Koi No Yokan

Понедельник. 9 мая.

Я плохо помнил, как уснул. Просто отрубился под Тэхёном, а по ощущениям — словно умер. В его постели так тепло, уютно, просто идеально засыпается. Проснулся около трёх часов ночи от дикой головной боли в висках. Меня часто мучают мигрени, да я весь больной, и, будь я ипохондриком, двинутым на своём здоровье, скорее всего, все свои свободные весёлые вечера я бы проводил в больнице, а вместо фляжки и табака в моей сумке всегда лежала бы аптечка с набором лекарств на все случаи жизни, но это не про меня. И вот, привычная мигрень в сочетании с хорошеньким таким похмельем, которое только начало подступать, потому что мы перестали пить буквально несколько часов назад, выливается в полнейший ад, раскалывающий черепную коробку. Я с трудом открыл глаза, полминуты вдупляя в потолок и соображая, где я: лампочка под потолком висела не там, где обычно, и стены в других местах. Попробовал пошевелиться и ощутил тяжесть на груди и плече. Перевёл взгляд ниже, и воспоминания нахлынули картинками. Он на моих коленях, стоны, поцелуй, хочу с тобой. О боже, я на секунду чуть не отплыл обратно в бессознательное состояние. Он лежал на моём плече, уткнувшись носом в ключицу, подтянув ближе к лицу и распрямив ладошку прямо у меня на груди, около сердца, а вторую прижал к собственной. Наши ноги были переплетены. Он тихо посапывал. Я прикрыл на минуту глаза, утыкаясь в его макушку, втягивая аромат волос, ощущая, как взъерошенные пряди легко, но так чертовски приятно, щекочут кожу. Мне хотелось никогда в жизни не менять этого положения, чтобы вот так было всегда — он спокойно спал на мне. Даже полностью расслабившись, я почти не ощущаю его веса. А ещё он невыносимо тёплый во сне. Как такое небольшое тело может вырабатывать столько тепла и света? Он невероятный. Но уснуть обратно мне не удавалось, головная боль изъедала настолько сильно, что это становилось просто невыносимым, а терпеть её — самое отвратное чувство в мире. Медленно и тихо, пытаясь не разбудить, я вытащил из-под него руку, кое-как встал, чуть не впечатавшись лицом в пол, потому что джинсы были спущены почти до колен. Пробрался к себе в комнату. Мне срочно нужна таблетка, и у меня где-то валялась последняя парочка. Поискав пару минут, я раздобыл в чемодане обезболивающее. Глотать таблетки вместе с алкоголем, который точно всё ещё у меня в желудке, не самая хорошая идея, так может и язва открыться. Но кому какое дело, мне главное, чтобы голова перестала ныть. Закинулся и оглядел взглядом свою комнату. Почему у нас с Тэхёном одинаковые окна, одинаковые вид за ними и освещённость, но моя словно наполнена холодным синим светом, грубым, а его — голубым и мягким? Или мне просто так кажется. Я было хотел упасть на свою постель, но передумал. Я не хочу тут. Хочу рядом с ним. Пока можно, хочу с ним. Знаю, что утро после всего точно будет ещё более неловкое, чем в тот раз, но мне всё равно. Подхватил одеяло с подушкой и вернулся в его комнату. И застыл на месте на несколько минут. Он перевернулся на другой бок и свернулся клубком, как испуганный котёнок. Подтянул к груди ноги, вжал голову в плечи, обнимая себя руками и совсем незаметно подрагивал. Ему было холодно. И вот как такое возможно, у меня до сих пор не укладывается. Вчера он был на мне, разгорячённый, такой сексуальный, жадный, раскрепощённый, прямо говорящий о том, чего он хочет, соблазнительный, такой, какого хочется до выворачивания суставов, а сейчас он словно маленький беззащитный и хрупкий ангел, самый милый, кого можно представить, который нуждается в защите, тепле и любви. Который этого заслуживает. Наверняка милые маленькие котятки и пёсики скидывают друг другу его фотку и умиляются.

