Koi No Yokan

Его хрупкая тёплая ладонь повисла на моём плече. Она соскальзывала, словно тянула на себя. Господи, почему на мне была футболка, зачем? Хочу почувствовать его на коже, оголённой и полыхающей коже. Я потянулся за его рукой, и, чтобы предотвратить падение, упёрся локтем в кровать, нависая сверху. Прикрыл глаза, потому что его расслабленное лицо и приоткрытые губы не оставляли мне ни малейшей возможности думать здраво. Рука как ненормальная дрожала над его бёдрами, которые он снова опустил на постель. Я провёл пальцами по внутренней стороне бедра, так медленно, как мог, стараясь не дёргаться. Ведь каждый сантиметр давался мне с таким трудом, дикими импульсами поражая все конечности. Он, блядь, словно самая дорогая на свете атласная ткань, шелковистая и нежная. Я никогда не касался чего-то более потрясающего. Задерживаясь у самой кромки нижнего белья, я едва сдержался от того, чтобы вскрикнуть. Безжалостное желание поднять руку выше, провести вдоль, услышать снова то самое его дыхание, особенно сейчас, когда он сам КОГДА ОН САМ МАТЬ ЕГО об этом просит. Пусть бессознательно, но просит. Кто я такой? Я и до этого-то не отличался хорошей выдержкой, а сейчас это совершенно невозможно. Но где-то в глубине остатки моего здравого смысла, невольно запертые в чугунную клетку моим же сознанием, всё ещё бились о череп, крича, что я должен уйти, прекратить, пока ещё не поздно, пока не сделал то, что может всё испортить. А ведь всё портить — моё жизненное кредо. Я же… Я же не маньяк. Я не хочу до него домогаться. Блять, мне место либо в камере, либо в сраной белой палате. И не в той, где мягенький пол и стены, а где привязывают к кровати толстыми кожаными ремнями, запихивая в глотку горсть транквилизаторов. Боже. Как я ненавижу себя. Моё тело сильнее меня самого. Задержав дыхание, я опустил руку, накрывая его, обхватывая пальцами, и тут же услышал тихий, но сладкий вздох. Меня взорвало изнутри. Как чёртову пачку попкорна в микроволновке. Если вчера он был будто ненастоящий, за стенкой, такой далёкий, то сейчас он настолько близко, что я могу ощутить его тепло. С головой не то что не в порядке — с ней пиздец. Мне плохо. Я готов умереть. Сам не осознавал, что срывается с моих губ, лишь не поддающееся контролю «о боже, о боже, боже» шёпотом, с трудом глотая воздух. Твёрдый, настолько горячий, что я ощущал это даже через ткань, большой и такой идеальный в моей руке. Созданный для того, чтобы его касаться. Дьявол, столько ненормальных, откровенных, неуправляемых мыслей в голове. Я, блять, не контролирую это. И не так, на словах, а я натурально сижу на пассажирском сиденье автомобиля, который какой-то странный тип гонит в бетонную стену, пока я в тщетной попытке пытаюсь хотя бы дотянуться до руля, чтобы резко дёрнуть его в сторону и выжить. Провёл ладонью вверх, оглаживая, огибая пальцами, запоминая, сам не знаю для чего, каждый изгиб, неровность, вены. Обхватил упругую головку, ведя указательным пальцем по самой чувствительной части вниз, по всей длине, а затем снова вверх, жмурясь от каждого мгновения. Физическое, моральное, эстетическое, да какое, блядь, угодно удовольствие разливалось по телу. Меня не хватило надолго, терпения, самообладания, такта — ничего. Локоть впивался в кровать, все мышцы начало сводить судорогой от напряжения, а мир стал дрожать, я почти рухнул лицом в подушку, в изгиб его шеи, чувствуя, как по ноздрям бьёт фантастический сладковатый запах. Его запах. Упираясь губами в плечо, сжимая его сильнее, я пропустил кончики пальцев под резинку и тут же одёрнул себя. Сейчас, в данную минуту, мне достаточно этого, это будет уже слишком, я просто не вынесу больше. Его дыхание участилось, мышцы напряглись, он вытягивался, а бёдра подбрасывало вверх, в мою руку. Я отпустил всё, обвивая его полностью, двигаясь быстрее, вниз-вверх, чуть сжимая сильнее, где, я сам знал, приятнее всего, где удовольствие острее. Я хочу, чтобы ему было хорошо. Несколько минут, и снова оно — сбивчивое, прерывистое, лёгкое и головокружительное дыхание, совсем близко, неуловимое мычание, а затем шёпотом: — А-ах, я… Мне казалось, что это сон, — дрожащим голосом. Я тут же замер, останавливаясь, но не убирая руки. Он проснулся. Странно было бы думать, что всё то, что я позволил себе, не вытащит его из сладкой дремоты. А может быть, я хотел, чтобы он проснулся, чтобы почувствовал меня. — Мне до сих пор так кажется, — пробормотал ему в плечо, на что Тэхён лишь умоляюще хмыкнул, двинув бёдрами. Поздно, уже поздно было что-либо заканчивать. — Почему… Почему ты ту… — он проглотил последние слова, когда я снова двинул кулаком, резче. — Ты не можешь так делать. Не можешь потом просто сбегать. Я ведь не железный, Тэхён, — собственный голос уже не слушался, то хрипел, то сбивался. Я не ощущал дыхания, только жар и влажность в руке, пульсацию в висках и ушах, огонь в груди и на щеках, — и ещё вчера… Я слышал тебя. — Я не… — его рука — она всё ещё была на моём плече — вдруг стиснулась, впиваясь короткими ногтями сквозь ткань в кожу, — это не то… Не то, что ты подум… — Прошепчи, — перебил его. Мне не нужны объяснения. Ничего не нужно, только услышать его, ещё. Ещё один грёбаный раз, и умереть от стыда и злости на себя. — Что? — он почти проскулил, начиная извиваться на простынях, приподнимаясь на лопатках, становясь чуть громче. — Имя. Прошу, прошепчи, — всё, что происходило: интимность, полумрак, ни единого существующего звука — обостряло все мои чувства, выкручивало на максимум, они хватались только за него. Это и правда был какой-то сладострастный сон или моя фантазия разыгралась слишком бурно, но я и не знал, что могу