которой едва нарушил спокойствие ночи, окончательно рассеял застывшее в воздухе напряжение. Плечи Феликса, до этого чуть приподнятые, медленно опустились, будто с них сняли невидимый груз. И он, будучи уже немного опьяневшим от виски и меланхолии, позволил себе лёгкую, искреннюю улыбку, которая лишь чуть тронула уголки губ. Император ничего не ответил. Не произнёс ни слова — просто вошёл. Его шаги были бесшумными, словно он боялся нарушить хрупкий покой, царивший на веранде. Он присел на соседнее кресло, такое же глубокое и мягкое, и, не поворачивая головы, также уставился вперёд, в безмолвную снежную пелену. Впервые за долгое время Бан Чан хотел просто молчать. Не давать указаний, не принимать решений, не взвешивать слова — лишь наслаждаться самим фактом присутствия здесь. Рядом с братом. Его взгляд, полный нескрываемого сожаления и какой-то горькой нежности, скользнул к рубиновому перстню на своей руке. Камень мерцал тусклым кровавым огнём в полумраке, отражая свет далёкой алой дымки над горизонтом. Словно приняв какое-то окончательное решение, Бан Чан медленно снял перстень и протянул его Феликсу. Это было последнее ювелирное украшение, которое оставалось у него, — самое ценное, самое значимое из подаренных. Он предлагал его в надежде, что Феликс примет этот безмолвный дар, этот последний недостающий элемент в его личной коллекции, к которой он никогда и никого не подпускал. — Как там Минхо? — удивительно, но первым заговорил Ли. — Остался в трущобах. Организм едва не рассыпался под действием метадона, — на долю секунды прервался Император, всматриваясь в профиль напротив. — Юнхо заверил меня, что справится с этой задачей. — Спасибо. Что спас их, — приподнялся Феликс, чтобы дотронуться до руки мужчины, но, что вполне ожидаемо, был ненавязчиво отвергнут. — Иначе бы я не поступил. — Знаю. Поэтому и благодарю. — Во второй раз Бан Чан всё-таки не стал противиться и позволил обхватить свою ладонь. — Люди напуганы. Требуют ответов. — Значит, мы наконец приближаемся к последнему акту, — засмеялся Феликс, перебирая костяшки брата. — Можно было поступить иначе. Я просил тебя подождать, — не выдержав, вспылил Бан Чан, голос едва не сорвался на надрывистый крик. — Зачем ты так поступаешь со мной? И ничего не ответив, Феликс поднялся с кресла. Не было слов, не было лишних движений — лишь тишина, нарушаемая шуршанием пледа, сползшего с его колен. Он подошёл к Бан Чану и, словно следуя невидимому импульсу, обнял его, зарываясь носом в густую копну чёрных волос. Бан Чан вздрогнул. Резко, почти болезненно. Каждая мышца его тела вдруг скукожилась, напряглась, словно под ударом тока, а в глазах, до этого отрешённо смотрящих вперёд, застыли, а затем начали медленно собираться крупные прозрачные слёзы. Это объятие было настолько неожиданным, настолько давно желанным и казалось невозможным, что он не мог поверить в реальность происходящего. Он обхватил талию Феликса крепко, почти судорожно, и сжался всем телом, позволяя себе раствориться в этом моменте, в этом внезапном тепле, которое пробилось сквозь годы отчуждения и холода. — Прости. Пожалуйста, прости меня, если сможешь, — Феликс собрал в лёгкие воздух, едва не заскулив. — Я всё растоптал. Как слон, расколотил. — Нет, — перехватил инициативу Бан Чан, чтобы не дать сболтнуть лишнего. — Ты сделал всё правильно. С самого начала ты действовал правильно, пока остальные предпочитали насмехаться над тобой. Но я всегда был рядом с тобой. Даже сейчас. И я не имел права ничего просить. — Слепая верность губит. Феликс, ощутив, как его собственные объятия стали слишком навязчивыми, нерешительно отпустил Бан Чана. В груди разлилось странное тягучее чувство — смесь облегчения от проявленной нежности и неловкости оттого, что он, казалось, нарушил хрупкое равновесие. Он отступил назад, чувствуя себя чужим и одновременно слишком близким, и, не говоря ни слова, направился в спальню. За массивной дверью, скрытой от посторонних глаз, стояло его молчаливое утешение — фортепиано. Инструмент, когда-то подаренный Бан Чаном, был не просто мебелью: выточенный из редчайших фруктовых пород древесины, его корпус отливал благородным тёмным блеском, а клавиши, казалось, сами просились под пальцы. Теперь этот «умирающий лебедь», как он его прозвал, стал свидетелем его тихого прощания. Феликс глубоко выдохнул, собираясь с духом. Сегодня вечером, после долгих месяцев мучительных поисков, он наконец закончил его — произведение, рождённое в муках, пронизанное болью и надеждой, написанное в честь Бан Чана, но отражающее прежде