Sound: Sleeping At Last — Saturn

Я стянул джинсы, оставаясь в одном белье, убрал аккуратно с постели бумаги, которые он вчера кинул, на секунду задерживаясь на них. Там действительно были просто идеальные метровые резюме, с кучей хвалебных характеристик, а последнее — моё, дай бог на страницу. Будь я ректором, я бы удивился, какого хрена эта анкета вообще тут делает. Но мне повезло. Очень повезло. Я вернул их на стол. Кинул подушку и улёгся позади него, накидывая сверху одеяло. Несколько минут я думал, могу ли, а затем просто повернулся, придвигаясь к нему, зарываясь лицом в волосы на затылке, прижимаясь грудью к спине. — Ты вернулся, — Тэхён промычал во сне, а затем отвёл руку назад, хватая мою, заставляя его обнимать, подтягивая ладонь к лицу, нежно касаясь губами костяшек, а затем переплетая пальцы и прижимая к груди, — тепло… Я растворился в нежности и в нём. Я больше не хочу спать в той комнате. Я больше не хочу спать один. И не смогу уснуть, когда тонкая стенка будет нас разделять. Либо таблетка начала действовать, либо это всё он, но головная боль отпускала, тело наполнялось лёгкостью. Грязный, в смятом белье, поперёк постели, но я счастлив. Как никогда счастлив. Лучше быть просто не могло. У нас обоих пар в понедельник не было, поэтому так мы и проспали почти до самого вечера. Проснувшись, я увидел, что он лежал напротив, подложив одну ладонь под голову, и внимательно смотрел на меня. Когда я открыл глаза, он тут же их закрыл. — Я всё видел, — прохрипел спросонья. — Не ври. Ничего не было. Ты ничего не видел, — тихо рассмеялся Тэхён, всё ещё делая вид, что спит. — Хорошо, кажется, мне это приснилось, — он всё-таки сдался и открыл глаза, продолжая на меня пристально смотреть и заливаться румянцем, — что? — Ты красивый, когда спишь. Да и когда не спишь. Ты просто красивый, — он спрятал лицо в подушку, смущаясь и улыбаясь. А я чуть не умер. Он считает меня красивым. Бог, да он же вчера сказал, что я ему нравлюсь. КАК Я МОГ ЗАБЫТЬ? — Ты себя видел? Тебя будто боги создавали, чтобы любоваться. Как маленькое произведение искусства, — потянулся к нему, касаясь плеча и шеи, желая, чтобы он снова поднял своё прекрасное лицо. — Неправда, — он, улыбаясь, вынырнул из подушки, а затем резко стал серьёзным. — Чонгук, вчера, эм… Прости. Я сильно перебрал и… Мне так жутко стыдно и… — Не переживай. Давай оставим это во вчерашнем дне, ладно? Мы оба были пьяны. Лучше скажи, как себя чувствуешь? — ох, я бы об этом поговорил, много поговорил, а лучше бы повторил, но не хочу, чтобы он чувствовал себя некомфортно. — Честно, не очень. Очень хочется пить, в желудке какой-то ад, тело ломит, и боюсь, если встану, упаду обратно, — он поморщился, вытаскивая язык, делая наигранное умирающее лицо. — Это называется похмелье. Я бы удивился, если бы ты сказал, что всё хорошо. Давай так, я приготовлю лёгкий ужин, заварю чай, отнесу это всё в гостиную, а ты доползёшь до туда и найдёшь какой-нибудь фильм? Сомневаюсь, что тебя хватит на большее сегодня, — я представлял, насколько ему сейчас было паршивенько, вспоминая своё первое похмелье: я думал, что тогда точно умру, и клялся всем богам, что никогда-никогда в жизни больше не буду пить. Я пиздабол, здравствуйте. — Можно, только прежде я, — он придвинулся, потирая шею и отводя глаза, — можно… Поцелую? — Я зубы не чистил со вчера, — чёрт, я точно не доживу и до тридцати рядом с ним. Я думал, что, возможно, утром он не будет даже помнить, что произошло, или ему будет неприятно, стрёмно, скажет, что ошибся, не то что захочет меня поцеловать. — Мне без разницы, я тоже, — и он подполз ближе, прикрыв глаза, запуская одну ладонь мне в волосы, заставляя миллионы приятных мурашек спускаться по спине, электризуя всё тело, каждую клеточку, и накрыл горячими и сухими губами мои. Невероятно. Лучшее чувство в мире. И всё-таки всё, что было до него, — это не поцелуи, это всё ненастоящее. Мы целовались минут пять, пока я не услышал голодное урчание в его животе. Он тут же отстранился, неловко извиняясь и смеясь. — Давай, ползи в гостиную, сейчас успокоим твой желудок, — чмокнул его ещё раз и выбрался из тёплой постели. За минут двадцать я заварил земляничный чай, приготовил несколько бутербродов, сделал лёгкий салат из овощей, что первые попались на глаза в холодильнике, и, когда кое-как дотащил всё до кофейного столика, Тэхён уже сидел, завёрнутый в плед, на диване, с пультом в руке, всё ещё в моей одежде, ожидая. — Ничего не нашёл лучше, будем смотреть Похождение Императора, — кликнул на пульте на плэй и приподнял часть пледа, зазывая меня к себе. — Тэ, серьёзно? — я закатил глаза. Только не мультики. — Сегодня я болею, и ты доверил выбор мне, так что да, всё, тащи тарелку и садись.

Вторник. 10 мая.