чувствовать так много и лишь от того, что просто касаюсь кого-то, слышу голос. — Когда будешь близко, умоляю, прошепчи моё имя. Тёплое дыхание вдруг опалило моё ухо, он повернул голову, и, кажется, я почувствовал прикосновение его губ. — Чонгук, — неумолимо медленно, томно, сбивчиво, приятным голосом отдалось в сознании. Под веками тут же вспыхнуло буйство красок, ярчайший мир, рябь и гнетущая тьма. Что он делает со мной? Как это, блядь, вообще возможно? Рука машинально сжалась сильнее, тело натянулось, судорогой свело ноги, покалывая, я не сдержался, застонал не то в подушку, не то в его плечо, ощущая, как от одного слова, от блядского единственного слова, произнесённого так, словно за ним стоит что-то большее, чем обычный (хрена с два я обычный) человек, меня накрывает. Без единого прикосновения, трения, без всего, меня просто накрывает необузданным оргазмом. БЛЯТЬ. НУ НЕ МОЖЕТ ТАК БЫТЬ. Это типо… Вообще возможно? Ну типо… Я правда не знаю. Я уже не юный мальчишка, который готов кончить в трусы от первого прикосновения девушки. Но я… я бьюсь в агонии, бесстыдные стоны разрывают моё горло лишь от того, как и в какой обстановке с его губ слетело моё имя. Именно моё и ничьё другое. И когда рассудок хоть немного вернулся, я понял, что Тэхён толкается в мою руку, натягивается, изгибает спину, приподнимаясь, упираясь лопатками и затылком в постель, вздрагивает, беззвучно глотает воздух и пробивается эйфорией следом. — Чонгу… Чонгук, — пульсация в ладони, его силуэт в ночи, моё имя, и я, кажется, снова на грани безудержного вскрика. Чувствую себя сумасшедшим, запертым в маленькой камере, в которой кончается воздух, а температура тела возросла настолько, что всё вокруг одна сплошная галлюцинация. Радость и счастье, минутное, словно тебя накачали всеми наркотиками мира, но по щелчку пальцев это может исчезнуть. Я не хочу, чтобы это исчезало. Никогда. Застрять в этом чувстве вместе с ним. Мы лежали, дыша несколько минут. Я в его плечо, а он мне на ухо. Мне было жарко, я на грани внутренней паники, неконтролируемой тревоги, но я не хотел прекращать это. Откатился, упал на бок, несмело поднимая ресницы, тут же встречаясь с двумя разморенными, подсвеченными луной глазами, внутри которых, казалось, горели звёзды. Нам нечего было сказать друг другу. Да и не надо было. Тэхён протянул ко мне ладонь, убирая несколько прилипших ко лбу прядей волос, а затем резко отдёрнул руку и спрятал у себя на груди. И это было настолько трепетно, после всего, это было трепетно и душераздирающе. Так что эта картинка отпечаталась в моей голове. Настолько, что я даже набросал его образ. Совсем не так, как это было на самом деле, даже не один к тысяче, но просто, чтобы никогда не забыть… Несколько минут мы просто с опаской смотрели друг на друга. В зелёных глазах отражалось всё, ему не нужно говорить, чтобы я понимал и слышал его. А потом он задремал. Как же мне хотелось уснуть рядом с ним, но я знал, какое неловкое меня, нас ждёт утро. И, не имея смелости, я тихо сбежал к себе, бросая последний взгляд на то, как, свернувшись клубочком и подложив ладони под голову, он мирно спит. Я бы всё отдал за такой же мирный сон. И, возможно, за него.

Четверг. 5 мая.

Утренние сборы и дорогу до университета мы провели в полнейшей тишине, как незнакомые люди. Конечно же, это не могло пройти бесследно за одну сраную ночь. Слишком свежо и остро, чтобы делать вид, что ничего не случилось. Я видел, как ему неловко, может быть, стыдно, а возможно, неприятно и тяжело находиться рядом со мной. Он словно старался не смотреть на меня, избегать общения, то и дело создавая вид, что что-то читает или куда-то смотрит. Иногда он бросал на меня мимолётные взгляды, я видел, периферийным зрением, но я видел, как слегка поворачивалась его голова, а мягкие зелёные глаза гуляли по моему профилю, но стоило мне обратить на это внимание, как он тут же опускал лицо и плотно сжимал губы. И я понял, что он заметно нервничал, впервые рядом со мной он нервничал, время от времени потирая ладони, поправляя волосы, облизывая и кусая губы, сжимая полы своего кремового пиджака или лямку портфеля. И стало так неуютно, стыдно (есть какое-нибудь другое более агрессивное слово?) за своё поведение. Как я уже говорил, я меньше всего хочу, чтобы он чувствовал себя дискомфортно из-за меня. Что я должен делать? Как мне теперь себя вести? Попытаться забыть и вернуться к прежнему общению? Словно ничего не было? Я не смогу, точно не смогу так. Потому что я НЕ МОГУ это контролировать. Знаешь, бывает, когда твоё желание так велико, что ты можешь сутками грезить о чём-то, казалось бы, недосягаемом, но, получая это, ты теряешь всякий интерес и уже больше не понимаешь, правда ли ты так сильно хотел именно этого? Привычное дело — добиться чего-то и взамен получить только безразличие. Я ловил себя на мысли, что, может, тут будет так же? Но ни черта подобного. Мне мало всего. И это даже не про ту грёбаную похоть и страсть, что разгорается во мне при виде его обнажившегося плеча или чуть задравшейся выше коленей ткани, нет. Мне мало его взглядов, его голоса и смеха, мало мимолётных прикосновений и дружеских бесед. Утренняя электричка, обед, дорога домой, ужин, и мы словно разбредаемся по своим мирам, между которыми всего лишь плотный лист дерева в виде стены. Протяни руку, просто немного надави, и этой преграды между нами может не стать. Может быть, если бы это было что-то другое, кто-то другой, я позволил бы себе нагло пойти туда и решить всё за несколько минут, но это он. Просто это он, и этого достаточно для понимания. Как унять тревогу и панику, что так царапают изнутри мой желудок?