всего его собственную сломленную душу. Лейтмотив «сломленного самурая», как он сам себе это представлял. Его пальцы, ещё немного дрожащие от пережитого, коснулись прохладных клавиш. И полилась музыка. Медленные тягучие аккорды, полные скорби, словно раскрывали страницы его дневника, исписанного горькими истинами. Каждая нота была выстрадана, каждая пауза — наполнена невысказанным. Мелодия скользила, перетекая от минорных надломленных гармоний к едва уловимым проблескам света, которые тут же гасли, оставляя лишь эхо былой боли. Феликс играл закрыв глаза. Он видел перед собой образ Бан Чана: его печальные глаза, застывшую в них усталость, его внутреннюю борьбу, которую он так тщательно скрывал. Он вкладывал в каждую ноту своё понимание этой битвы, своё восхищение стойкостью брата, свою бесконечную любовь, смешанную с горечью от невозможности изменить прошлое. Мелодия то взлетала, то замирала, как дыхание, становясь то яростным порывом ветра, то тихим шёпотом раненой души. Фортепиано отвечало ему, вторя каждому движению его сердца, превращая древесину в живой организм, пульсирующий эмоциями. Феликс ощущал, как она пульсировала на кончиках пальцев. Это было похоже на то, как если бы он в чудесной зимней тишине продолжил обнимать Бана — чувствовал его тепло, его дыхание где-то у грудины, запах его волос. Голос, не способный выразить до этого словами, наконец прокричал. Здесь, на «фа» и «соль», начиналась смеющаяся беззаботная юность, но на «до» и «рэ» так или иначе оканчивались глухие обиды, разочарование и… непонимание. Его больше никогда не было. Почувствовав лёгкое прикосновение, Спригган притаился. Бан Чан тихо, словно тень, присел рядом. Его присутствие без слов, без лишних навязчивых жестов превратилось в прозрачную благодарность. Тишина, густая и осязаемая, повисла в воздухе после того, как последний аккорд растворился в усыпальнице. Феликс, всё ещё погружённый в мир музыки, с закрытыми глазами сидел вплотную к бедру брата, чувствуя теперь каждый шорох. Обнажённый, уязвимый, но в то же время наполненный до краёв, он расслышал: всё кончено. — Я согласился, потому что любил. Мы сделали всё прекрасно. Никто ничего не понял. — А Бетховен? — озадачился Феликс. — Он славный дед. Зря недооценивал его, — усмехнулся Император. — Нашёл своего Тхуана? — улыбнулся сквозь слёзы Ли, целуя несколько раз в губы. — Можно и так сказать. Нам необходимо собраться с мыслями, чтобы действовать дальше. И у меня не самые приятные новости. — Что? Они наконец решили поохотиться на фей? — поднялся Спригган и с каким-то фанатичным воодушевлением обхватил до хруста перила, укрытые снегом. — Я пришёл только предупредить. Не более, Феликс. И если что-то пойдёт не так — знай, я сделаю всё, чтобы вытащить тебя из надвигающейся бури. — Ты же император. — Феликс навис над балконом, ухватив ртом одну снежинку, что быстро растаяла на разгорячённом языке. — Мягкотелость тебе не к лицу. Не переживай. В первую очередь я поквитаюсь с Уджином, а потом — всё остальное. Давно пора вырезать его оттуда, где и так для двоих слишком тесно. — Феликс… — Я же ясно выразился. Верь мне. — Феликс, — появление в проёме Хана стало неожиданностью для всех. — Я обдумал то, что ты сказал. Я согласен. Я уеду из Кореи. Не выдержав обрушившегося признания, Спригган подбежал к Джисону и приобнял. — Ты принял правильное решение. Как ты себя чувствуешь? — Голова болит. Вот здесь, — он прижал пальцы к вискам, изредка поглядывая на старшего брата Феликса, и, без преувеличения, толика осознания пробежала между ними, как только глаза встретились в недоверчивости. — Я напугал тебя? — Нет. Меня предупреждали. Главное, что тебе уже лучше. — Только… прежде чем уехать, могу я попросить об одолжении? Кажется, буря приближалась быстрее, чем можно себе представить. И Джисон решил раскрутить её раньше времени первым.****
Сорок восемь часов спустя. Сеул. — Внимание! Всем постам! Цель движется вдоль автотрассы к мосту Ханган! Всем приготовиться к задержанию! Окроплённый кровью, Феликс вдавил педаль, разгоняясь до двухсот. Мозг не соображал, уличные огни проносились со скоростью света, а гул полицейских сирен окончательно остался где-то позади. Он старался сфокусироваться, понять, что происходит вокруг, но дыхание оборвалось ровно в тот момент, когда в зеркале заднего вида промелькнул знакомый внедорожник. Отвлёкшись, Спригган с ужасом заметил в последнюю секунду расставленные на мосту сети шипов, и, не справившись с управлением, Aventador с громким лязгом шин перевернулся, стирая корпус о промёрзший асфальт…