Хей-хоу. Кто обещал не обосраться и обосрался? Я еблан мирового масштаба. Именно так и никак иначе. Потому что что? Я, как всегда, КАК ВСЕГДА, ТВОЮ-ТО МАТЬ, испортил всё, что можно и нельзя. Не проконтролировал, наломал дров и, похоже, сейчас загнусь. Может, и поделом мне? Не знаю. Моя жизнь как будто специально подкидывает мне всякое дерьмище, когда не нужно, зная, что я не смогу как взрослый человек это преодолеть, а просто в очередной раз пущу всё по пизде, закапывая себя глубже в яму. Сейчас тебе придётся слушать просто бесчисленную километровую тонну моего говна. Потому что голова иначе просто лопнет от мыслей. Может быть, я загоняюсь, а, скорее всего, я загоняюсь, потому что я знаю свой больной разум, но увы и ах, я такой, и что? В общем, это утро было лучшим в моей жизни. Самым. И это правда. Я снова проснулся с ним. Мы уснули на диване в гостиной, накрывшись пледом. Тэхён прижимался ко мне, устроившись удобнее под подбородком. Я чувствовал его губы и дыхание на своей шее, его руки, обвивающие мою талию и так неуверенно и немного робко притягивающие к себе. Он подсунул коленку между моих ног и просто задремал. И всё ещё в моей футболке. Он не снимал её все выходные. А я не мог уснуть где-то часа два, просто наслаждаясь им и этим ужасно горячим, щекочущим чувством в груди, которое впервые рождается во мне, и только из-за него. Он в моих объятиях — самое удобное положение в мире. Я бы даже предпочёл и умереть так. И так ужасно спокойно, будто я научился постигать дзен, без позы, сука, лотоса или позы собаки. Я лишь тихо перебирал его волосы, размышляя о том, как так чертовски могло повезти такому жалкому придурку, как я? Просто улыбался, слушал, как ветер играет с ветвями в саду, как тихо накрапывает дождь, разбиваясь о крышу и воду во дворе, и его дыхание. Это самые лучшие звуки в мире. Иногда он чуть ёжился и вздыхал во сне, а мне было так интересно, что может ему сниться. И во всех этих мыслях я тоже уснул. Так легко и быстро. Чего не было достаточно давно. Очень давно… Как же я скучал. Утром он проснулся первым, что, в принципе, неудивительно, потому что я мог спать ещё часов восемь, как минимум. — Чонгук, — он приподнялся на локте и навис надо мной, смахивая мои волосы с лица, проводя пальцами по щеке, а затем наклоняясь и оставляя мягкий и невесомый поцелуй около скулы. Никогда утро для меня не было таким чудесным, солнечным и лёгким. — Уже пора вставать? — пробурчал и притянул его обратно, подминая под себя, заключая в объятия и натягивая до ушей плед. — Нет, так не пойдёт, нам нужно вставать, скоро в универ, — он хихикал, предприняв несколько неудачных попыток вырваться, но всё же расслабился, обнимая в ответ. — Не хочу. Хочу лежать с тобой. Давай никуда не пойдём, а просто проведём ещё один день лёжа, пожалуйста, — наигранно ныл ему куда-то в висок. И лучше бы он согласился, лучше бы мы и правда остались сегодня просто на том диване и не вставали с него. Или хотя бы ну просто опоздали на полчаса. — Мне сегодня лабораторную сдавать, от неё зависит оценка семестра. А если ты сейчас встанешь, обещаю, что после пар мы вернёмся сюда и будем лежать сколько захочешь, только вставай! — Ну и ладно, ну и пожалуйста, — я разжал руки, утыкаясь лицом в обивку дивана. Тэхён вскочил, потолкал меня пару раз в плечо и умчал в душ. Я лежал ещё минут пятнадцать и просто расплывался по дивану, как мороженое. Довольный. Неужели мне теперь можно обнимать его? И что, можно будет просыпаться вместе? Кажется, я сплю. А дальше было наше обычное утро: пока я мылся, он готовил завтрак, я хотел ему помочь, но не успел: когда вышел, всё уже лежало готовое в его рюкзаке. Потом мы оделись, закрыли дом, добрались до станции, держась по дороге за руки, как смущённые дети. В вагоне он положил голову мне на плечо, пока повторял конспекты, а я просто слушал музыку в наушниках и наблюдал за тем, как беззвучно он шевелит губами, проговаривая тему про себя. А на подходе, почти у самого входа в университет, он резко остановился, хватая меня за руки, оборачиваясь и поднимая глаза. — Сколько у тебя сегодня занятий? — Тэхён покусывал губы и улыбался, а я не мог отвести от него взгляд, мне так не хотелось идти на эти дурацкие занятия. Потому что это означает, что мы должны расстаться на несколько часов. И все эти длительные минуты я буду ждать лишь конца дня. — Три, но после второй будет часовое окно, — мысленно вспоминал, какие вообще и где у меня сегодня должны быть пары: рисунок, история искусств и физкультура последней. А это хорошо. — У меня две, и к твоему перерыву я как раз буду свободен. Может быть, пообедаем вместе, а потом я тебя подожду? — Он провёл ладонью по моему предплечью выше, приподнимая