~~~~

На занятиях по истории искусств я неожиданно для себя познакомился с приятным парнем. Он тоже учится тут по обмену уже около полугода. Он просто подсел ко мне. Очень странно, хоть я и ненавижу людей, заводить новые знакомства мне всегда удавалось с лёгкостью. Обычно они просто не длились дольше пары недель, но кому какая разница, я давно не планирую оставить кого-то в своей жизни надолго. Светловолосый, активный и чересчур улыбчивый пацан по имени Хосок. Мы разговорились как-то совершенно внезапно и каким-то образом от рассуждений на тему отличия готики от романского стиля перешли к новому альбому The Strokes и спору о лучшей бумаге для самокруток. Забавно, однако. Он позвал меня выпить после пар. А когда я отказывался опрокинуть пару стаканчиков? Почти сразу же согласился, потому что ужасно хотел унять ту невероятную нервозность, что даже думать не даёт. А что помогает лучше алкоголя? Ни-че-го. А ещё я шёл с надеждой, что, может, он знает, где можно достать немного травки. Вот это то, что по-настоящему бы мне помогло. Я не злоупотребляю, скорее в лекарственных целях, если это можно так назвать (шутка, или нет), но иногда она просто возвращает меня в этот бренный мир. И да… я хотел сбежать от Тэхёна. Я не мог представить, как выйду после занятий, встречу его во дворе, мы поедем домой, оставаясь снова наедине в большом и таком тихом доме, где мой мозг будет лишь предательски сигналить «подойди, прикоснись» и будет прислушиваться к каждому шороху, в тайной надежде заполучить чуть больше его внимания. Не хочу этой неловкости. Честно, мне просто страшно. Будь это кто-то другой, да просто кто угодно кроме него, мне было бы так глубоко поебать, на то, что обо мне подумают, обидятся, примут за конченного. Но то, что обо мне думает он, почему-то настолько важно для меня, что я и сам себе это объяснить не в состоянии. Я просто кинул ему пару сообщений между занятиями, чтобы он не ждал меня и возвращался домой сегодня один, а я задержусь — где и почему уточнять не стал. Так всем будет проще. Пережить хотя бы этот день. Воспоминания чуть притупятся и будет полегче. Наверное. Пожалуйста. После пар Хосок показал мне небольшое заведение буквально в нескольких улицах от кампуса, обычный такой барчик с неплохим разливным нефильтрованным и вкусным кофейным тёмным. Полвечера мы просто пили, болтали, обсуждали учёбу и какие-то общие интересы. Он поделился парочкой советов, которые нажил тут за всё это время и, УРА, ФОРТУНА НА МОЕЙ СТОРОНЕ, успех, отсыпал мне немного травки. Я не заметил, как успело стемнеть и время уже близилось к двенадцати. Мы выпили, наверное, литров по пять и были изрядно поддатые. Раскуривая в переулке за баром косяк, Хосок активно рассказывал и пародировал своего лучшего друга, который ждёт его на родине, а потом вдруг поскользнулся, вписался в мусорный бак, наверняка разбудив своим диким гоготом добрую половину квартала. Поболтали с барменом, который уже хорошо знал моего новоиспечённого однокурсника. А знаешь, что круто? Он тоже базарит на родном корейском. Он вообще полиглот и говорит на пяти языках, один из которых мой любимый. Здесь что, все знают на несколько языков больше меня? Ущербный я какой-то. Пьяными мы научили парня за стойкой паре ругательств на разных языках, по дружбе уломали поставить в баре пару наших песен. Я наслаждался лучшей в мире группой Kasabian, а Хосок поставил No Doubt, и это могло бы быть идеальным завершением вечера. Это была одна из тех «тусовок», которые я когда-то проводил на первом курсе, забивая на всё и вспоминая, что я молодой, живой и имею право веселиться хоть иногда. Когда мы почти никакие медленно вываливались из бара, договариваясь, что обязательно бухнём ещё, где-то в глубине брюк завибрировал телефон. Пришло сообщение. От него. «У тебя всё хорошо? Я немного волнуюсь. Не опоздай на последнюю электричку, она отходит в 00:30». Господь, я себя в тот момент таким уебаном ощутил. То есть… Он думает обо мне, а я тупо сбежал от ответственности, которую должен нести за свои уебанские поступки, нажрался, шатаюсь где-то и при этом заставляю его нервничать? Думал, если дам себе и ему передышку в один день, Тэхён расслабится, проведёт его спокойно, без этих ужимок и избеганий кого-то в своём доме, а он, ОН, ЕБАНЫЙ ТЫ СВЕТ, ПЕРЕЖИВАЕТ. ИЗ-ЗА МЕНЯ. МЕНЯ ДОЛБОЁБА. «Всё хорошо, я заночую у однокурсника, увидимся завтра уже в универе», — набрал, еле попадая по клавишам, и убрал телефон в карман. Ты не представляешь, насколько сильно я хотел сорваться, хоть бегом, хоть как, только чтобы сейчас оказаться около него. Упасть перед ним, разбить о пол колени и молить о прощении. Молить не считать меня ужасным. Но я слишком пьян и прекрасно знаю, во что бы это вылилось. Что я бы просто кинулся к нему, стянул одежду, притягивая к себе. Я надеялся, что, когда вернусь, он будет спать, а я, измотанный, просто упаду лицом в кровать. Но он не спит. А я хочу его. И точно натворю ещё больше глупостей. Конечно, пиздец как нагло было просить Хо (да, мы быстро перешли на эти короткие дружбанские обращения) о помощи, но он согласился оставить меня у себя в общаге. Я не привередливый, поэтому просто упал у него на пол и уснул. Хо кое-как подсунул мне подушку под голову и накинул на плечи плед. Мне было достаточно. Я просто хочу отдохнуть. Но перед глазами его лицо и те самые звёзды, отражающиеся в зелени его радужки.

Пятница. 6 мая.

Господи, как же меня это заебало! Почему когда чувства вырываются из меня будто диким потоком, когда я вижу в голове эти неумолимые картинки, которые сменяют друг друга каждую секунду в хаотичном порядке, когда всё, о чём я могу думать, это то, что я хочу рассказать и показать, а вся моя жизнь словно становится навязчивой идеей и голова занята только одним, тем самым диким желанием вынести всё за пределы моего сознания, я сажусь перед белым листом и не могу выдавить из себя ни-че-го?.. Я словно теряюсь на этом самом белом полотне, становлюсь крохотным, проваливаюсь в огромную белёсую глубь своего сознания, продолжая думать, без возможности что-либо сказать. Даже сейчас, сидя с карандашом в руке перед чуть желтоватым листом, когда я словно переполненная чаша, в которой плещется миллион и больше слов и эмоций, я не могу сказать тебе ничего. Просто потому что мои мысли не здесь, они не со мной. Знаешь, вдохновение или муза, не знаю какое слово тут подходит лучше, она та ещё шалава. И не та, которая за деньги всегда будет с тобой, сделает всё то, чего бы ты ни попросил, нет. Эту дрянную девку нельзя привязать к себе, нельзя удержать, как бы ты ни кричал, ни умолял и ни бился в истерике. Она приходит, когда ей вздумается, и, когда захочет, покидает тебя, оставляя острое жгущее чувство в груди, лишая покоя, заставляя биться в агонии. Она стремительна и внезапна, как снег посреди лета, как извержение давно потухшего вулкана. Когда ты как никогда нуждаешься в ней, плачешь и молишь кого угодно, чтобы она вернулась, хотя бы на час, подарила немного своей любви, она молчаливо гуляет с кем-то другим, одаривая его своей нежной улыбкой. Но стоит тебе отвлечься, наконец-то посвятить себя каким-то повседневным делам и заботам, как она возвращается, врывается в твою душу, наводя в ней полный беспорядок, раскидывая бумаги, опрокидывая полки, разбивая посуду, заставляя тебя срываться с места и отдавать всё твоё время ей одной, лелея и оберегая, трястись как над самым драгоценным, боясь упустить хоть секунду того драгоценного времени, что она способна тебе подарить. Вместе с ней ты можешь не спать, словно безумец, выводя одну и ту же линию сутками напролёт, пытаясь достигнуть совершенства, захваченный идеей, ты забываешь, что твоё тело всё ещё нуждается в еде, воде и отдыхе. И вот сейчас, сейчас она снова где-то далеко, оставила меня одного, а внутри лишь дикая тревога, которую не объяснить никому. Это что, какой-то кризис творца? Безумие. Хочется раскидать всё, разбить мольберт, разорвать пополам холст, выпустить это. Я заметил забавную закономерность. Да даже не закономерность, бог знает что это такое. И ты удивишься, да, если я скажу, что дело в нём? Он словно та самая муза. Когда я думаю о Тэхёне, меня разрывает на части, я не могу сосредоточиться на чём-то другом, сотни и тысячи фантазий и несбыточных надежд оживают во мне, словно по волшебству. Мы столкнулись утром, в раздевалке, когда я неспешно стягивал кроссовки. Похмелье, конечно, неслабо давало о себе знать, голова словно налилась, а каждое движение, наклон отдавались как удар по колоколу. Люблю пить, но ненавижу последствия. Мы неловко поздоровались, он протянул мне обед и улыбнулся. А я был безумно рад его видеть. Я, наверное, всё же скучал. — Всё хорошо? — тихо позвал Тэхён, переодевая обувь. — Да, голова только немного болит, а в целом отлично, — закинул свою пару в ящик, натягивая кеды. — Надеюсь, ты не из-за меня вчера не ночевал дома? — он чуть замешкался, спрашивая скорее неуверенно. — Я, прости, не хотел, чтобы… — Нет, всё хорошо, не думай об этом, ладно? — не хватало только того, чтобы он винил себя. Если кто и виноват в чём-то, то это я один. — Мне надо было подготовить проект и всё. — Хорошо, — он поднял на меня радостные глаза, — может быть… Знаешь, сейчас в Англии праздник, последние пару дней, и, может быть… Не хочешь сегодня сходить на него со мной? — Да… Да, я с радостью, — я не раздумывая согласился, а разве может быть иначе? И тем более это возможность наконец-то провести с ним чуть больше времени, рассеять всё напряжение, что возникло в последние два дня. — А что за праздник? — Майский. Праздник весны. В городе проходят гуляния, разворачивается ярмарка. Там очень красиво. Ну… Тогда увидимся позже, — он довольно махнул рукой и, подхватив с пола портфель, направился ко входу в аудиторию. Стоит ли говорить о том, что всё оставшееся время, с самого начала дня, я считал часы и минуты до вечера?

~~~~

Когда он вышел из своей комнаты в лёгкой, зелёной, струящейся по плечам сатиновой рубашке в крупный узор в виде цветов, с убранными назад волосами, в которые также был вплетён крохотный букетик полевых цветов, я, кажется, даже ахнул. Не знаю. Он выглядел так празднично и… подходяще под весенний праздник? Я никогда не любил обилие цвета, тем более все эти натуральные и цветочные принты, всё это всегда казалось мне постной безвкусицей. Но на нём, чёрт, — он выглядит во всей этой одежде просто великолепно. Утончённо, красиво, элегантно и бесконечно завораживающе. — Чего? — он обратился ко мне, заметив, что я лишь молча пялюсь, даже не моргая. — Это почти традиционная одежда на праздник. Ну как… Не считая старых английских нарядов и прочего, ну типо… — Просто. Тебе идёт, — я потёр рукой затылок, разглядывая его всё ещё босые лодыжки, торчащие из-под плотной ткани прямых брюк, делающих его ноги бесконечными. То, что он носил дома, и то, что было на нём сейчас… Не вяжется в голове. Два разных человека. Рядом с ним мне стало даже как-то неудобно. Я сам стоял в своём потрёпанном временем и попойками чёрном худи, джинсах и кроссах, совсем не подходящий под атмосферу. Пока я приводил себя в порядок, заканчивал кое-какие дела по учёбе, Тэхён на всякий случай заварил с собой чай в термосе, а я прихватил бутылочку пива, что валялась у меня в рюкзаке со вчерашнего вечера, которую я взял на утро, но так и не выпил, надеясь нагло вылакать её в метро. — И куда мы? — спросил на выходе из дома. — В Гринвич парк в центре города. Там много места, чтобы развернуть красочную ярмарку. Это одно из лучших мест для празднования. — Там наверняка много народу, да? — ну я же не самый социальный на свете человек, и перспектива провести вечер среди сотни людей меня, вдруг, очень перестала радовать. — Вообще да, туда стекаются люди почти со всего города и часто паломничают туристы, — объяснил Тэхён, пока мы медленно шли в сторону станции. — Честно говоря… Знаешь… Я крайне неуютно чувствую себя в большом скоплении людей, — мне не хотелось прямо сейчас вываливать на него все свои дурацкие фобии, но это лучше, чем весь вечер нервничать, сидя среди толпы, — может быть, есть место чуть менее популярное? Он резко остановился и на несколько минут задумался, кивая сам себе, что-то гоняя в голове, потирая подбородок двумя пальцами. — Здесь, не очень далеко, в нескольких километрах, есть безымянный сад, в нём тоже разворачивают маленький праздник, украшают ленточками центральное дерево, мы можем пойти туда. Сомневаюсь, что там в поздний час вообще будут люди, — задумчиво произнёс Тэхён и указал пальцем в нужном направлении. Я молчаливо согласился, и мы неторопливо побрели в нужную сторону. В пути Тэхён рассказал мне немного о традиции празднования, о том, что в этот день люди танцуют под майским деревом, веселятся и гуляют, наряжаются в Зелёного Джека, облачаясь в наряды из живой зелени, устраивают ярмарки с конкурсами, а также как его проводят и почему вообще отмечают. Рассказал немного об истории и истоках. Он говорил об этом так очарованно, что мне невольно захотелось когда-нибудь вновь, когда я буду в состоянии выносить толпу, увидеть всё это веселье в центре Лондона. Дошли мы достаточно быстро, поднялись по длинной и ветхой лестнице на небольшой холм и оказались у входа в сад. Мы и правда были тут чуть ли не единственные. Недалеко от центральных ворот в самом деле была развёрнута крохотная ярмарка с несколькими палатками еды, каких-то игр, хендмейд игрушками. Там даже стояла миниатюрная карусель для детей. Одинокие запряжённые лошади, больше походящие на пони, взлетали вверх-вниз под бело-красным куполом. Около получаса мы бесцельно бродили между палатками, заглядывая в них, разглядывая всякие продаваемые безделушки, неспешно разговаривая о чём-то отвлечённом. Тэхён даже выиграл где-то небольшую уродливую, но по-своему очаровательную игрушку в виде утки с жутко выпученными глазами. Всё это походило на новогоднюю ярмарку в моём родном пригороде Пусана, куда я в детстве ходил с мамой. Она кутала меня в огромный вязанный красный шарф, покупала сладости… Это такое слабое, мимолётное воспоминание, но нежное и трепетное. Такое давно забытое чувство. Тогда я был счастлив, наверное. И там, с ним, под всеми этими растянутыми над головой огоньками лампочек, запахе жжёного сахара, мне становилось тоскливо и тепло.