вопросительно брови. Самые идеальные брови. — У меня идея получше! Последней парой физкультура, и я, если честно, так не хочу на неё идти, — Тэхён лишь ехидно сощурился и кивнул, соглашаясь с моими планами. — Тогда, вот, — он отступил на шаг, расстёгивая молнию на рюкзаке и залезая внутрь, и, пошарив буквально несколько секунд, извлёк оттуда, как обычно, контейнер с обедом. Только на этот раз сама коробочка была другая: из цветного пластика, чуть побольше, с отдельным отделом для маленькой вилки, прозрачной крышкой и нарисованным на ней очень забавным прожорливым хмурым кроликом, который точит сэндвичи. — Почему кролик? — я смотрел на рисунок, не торопясь забирать завтрак из его рук. — Не знаю, мне кажется, он похож на тебя. Такой же надувшийся, непоседливый и очаровательный, — он развернул её к себе, поглядывая то на картинку, то на меня, — я, кстати, его сам нарисовал. — Что? Серьёзно? — у меня глаза округлились на секунду. Сам? Для меня? Он сделал её специально для меня? Воздух застрял где-то в горле, а лицо начало заливаться краской. Это такой небольшой жест, но потрясающе милый, уютный и дорогой для меня. Никогда и ни один подарок не заставлял меня так по-детски улыбаться, почти визжать от восторга. Я очень плохо умею говорить спасибо, мне всегда хочется выразить чуть больше, объяснить свои эмоции, но я не умею. А когда получаешь вот что-то настолько дорогое сердцу — слов вообще не подобрать, хочется тупо лыбиться. Я метался глазами от его довольного лица к его руке и обратно, не зная, что мне сказать, что я должен, чтобы показать ему, что я просто так безумно счастлив. Но, наверное, лучше сделать, чем сказать. И я не знал, как он отреагирует на это, — тут, при всех, но я не мог себя пересилить, так хотелось прикоснуться. Просто сделал шаг вперёд, обхватывая его розоватые и мягкие щёки ладонями, наклоняясь и слишком нежно целуя в губы. Совсем невинно, мягко, без каких-либо намёков на продолжение. А потом упёрся в его лоб, прикрывая глаза. — Спасибо, Тэ, — шептал только для него, а он медленно дышал и свободной рукой оглаживал мою шею. — Надеюсь, тебе нравится, — он отстранился, чтобы снова взглянуть на меня. Разве может быть кто-то добрее, прекраснее его? Я заслужил хоть долю всего этого? Синдром самозванца думает, что нет. Ни капли. — Очень нравится, ты не представляешь как, — я потянул руку, чтобы забрать коробочку, как услышал голос из-за спины. Тот голос, который всё разрушил. Уёбок. — Не старайся, парень, — противный басистый голос, принадлежащий не менее неприятному студенту. Он подходил к зданию в общем потоке учащихся, спешащих на занятия. Я обернулся и увидел его ехидную надменную рожу, окидывающую взглядом меня, а затем Тэхёна снизу вверх. — Ты мне? — спросил тут же, надеясь где-то внутри, что мне просто показалось, что он скажет нет и просто отведёт глаза, но не тут-то было. — Ага, — он кивнул, поравнявшись с нами, — не трать время, чувак. Эта принцесса-девственница всё равно тебе не даст, — а затем перевёл взгляд на Тэхёна. Моего Тэхёна. — Повтори-ка, — ну и по обыкновению у меня в секунду забрало упало, под кожей вспыхнуло такое пиздецовое раздражение, ощутил, как разгораюсь внутри. Я тебе говорил, помнишь? Меня достаточно плечом задеть, чтобы я начал агриться. Но это не простой толчок, это как здоровенная и осознанная пощёчина. Потому что, как оказалось, всё, что связано с ним, для меня в сотню раз острее. — Чонгу, не обращай внимания, — Тэхён дёрнул меня за руку, он звучал почти умоляюще. Я посмотрел на него, готовый даже впервые в жизни забить, но тот гандон не смог смолчать. — Маленькая недотрога Ким верит в «любо-о-овь», — он изобразил пальцами кавычки и самодовольно усмехнулся, — поэтому, если ты не какой-нибудь диснеевский принц, то даже не надейся ему присунуть. Хотя кто знает, может, он лишь прикидывается целочкой, чтобы никто не знал, как он… И неконтролируемая ярость просто залила глаза. Я не позволю так пренебрежительно говорить о нём, не при мне. Никогда. Даже Тэхён не смог меня остановить, я сам не смог. Просто вышагнул вперёд, налетая на этого парня, толкая его в сторону. Сначала он рассмеялся и начал что-то бухтеть, мол, «будешь заступаться за него?», а следующие слова я уже не слышал, потому что кровь пульсировала в ушах, а кулак прилетел аккурат ему в челюсть. Я размял ладонь, развернулся, чтобы отойти. И я очень верил в то, что на этом всё закончится, на одном ударе. Но… — Пидор психованный, — он налетел на меня сзади. Вот и неконтролируемая вспышечка агрессии, давно не виделись, я скучал (нет). А дальше всё пошло само собой. Я загорелся ещё сильнее, глаза налились, кулаки зачесались, и всё переросло в потасовку. Сколько раз