Sound: Peter Gregson — Gregson: Warmth

Уже давно потемнело, когда мы вышли к совершенно безлюдному уголку сада, но большая и непривычно цветущая яблоня почти в самом центре зелёного луга была окружена яркой подсветкой — та очерчивала и выделяла каждую её ветвь и бледно-розоватые, почти белые, облака цветов, которые от лёгкого дуновения ветра роняли свои лепестки. Я не видел ничего более магического. Ты будто оказываешься в одной из старых сказок или балладах. Буйство красок, невероятный контраст бескрайнего, почти чёрного, как смоль, неба и нежнейше розовых, крохотных, девственных цветов. Мы нашли более-менее удобное место на траве неподалёку, напротив дерева, и сели. Я открыл зажигалкой прихваченное собой пиво, а Тэхён, открыв, поставил между нами на траву небольшой контейнер с едой, которую купил в одной из лавок. Горячие ароматные сэндвичи с сыром. Аж желудок свело. Всё, вообще всё было настолько аутентичным, сказочным. Только я, как будто с другой планеты, вообще не вписывался во всё это. Собравшееся за последние дни напряжение между нами немного рассеялось. Как будто каждый из нас на время, но отпустил всё, забыл о том, что было и могло быть, просто наслаждаясь спокойным вечером. Мы перекусили, перекинулись парой фраз, я разглядывал всё перед собой с подлинным интересом, попивая пиво. Давно мне не было так хорошо. Забавно, как рядом с ним может разбивать вдребезги, а в другой момент быть пугающе спокойно. — Скажи… Ты когда-нибудь задумывался, для чего ты живёшь? Куда и зачем всё время движешься? Имеет ли какой-то глубинный сакральный смысл это самое движение вперёд? — заговорил Тэхён, и наш разговор на отвлечённые темы вдруг сменил своё направление. Возможно, не дословно, именно так, как я его запомнил, просто потому что все его слова словно ножом вырезались на подкорке, но я хочу записать всё, что он сказал. Не знаю почему, но его мысли, его откровения заставили меня задуматься. — Наша жизнь такая удивительная штука, не правда ли? И такая чертовски короткая. Когда я был маленьким, взрослые вокруг только и говорили, как скоротечна наша жизнь, как она походит на жалкое мгновение, которые ты пытаешься растянуть. Она ведь как та самая птица, которую много лет держали в заточении, а потом вдруг выпустили. Всё, что она будет делать, — изо всех сил нестись вперёд, чтобы не быть пойманной снова, не быть заточённой в железную решётку, за которой умираешь со скуки. Она будет лететь и лететь, не оглядываясь назад, не давая себе передышки, до тех пор, пока у неё не закончатся силы, а крылья не перестанут подхватывать воздух. Когда дверца распахнётся, всё, о чём она будет думать, — куда-то добраться. Долететь до «финиша». Это как соревнование, как игра. Ведь цель любой игры — «дойти до финиша». И мы все почему-то к этому финишу так неумолимо стремимся, зачастую забывая, что за этой заветной чертой ничего и нет, там пустота. Никто не поставит пьедестал, не накинет тебе на шею венок, не обольёт шампанским, и толпа не взорвётся овациями. Там только гнетущая тишина, лишённая света, — он обратил взгляд к цветам, приподнимая ладонь и ловя несколько медленно летящих к нам лепестков. — И, будучи несмышлёным ребёнком, я всегда удивлялся глупости взрослых. «Жизнь коротка»? Тогда почему же год до дня рождения или рождества тянется так долго? Почему месяц ощущается как целая жизнь, стоящая на одном месте? Тэхён перебирал пальцами белёсые перья яблони, покоящиеся у его ног, подхватывал их, поднося к лицу и сдувая с ладони, разглядывал, как эти живые парусники раскачиваются в воздухе, как на волнах, прежде чем снова упасть к его ногам. — А сейчас, становясь старше, когда осознаю, как легко от меня ускользают некоторые моменты, я начинаю понимать, о чём они говорили. Что имели в виду. Взрослая болтовня всегда кажется такой притянутой и гиперболизированной, а потом ты ловишь себя на мысли «а дедушка был прав», и это пугает. Пугает, что, оказывается, на тебе уже висит это же дурацкое клеймо «взрослый», и ты не понимаешь: если жизнь такая длинная, то куда делось твоё бесконечное детство и юношество? Когда оно успело пролететь? Но птица уже преодолела треть пути, и ты ничего не можешь с этим поделать. Только… — Тэхён сложил пальцы кольцом, прикрыв один глаз, поднёс руку к другому, разглядывая цветастое дерево, словно через подзорную трубу. — Внутри ты всё такой же ребёнок, ну, или подросток. Ты всё ещё из раза в раз по привычке проговариваешь это «вот повзрослею». И ты взрослеешь, добавляется ответственности, обязанностей, важных дел, мыслей, понимания, мудрости, если это можно так назвать, становится больше возможности и выбора, ты сам становишься ведущим, а не ведомым, но всё равно как мантру повторяешь эту фразу — «стану старше». Продолжаешь почему-то надеяться, что кто-то направит тебя, подскажет, как тебе нужно жить и что делать, примет важное решение за тебя. Так забавно, как в детстве ты драться готов в пух и прах за возможность самому сделать выбор, а теперь же, получая его, хочешь поскорее избавиться. Чтобы кто-то другой сделал это за тебя. Кто-то другой взял ответственность. Сказал, что так будет правильней. Потому что в юности за неправильный выбор тебя лишь отругают и всё станет хорошо, а во взрослой жизни тебе придётся расхлёбывать, пытаясь не утонуть. Вряд ли ты жалел, что полез подростком на дерево и сломал ногу, но наверняка жалел, что повёл себя некрасиво с нужным человеком. И в итоге, оказываясь тем самым метафорическим и когда-то желанным взрослым, начинаешь задумываться: раз жизнь и правда так коротка, на что я её трачу? Для чего стремлюсь к «финишу» и как хочу этот путь до него пройти? Быстро или же неспешно? Один или с кем-то? Под музыку или в полной тишине, наслаждаясь звуками пути? Писатель Макс Фрай как-то сказал, что ему жаль персонажей компьютерных игр, потому что они оживают лишь тогда, когда пользователь запускает игру. На что ему ответили, что, может