за свою жизнь я дрался, уже и не вспомню, стабильно пару раз ломал правую кисть, в пястных костях даже есть где-то металлический штырь. Я озверел, а в такие моменты на рожон лучше не лезть даже огромному быку, потому что всё происходит на чистой ярости. Меня бы в какой-нибудь бокс или ММА, я б миллионером стал давно. Удар у меня поставлен, и через пару минут это превратилось не в драку, а в сухое избиение младенцев. Он, споткнувшись, упал на траву, а я просто оказался сверху, с жадностью, злостью и ненормальным удовольствием впечатывая его в землю, раз за разом, чувствуя в какой-то момент приглушённый щелчок. Со стороны я, наверное, походил на безумного. Мозг отключился, я совсем забылся. Как всегда. Я не буду подробно тебе тут разглагольствовать о драке, потому что всё происходит машинально, на голом инстинкте, и я зачастую плохо помню всё. — С него достаточно. Прошу, хватит! — крик около уха, длинные хрупкие пальцы на моём плече, просьбы. — Не подходи! — в каком-то неосознанном бреду грубо вскрикнул и оттолкнул его. Не сильно. Я верю, что не сильно. Я не могу сильно. Не позволил бы. А дальше всё происходило как в дешёвом голливудском фильме, в котором режиссёры не стали заморачиваться с сюжетом, а просто напихали как можно больше слоу-мо, думая, что это прикольно, круто и сделает их фильм особенным. Только нихуя подобного. Это не крутое кино, это не эпичная сцена с избиением. Тут нет тех звуков, что накладывают звукорежиссёры, подделывая удары, хруст и крики. Это не кино. Это моя жизнь. Агрессивного, вспыльчивого хулигана-алкаша, который всё, что умеет в жизни, — пить, дебоширить, ругаться, ныть, жалеть себя и иногда рисовать культями, как пятилетний ребёнок. И, наверное, мне было бы этого достаточно, я же уже привык к этому потрясающему клейму «крутого» парня. Однако такие парни крутые только в тех вот самых тупых фильмах. В жизни — это то ещё днище. На которое ты стремительно опускаешься, преодолевая метр за метром: далёкий свет над поверхностью воды уже блекнет, а давление начинает плющить твою голову, грудь, лёгкие, конечности и вообще всё. А вот когда ты достигнешь самого низа, а я всё чаще замечаю, что я к нему уже достаточно близок, всё схлопнется и ты перестанешь существовать как человек. Тэхён отшатнулся, маленькая цветная коробочка с едой выпала у него из рук на брусчатую аллею внутреннего двора. Звук пластика, отлетающая крышка, и всё, с таким трепетом приготовленное для меня, разлетается по земле. Я тут же отпустил того парня, оборачиваясь, ловя глазами то, как одна рука зависла в воздухе, в том положении, что была, а второй Тэхён пальцами сильно цепляется за полы своего пиджака, сжимая их. Я тут же вскочил, подлетая к нему, падая почти на колени и подхватывая его ладонь. — Тэ, прости, я… — но он отшатнулся… Он. Отшатнулся. Выдёргивая руку и поднимая на меня глаза. И я… Я увидел в них то, что так много раз видел в глазах всех своих «друзей», то до боли знакомое и ужасающее, что преследует меня, где бы я ни находился, — страх. Тот страх, который я больше всего мечтал никогда не увидеть в его глазах. Он боялся меня. Словно я снова тот монстр, которым был для всех. Он увидел это. Он узнал. Маленькие жуткие огоньки ужаса прыгали в его глазах, будто ехидно посмеиваясь надо мной, шепча неестественно высоким, словно мультяшным голосом: «Ты думал, мы попрощаемся? В каждом взгляде мы будем с тобой, не забывай это!» Я никогда. Слышишь, блять? Никогда не хотел и никогда не сделаю ему больно. Ни за что на свете. Я лишь не хотел позволить ему вмешаться во всё это дерьмо. Но я… Я просто не смог сдержаться. Я такой дебил, просто космический. Если бы на просторах бескрайнего космоса существовала премия «Самый большой и тупой еблан во вселенной», то уверен, какие-нибудь фиолетово-синие человечки с выгнутыми спинами, как тараканы из «Людей в чёрном», прилетели бы на своём фаллическом космолёте и вручили мне первый приз, где изображён Шая Лабаф, поднимающий большой палец, и с подписью: «Поздравляем! Ты еблан даже больше, чем я». Обожаю. — Ты опасен для общества! Таких, как ты, надо держать в клетке. Ты и правда псих конченый, — гнусаво процедил тот парень, придерживая рукой нос, ловя капли крови, что летели на уже и без того залитый алым белоснежный воротник дорогой рубашки. Я опустил глаза к своим рукам: трясущиеся, белёсые от напряжения и в чужой крови на ужасно сбитых костяшках, возможно, вперемешку с моей. Идеально чистые, тёмные отпаренные брюки в грязи, траве, земле, крови и мятые. А когда снова оглянулся, увидел, как все смотрят на меня. Ох как это знакомо: неприязнь, отвращение, злость, где-то ненависть, разочарование, упрёки, жалость, как стая голодных волков, готовая