быть, как раз таки для этих персонажей игра — всего-навсего скучная рутинная работа, а самое интересное начинается тогда, когда пользователь наконец закрывает игру. Так, может, истинный смысл в существовании в её промежутках, и не обязательно стараться достигнуть финишной черты, за которой лишь жалкие титры? К старту ведь уже не вернёшься, попытка у тебя одна. Он прервался, повернулся ко мне, вскидывая брови. — Наше время — как валюта. В начале месяца у тебя её много, и ты раскидываешься ей направо и налево, а к концу не понимаешь, как и на что всё растратил, почему остался ни с чем? А главное, потратил ли ты её на что-то важное, что до сих пор согревает тебе душу, или просто глупо всё проел и пропил? — в тот момент я затаился, боясь упустить малейшую деталь, жадно ловил почти каждое его слово, слушал и следовал глазами за каждым его движением, за тем, как он покачивает головой, пожимает плечами. — Умение тратить время так же важно, как умение тратить деньги. Только деньги достаются тебе трудом, а время с рождения навсегда и бесплатно твоё, поэтому к нему так безрассудно относятся. Зачем думать о том, чего у тебя, по мнению многих, в избытке? Но только никто не думает, что время тоже можно украсть. Как что-то материальное. Забивают на него в погоне за чем-то, по их словам, большим, важным и масштабным. Глупо. Как там говорят, «лучше синица в руках, чем журавль в небе»? — Чем в жопе. — Чего? — он резко обернулся, удивлённо вскинув брови, с едва заметной улыбкой на лице. — А, не, не обращай внимания, я дебил. Продолжай, пожалуйста, — прикрыл ладонью рот, понимая, что сморозил, как всегда, хуйню. — Это же правда. Лучше оберегать и лелеять то, что у тебя есть, жить сегодняшним днём, не думая, что будет завтра. Каждым часом, каждой минутой, словно это твой последний день. Ведь такая жизнь и есть истинно правильная, так начнёшь придавать веса каждой отведённой единице времени. И начнёшь замечать, как, наполнившись смыслом всеми единицами, жизнь и правда становится длиннее. Веселиться не на пятьдесят процентов, а на полную, хвататься за любую возможность, которую тебе предлагает жизнь, пить из вечно запрятанного дорогого сервиза, надеть парадную рубашку и лучшие брюки и испачкать их травой и сыром, выбрать, с кем проводить вечер, а не быть подневольным заложником дружбы. Тэхён аккуратно подцепил кроссовки, стягивая их с ног, и подтянул к себе колени, поправляя плотную ткань брюк на коленях, поджимая пальчики на босых ступнях. Как он может быть таким? Одновременно до неприличного милым, светлым и юным, соблазнительным, но наполненным. Глубоко мыслящим? То, что я слышал, было откровением. Частью его открывающейся души. Ведь ты не делишься чем-то столь важными и глубокими мыслями с первым встречным. Не доверишь осколок себя настоящего, обличённого в слова. И это увлекало лучше искусно написанного детектива, потому что мир, увиденный чужими глазами, зелёными, как лазурное побережье, глазами, куда более интересный и волнующий. — Банальный, затасканный и самый часто задаваемый вопрос, — он горько усмехнулся сам себе, покачивая головой, — в чём всё же смысл всего этого? Смысл жизни? Неужели в деньгах, успехе и славе, большом доме, покорении новых галактик и тёмных глубин океана? В поиске новых элементов в таблицу Менделеева или разработке искусственного интеллекта? В улучшении селекции и синтезировании мяса? — я откинулся на траву, будучи полностью очарованным и захваченным им. Тэхён несколько минут помедлил, переводя дыхание, поправляя волосы и цветы в них. — Наверное, глупо, но я думаю, смысл в любви и в искусстве. Жизнь без искусства была бы пуста и бесцветна. Как и для чего существовать без кино, театров, музеев с лучшими картинами? Без музыки, в конце концов? Слов, складываемых в стихи, истории, рассказы, поэмы и книги? Мог бы ты чувствовать, если бы не мог этим поделиться? Человечество неминуемо сожрало бы себя изнутри либо же превратилось в оболочку, механически выполняющую бытовые функции. Это ли жизнь? Существование, с отсутствием права называться иначе. Искусство — то, что делает нас людьми, отличает от других форм жизни. Я бы лично без творчества точно загнулся давным-давно. А искусство… Оно строится на любви. Оно вырастает, как крохотное семечко, превращается в бесконечно высокое дерево, полностью заслоняющее небосклон, именно из этого чувства. Лучшие песни мира пишутся влюблёнными людьми, самые больные — людьми, эту любовь потерявшими. Как и картины, и книги, и всё прочее. Ведь любовь — она не только между двумя людьми, не только к детям и родителям, не только к домашним животным. Она во всём, в каждом проявлении нашей жизни. Во вкусном и тёплом чае, в лёгком ветре, кружащем листья, в их шуме. В капле мороженого, что стекает по рукам в жаркий день. В красках, которые рождают новые миры. В карандаше, что переносит этот мир в слова на бумагу. Любовь в дурацких цветных носках с пальцами. В наборе новых тарелок. В цветах. В запахе мандаринов. В долгой поездке за город. В молчании и нескончаемой болтовне. В каждой вибрации голоса. Мир тонкими нитями полностью из неё сплетён. Любовь и искусство обручены. И лишь они вдвоём по-настоящему бессмертны. Он… Он. У меня нет слов описать. Невероятный? Банально. Потрясающий? Сухо. Неземной? Уже ближе. Я допил свою единственную бутылочку пива — я не стал брать больше, сегодня мне хотелось быть трезвым. Трезвым я чувствую всё на десятки процентов ярче. Ну как и все, вообще-то, вроде. Отставил в сторону, опираясь на руки позади себя, поднял взгляд к нежному, бледно-розовому облаку цветов и думал о том, что он сказал. Прислушался к себе, пытаясь найти в себе эту любовь, хотя бы понять, умею ли я вообще?.. Нужно быть удивительно чувственным и чувствующим, а ещё сильным, чтобы оставаться таким нежным и влюблённым во всё вокруг, продолжать видеть эти самые «нити», пройдя через всякое говно в жизни (а оно есть у всех