наброситься на первого попавшегося полуживого оленя. Да, я олень, по всем фронтам. Мир словно стал чёрно-белым в тот момент. И во всем этом огромном полотне безликой желчи, напоминающем «Эпизод сентябрьских дней» Густава Вапперса, казалось, вдалеке остались цветными лишь два изумрудных маяка — его глаза. Круглые, ошарашенные, испуганные, стеклянные и слепящие. Будто отдаляющиеся. Гаснущие для меня. Как говорится, охуительный был план дать ему в рожу! Надежный, блядь, как швейцарские часы. Спасибо, ебаный Лебовски за замечательную фразу. Наверное, меня исправит только какая-нибудь могила, потому что наступать на одни и те же грабли из раза в раз умею только я. И как же обидно, когда я на мгновение поверил, что теперь это не так. Трепетно, кирпичик за кирпичиком, выкладывал эту башню, стараясь защищать её от ветра и дождя, а потом, напившись, сел за руль и влетел в неё с размаху так, чтобы всё сыпалось на меня сверху. — Я… Прости… Я.… — даже сказать было нечего, я видел там всё. Нервно улыбнувшись, подхватив маленький контейнер с парой овощей, что всё ещё остались в нём, я поднял рюкзак и, развернувшись, просто ушёл. Сбежал. Возможно — а я хочу в это верить, — он звал меня. Но я уже не слышал ничего. Чувствовал только огненный выжигающий стыд, вновь вспыхивающую злость, обиду и подступающий к горлу ком. Я не тот, кто ему подходит. И никогда не буду. Я больше всего боялся, что однажды стану пугать его. И привет, я его напугал. Я хотел выдавать своё безумие постепенно, подготовить его хоть немного, прежде чем открыться. И лишь потому, что я хотел быть хоть немного уверенным, что, когда он узнает меня, я не услышу вновь: «мне не нужны в жизни такие люди». Но, видимо, мои ожидания — мои проблемы.

Sound: Radiohead — No Surprises

Мне хотелось сбежать. Куда подальше от людей. А их так много, что я снова готов кричать. В ближайшем супермаркете почти на последние деньги, что взял с собой, купил бутылку дешёвой водки, пакет сока, пачку сигарет. Да, я люблю самокрутки, хороший и ароматный табак, но мне плевать, я хочу обычную, толстую, вонючую и горькую сигарету, которую можно просто достать из пачки и одним движением подкурить. Выйдя на улицу, я тут же вылил две трети пакета сока в ближайшую канализацию и заполнил образовавшуюся пустоту водкой. В лучших традициях бурной молодости, дешёвая «отвёртка», где сока — процентов двадцать. То, что нужно. Разве может что-то спасти лучше алкоголя? Разве заслуживаю я другой участи, кроме жалких попыток утопиться в спиртном? Да хуй там. Падали место в канаве, а не на королевском столе. И куда мне идти? Что мне делать? Я не могу и не хочу появляться дома. И имею ли я право быть там без него? Кто я такой? Не хозяин, не друг, не парень, никто. Я просто дошёл до станции и сел в первую же прибывшую электричку, не разбирая, куда она идёт. Пусть увезет меня хоть на Фудзияму и сбросит меня в её жерло, может, тогда жжение в груди будет менее горячим. Не знаю, сколько я ехал, потому что время стало абстрактным и странным: возможно, десять минут, а может и три часа. И меня не накрыло паникой, но всё снова стало менее реальным, словно это не я, а лишь отголосок сознания, наблюдающий за своим телом со стороны. Дереализация — я так соскучился. Это попытка мозга защититься от нервного всплеска, так мне объяснял Хван, чтобы совсем с катушек не слететь в один момент. Спасибо, мозг, услужил. Вагон постепенно пустел, а городской массив за огромными чистыми стеклами сменялся на зеленеющие холмы и полески, на уже отцветающие яблони и небольшие симпатичные дома. Я выпил свой «коктейль» уже на треть, желая скорее почувствовать облегчение. Мой, ныне покойный, дед часто говорил батьку: «Топить свою хуёвую жизнь, в которой никто кроме тебя не виноват, в алкоголе — доля слабых, жалких и убогих… и лягушатников». Ну, тут вариантов немного: либо я жалкий, либо мать скрыла мои французские корни. И да, дед был расист. Был бы он жив, я получал бы каждый день порцию каких-нибудь шуток про дрочку на королевскую семью. Ебанутое семейство. И на какой-то станции, увидев приятный и спокойный пейзаж, я просто встал и вышел. Понятия не имел, где, да и не хотел даже знать, если честно. Просто присмотрел небольшую тропу и побрёл по ней. Я не знаю, сколько шёл, но явно до тех пор, пока не устали ноги. Всё это время я ощущал, как где-то в кармане мобильник разрывается звонками, сообщениями. Я не видел, но даже думать не хотел, что это Тэхён. Мне бы не хватило смелости просто поднять трубку и даже прочитать сообщения. Забавно, весь такой дерзкий, готовый сорваться на кого угодно, я млею перед ним, я стесняюсь, боюсь, нервничаю. Но больше всего я боялся, знаешь, что я подниму трубку, а там его голос, серьёзный, и слова, похожие на: «Я не хочу, чтобы ты возвращался». И все эти дурные и дурные теории заполонили голову. Может, ты подумаешь, что проще поднять трубку и не ебать себе мозги? Решить всё и сразу? Если позовёт — расслаблюсь, пошлёт — так не буду тянуть лямку и нервничать? Но нет. Я так не могу. Мне страшно. Когда-то раньше я был таким: сбегал от любого разговора, который казался мне неловким, трудным, болезненным. И, что примечательно, с ним во мне стал просыпаться тот мальчик, который давно спрятался за углом и лишь неловко поглядывал одним глазом, а сейчас его поманили тёплыми объятиями и он сделал шаг из-за стены. Шаг, чтобы снова оступиться. Ой, бля, чувак, тебе придётся терпеть меня и весь этот словесный понос, похоже, достаточно долго. Потому что сейчас у меня внутри просто столько всего. Иногда так жаль, что ты не можешь мне ответить, но сейчас я, наоборот, этому рад. Мне только осуждения в жизни и не хватает. Хотя, если ты мой друг, ты бы не стал осуждать. Господи, разговариваю практически сам с собой. Шиза прогрессирует. Через какое-то время я вышел на небольшой холм, почти лысый, на котором возвышается старое ветвистое дерево, а внизу, немного вдали, виднеется река. Тонкая, кажется, почти измельчавшая, прозрачная настолько, что я даже отсюда вижу камни на дне и юрких крохотных рыб, что шныряют из стороны в сторону. Я просто бросил рюкзак к дереву, снял олимпийку, расстегнул манжеты на рубашке и пуговицу на воротнике, снял обувь и плюхнулся на землю. И вот я тут, рассказываю тебе обо всём этом, не зная зачем. Но, может быть, мне и правда так становится легче? Понемногу начинает темнеть, и я боюсь, что через пару часов не смогу даже писать. А мне так хочется. На улице весьма прохладно для начала мая, но мне есть чем согреваться. Я просто стабильно заливаю водку в себя маленькими порциями и мне нормально. Знаешь, на какое-то время я правда поверил, что всё будет по-другому. Что вот он мой шанс, начать, может быть, другую жизнь, начать меняться ради кого-то. Ведь рядом с Тэхёном мне по-настоящему хорошо. Искренне, сильно, дико хорошо. Так, как не было никогда и ни с кем. Как там было в каком-то меме? Секс — это, безусловно, круто, но ты когда-нибудь пробовал чувствовать себя невероятно спокойно, расслабленно рядом с кем-то? Мне кажется, это то, за что нужно держаться. И я хочу за него держаться. Его глаза, бирюзовые, как небесная высь, блестящие, словно из тончайшего обожжённого стекла, слишком хрупкого, но переливающегося на свету, с маленькими яркими и озорными звёздочками, что тихо смеются только для меня, наполняя воздух своим звонким отголоском. Они не выходят из моей головы ни на секунду. Так чётко вижу только их. Весь мир сужается до пары глаз, в которых я могу разглядеть своё отражение и ужас на дне чернеющей радужки. И ты не представляешь, как это ранит. Просто пиздец. А самое ебаное, что прошло всего лишь несколько часов, но я уже совершенно неадекватно сильно скучаю по нему. За все эти дни я привык, что он рядом, что я могу просто позвать, заглянуть и увидеть его, поговорить, ненавязчиво коснуться. И если даже сейчас меня так физически выворачивает от отсутствия его, то смогу ли я вынести хоть немного дольше теперь? Я сомневаюсь. Странно, но у меня ощущение, внутреннее и необъяснимое даже для меня самого, что всю жизнь я шёл именно к нему. Меня всегда куда-то тянуло, я знал, что наполовину пуст внутри, но никогда не мог осознать это чувство. Это… Как бы тебе сказать. Когда ты уверен, что что-то забыл сделать, что-то очень-очень важное, и хотя вроде всё на своих местах, но ощущение незавершенности присутствует с тобой и не даёт покоя. Я знал, что я где-то не там, где должен сейчас быть, я совсем не с теми людьми. Я не испытываю тех чувств, которые должен. Сколько раз за свою жизнь ты слышал фразу «время лечит»? Они говорят, что со временем всё проходит, но я чувствую, что это не мой случай, а интуиция меня редко подводит. И сейчас всё, чего я хочу, вместо всего этого, — увидеть его невероятно милую улыбку, такую, которой он одаривает только меня, предназначенную словно для меня одного. Может быть, я это выдумал, но хочу верить, что не ошибаюсь хотя бы в этом. Вообще, я достал дневник лишь для того, чтобы просто зарисовать его, смеющимся или улыбающимся, таким, каким я его вижу, чтобы хоть так, но ощущать его рядом. Даже если сегодняшнее утро вместе — это последнее, что мне останется от него, я хочу запомнить его таким. Уютным, слишком милым, улыбчивым, самым красивым, искренним, чистым, самым невероятным и обязательно в моей футболке. В той, которой он спал, в которой подарил мне лучшее утро. И сейчас, выводя его глаза, оттеняя