и у него в том числе), чтобы не потерять неподдельный блеск в глазах. Или быть просто совершенно глупым простофилей. Но он не такой. — Чонгук, — он снова позвал меня по имени. Моё имя на его губах — тайна мироздания, самая откровенная вещь на свете, самая желанная и невероятная. Впервые открытая Луна. Может ли звук собственного нелепого и ненавистного имени, который ты слышал тысячи, а то и сотни тысяч раз, заставлять забывать, как правильно вдыхать? Ощущать, словно слышишь его впервые в жизни и сразу начинаешь его любить? Так, как мать любит новорождённого, которого только увидела. Никогда и никто не сможет позвать меня так же. — Я, наверное, невероятно загрузил тебя всей этой философской болтовнёй, да? — он смущённо улыбнулся, делая ещё один глоток. — На самом деле, ни капли! Мне хочется тебя слушать. Нравится твой голос, ты действительно заставляешь задуматься, а такое со мной бывает очень редко, — и я не врал. А зачем? Может, кто-то счёл бы это пустой болтовнёй, лишённой какого-либо смысла, всего лишь слова ради слов, чтобы просто заполнить тишину, но мне показались они нужными. — Просто именно в этот период в году, весной, в этот праздник, я почему-то серьёзно задумываюсь о таких вещах. Не могу объяснить почему. Весна для меня время откровения с самим собой. Вот так, в приятной компании, в почти полной тишине, пока я спокойно сижу и наблюдаю, как медленно и красиво крохотные и хрупкие лепестки тянутся к земле, подкатывает это необъяснимое чувство. — Это я-то приятная компания? — почти рассмеялся. Ведь такого я не слышал очень давно. — Да. Самая приятная за последние несколько лет, — Тэхён опустил взгляд к дымящейся чашке. — Я благодарен тебе, что ты сейчас со мной. До этого года этот день я всегда проводил с родными, а сейчас… сейчас порой я чувствую себя одиноко. Но с того момента, как ты приехал, что-то изменилось. И я очень этому рад. Только я открыл рот что-то сказать, как он продолжил: — Можно было бы обойтись без всей этой большой вступительной речи, я хотел сказать только одно простое: что жизнь самая удивительная вещь на свете и каждое её мгновение стоит всех богатств и драгоценностей мира. Лучше отдаваться своим желаниям, (да уж, это точно про меня) и быть счастливым, чем прозябать в погоне к всё тому же финишу. Быть там, где тебе хочется, и рядом с теми, с кем хочется, а не нужно быть, — последнее он произнёс слишком тихо. И, о, мой бог, насколько я параноик, насколько я опрометчив в своих мечтах и мыслях, хоть на секунду допуская то, что я мог бы быть тем самым человеком? — Я вот потратил слишком много лет жизни именно на тех, с кем, как я впоследствии понял, никогда рядом быть не хотел. Кто, как бы высокомерно это ни звучало, этого не заслуживал. Они меня или я их — неважно. Но, наверное, только благодаря им я и смог, наконец-то, открыть глаза. Осознать, что, если человек просто рядом, притворно улыбчив, вежлив и заботлив, не значит, что он внутри не гнилой насквозь. Что он не притворяется ради своей алчности. — Надеюсь, я не такой же? — задумчиво произнес Тэхён, поворачивая ко мне голову, разглядывая, наверное, в немой надежде на отрицательный ответ. — Нет, конечно же, нет, Тэхён! (Мне так нравится его имя, оно такое мелодичное, нежное, такое ему подходящее). Впервые я ощущаю, что это то, чего я по-настоящему хочу. Нашим общением я наслаждаюсь. С тобой мне как никогда легко и интересно, — и ведь правда, после всего сказанного я пришёл к тому, что он единственный человек, рядом с которым я не ощущаю, что трачу время впустую. Это та самая, не знаю, как это назвать, не хочу произносить слово дружба, потому что для меня это нечто совершенно иное, и то, что жжёт в груди при мысли о нём, точно нельзя назвать этим затасканным и давно потерявшим свой смысл словом. Эта та самая «связь», которая зарождает во мне что-то совершенно иное. — Просто я не самый лёгкий, открытый и интересный человек. Многие, кого я знал и когда-то считал близкими, боялись меня, считали, что я странный и я… — Я не думаю, что ты странный, — резко произнёс, перебивая, не давая договорить. И это… Чёрт. Самое что ни на есть приятное из того, что мне довелось слышать за последнее время. Вряд ли ты сможешь понять, ведь этот загон только в моей голове, но я так боялся и боюсь, что оттолкну его своим… Не знаю. Поведением? — Тэхён, ты ещё совершенно не знаешь меня, — горько усмехнулся я, — порой я бываю не самым приятным человеком. И по правде говоря, наверное, я и не хочу, чтобы ты узнавал меня. Потому что тогда я вряд ли смогу тебе понравиться. — Ты уже мне нравишься, — спокойно и тихо ответил Тэхён, поджимая губы. Его чудесные, идеальной формы губы. Чтоб я сдох. Нет, ну чтоб я сдох. Весь мой мир поплыл перед глазами. Почему от такого невинного и лёгкого признания меня просто разнесло в щепки? Что такого в этой фразе? Ты мне нравишься. Такое говорят и коллегам, и приятелям, и просто симпатичным малознакомым людям. Но тот факт, что я просто могу нравиться ему. После всего того, что я успел начудить буквально не многим больше чем за неделю. Не представляешь, как в тот самый момент у меня задрожали руки, как едкий комок подступил к горлу и ударил в нос. Боже, только не веди себя как идиот, не веди себя как идиот, не радуйся раньше времени — вторил мне мой воспалённый разум. Я ничего не ответил, лишь глупо пялился на него. — Ладно, уже поздно, скоро уже выключат подсветку и закроют выход из парка. И придётся спать на траве, — он неспешно поднялся с земли, залезая обратно в кроссовки, подхватил термос и пустой контейнер, в котором больше не осталось еды. Я немного растерялся, всё ещё погруженный в свои мысли, и только через пару минут встал следом. Тэхён уже успел отойти чуть вперёд и остановился на небольшой лестнице, ведущей вниз из парка. Спустившись всего на пару ступенек, он обернулся ко мне: — Нам пора, ты идёшь? — склонил немного голову в бок и слишком нежно улыбнулся.

Sound: Spiritualized — Ladies and Gentlemen We Are Floating in Space

И всё. Всё, друг мой. Всё для меня упало окончательно. Доводилось ли тебе когда-нибудь в своей жизни видеть что-то настолько невероятное, завораживающее, лишающее дара речи, что ты терялся, не способный больше дышать? Как картины знаменитого мариниста или застывший кадр из твоей самой любимой киноленты, к которому тебе хочется возвращаться снова и снова? Смотря на который ты пропадаешь в восхищении, а голова совершенно пустеет? Это как увидеть далёкую, бескрайнюю голубизну неба, все его оттенки и переливы, облака, белоснежно-серые, словно нанесённые художником на холст, после долгих десятилетий в тёмной и маленькой комнате без единого окна. Почему эти кадры нельзя вырезать из своего сознания, переносить на бумагу в их первозданном виде? Я бы обклеил им одним все стены в своём доме. Все дома и столбы в городе. Я бы показал это всему миру и одновременно оставил лишь для себя одного. Лёгкий ветер играл с его блестящими волосами и цветами в них, по бархатистой коже пробегали тени, касаясь лба и скул, убегая к шее, десятки, сотни нежно-розовых, белых лепестков, больше похожих на крохотные лодочки, скользящие по невидимым волнам и подхватываемые воздухом, кружили вокруг него, будто весь центр притяжения этого мира сменился и обернулся вокруг его одного. Спадая на плечи, они соскальзывали и растворялись где-то внизу, около его лодыжек. В больших зелёных глазах отражались все известные мне цвета и свет, слепящий, живительный свет. Как будто всё это ненастоящее. Слишком резко, чётко и… безумно. Меня перемкнуло. Я не видел и не знал ничего более романтичного, чем тот самый момент. Все эти свидания под Эйфелевой башней, на закате у моря, на воздушном шаре, возвышаясь над огромными полями, признания под обнажёнными звёздами — это всё ничто. Совершенно ничто. Знаешь, если бы только к определённым моментам нашей жизни можно было подбирать саундтрек. Так, чтобы где-то на фоне медленно звучала музыка, делая и без того идеальный момент полностью совершенным. Старая как мир, но невероятная, она сама всплыла в моей голове, эта музыка, этот приглушённый голос и слова. «Ladies and Gentlemen We Are Floating in Space». Я отправляюсь в этот космос, не прихватив с собой даже кислородный баллон, я прыгаю в этот сумрак вечной ночи, дрейфуя в нём. «…Унять эту боль, стать сильнее, каждый день — это огромный шаг вперёд…» Я сделал шаг вперёд, к нему навстречу, сокращая расстояние, будто считая в голове шаги, чувствуя, как всё моё тело стало одной из тех комет, что не способны нарушить законы физики и преодолеть силу тяготения. «…Всё, чего я хочу от жизни, — чуточку любви, чтобы унять эту боль…» Забывая обо всём на свете, о всяких страхах и смущениях, с одной лишь пульсирующей в висках и затылке мыслью коснуться, просто коснуться, узнать его. Обвивая одной рукой его тонкую талию сзади, останавливаясь лишь на ступеньку выше, ощущая тепло его спины на своей груди, наклоняясь вперёд, прикрывая глаза от накатывающих и вспыхивающих эмоций, бесстыдно и медленно сокращая это мучительное расстояние до его лица... «…Поспешишь — людей насмешишь… Но я не верю, я не верю: я продолжаю влюбляться в тебя…» Тёплое дыхание, его опускающиеся ресницы, все чувства, раскалённые до бела, несколько секунд и его губы. Что самое нежное и мягкое существует в мире? Если что-то и пришло тебе на ум, забудь. Это никогда не будет даже близко. Нежные, тёплые, опьяняющие, заставляющие ноги подкоситься. Невыносимый секундный разрыв и снова его прикосновение. Безумие. «…Кажется, сегодня я полюблю тебя…» Это не те жадные, влажные поцелуи. Это не страсть, желание и возбуждение. Это трепет, тепло, переполняющая и вырывающаяся нежность в каждом новом касании, в каждом дыхании, оставленном на коже, в подрагивающих ресницах, в безумном сердцебиении, в мурашках по всему телу и обжигающем шаре света в животе. Хочу ещё, больше, никогда не отрываться от его губ, но я не могу. Я и так позволяю себе слишком многое рядом с ним. Пересилив себя на мгновение, я смог отодвинуться, не решаясь открыть глаза, но всё же собрался с духом и поднял ресницы. Он стоял передо мной, уже полностью повернувшись, чуть закинув голову, изучая моё, я уверен, покрасневшее лицо. У меня в прямом смысле слова тряслись руки и ноги. — Это… это мой, — Тэхён провёл костяшками пальцев по чуть заалевшим губам, опуская взгляд, — мой первый поцелуй. БОГ. Будто рука пробила рёбра и обхватила сердце, сжимая его, пытаясь то ли остановить, то ли снова запустить. Я позволил себе украсть его первый поцелуй. Все чувства иглами пошли по коже. Свет резко погас, оповещая о том, что парк и правда закрывается и нам тут уже давно не место. Тэхён отступил на шаг вниз, поправляя рубашку на плечах: — Пойдём домой, — произнёс слишком тихо. По дороге обратно мы молчали, он смотрел то вперёд, то себе под ноги, а я не знал, как унять своё тело, прошибаемое сотней мурашек. Но в какой-то момент ощутил лёгкое прикосновение на ладони, мимолётное, будто он случайно задел меня. Потом ещё одно, а затем обнаружил тонкие пальцы, скользящие в мою руку. Такие идеальные, невесомые, вплетающиеся в мои, сжимающие. Чувствовал прохладные подушечки на своей коже. Моё сердце больше не моё, оно сейчас вспыхнет и рассыплется на те самые лепестки, что вскружили голову. Он взял меня за руку. А я, кажется, забыл, как дышать.