скулы, небрежно намечая хаотичные пряди, я дохожу до того, что детально успел узнать его лицо. Так хорошо его выучить: каждую линию, морщинку, родинку, особенность. И вот сейчас, в данную секунду, я смотрю на этот лист с ним и ощущаю, что меня уносит, всё срывает. Всё крошится. Я такой еблан. Нужно было с самого начала просто поговорить. Как бы ебано и больно сейчас не было. Ха, зато от этой боли я ощущаю, что живой. Раз болит, значит, я способен на чувства. Как так незаметно, за пару недель, я словно помешался? Хотя чего словно, я же реально замкнулся на нём. Две последние извилины закоротило и мозг нон-стопом выдает «он. он. он». Нормально ли это или навязчивое? Я думаю лишь о Тэхёне. С утра до вечера, забывая о себе, обо всём. Да, чёрт подери, мне он нужен. Я просто хочу быть с ним. Рядом с ним и никем другим. Хочу ездить с ним по утрам и вместо завораживающих пейзажей за окном засматриваться на его потрясающий профиль, хочу целовать его на пороге университета, прежде чем расстаться на долгие мучительные часы, видеть его во внутреннем дворе, поднимающимся и улыбающимся при виде меня, хочу наблюдать за тем, как он готовит самый вкусный в моей жизни ужин для нас двоих, хочу слышать это пожелание приятного аппетита на итальянском каждый вечер его голосом, видеть, как мило он морщит идеальный нос от удовольствия, отправляя в рот маленькие кусочки жаренной говядины, как отталкивается пальчиками ног от пола и встаёт с коленей, поправляя полы домашней одежды. Мечтаю держать его за хрупкую ладонь, обнимать во сне, утыкаясь носом в шею, чувствовать его дыхание на своей коже, слышать его смех, приносить ему его любимую вишню хоть каждое утро. Хочу слышать своё имя. Так, как его произносит только он, словно вкладывая туда чуть больше, будто это чуть важнее, чем просто имя. Я бы заделался вором и украл для него целый мир, всё, чего бы он ни захотел, лишь бы увидеть, как радость и восторг сияют на его лице. Я бы хотел поверить в ту красную нить, о которой он говорил, и поверить в то, что мой конец не оборван и не валяется где-то в сточной канаве бульвара Огюста Бланки. Поверить в то, что, возможно, на другом конце он. Самое страшное — я боюсь, что после него не захочу никого другого. Никогда. Наверное, я немного фаталист в этом. Даже не то что не захочу, а просто не смогу. Потому что там, внутри, нет и не будет места для кого-то ещё.

Sound: The Fray — How to save a life

Блядь. БЛЯДЬ. Сейчас я осознал. Боже. Мне хочется либо истерически засмеяться, либо завыть в голос. Знаешь, почему? Похоже, это произошло. Нет, это определённо произошло. То, о чём я говорил, про неотвратимость вещей, помнишь? О предчувствии. Я сижу тут пьяный, сложившийся в три погибели, хуй знает где, грязный, до сих пор с чужой кровью на руках, лохматый, и осознаю, что случилось то, чего я боялся в самом начале. И сейчас мне страшно это говорить и писать лишь по одной причине: как только оно станет осязаемым, это будет означать, что это правда. Неизбежная, дающая под дых, меняющая для меня всё, правда. Ай, да похуй. Кому я буду врать и зачем? Нихуя не имеет смысла. Я влюблён. Я влюблён в Тэхёна и, похоже, так чертовски сильно, что не могу понять, испытывал ли я хоть когда-то что-то подобное. Эти несколько дней изменили всё. Если до недавнего времени мне казалось, что это просто страсть, симпатия, влечение, что-то более низменное, то та ласка, забота и счастье, не побоюсь этого слова, что затапливают меня, когда я могу прикоснуться к нему и не как простой приятель — пожать руку или похлопать по плечу, а переплести наши пальцы, притянуть его ближе, укрывая от всего и всех в своих объятиях, могу убрать за ухо его беспорядочные волосы, могу видеть в его глазах нежность, прозрачность и чистоту — всё это позволило мне понять, что это слишком. Это больше всего того. Это что-то невероятно важное, трепетное и неповторимое, что обжигает изнутри. Как я смогу дальше, если этому суждено было случиться лишь однажды? Я не мастер заумных метафор и красивых примеров, но это… Если однажды в жизни попробовать самое вкусное мороженое: сладкое, нежное, поражающее все вкусовые рецепторы своим многообразием вкусов, взрывающиеся на языке, а на следующий день прийти и обнаружить, что лавки больше нет, а значит, ты никогда больше не сможешь купить себе именно тот рожок замороженного счастья. И с того дня ты становишься одержимым идеей найти его, повторить. И ты будешь метаться всю жизнь в поисках именно его, того самого вкуса, находя лишь блёклые отголоски, потому что всегда это будет что-то совсем другое. И ты знаешь, что никогда не попробуешь вкуснее и даже не найдёшь похожее. Потому что именно оно было для тебя особенным, вкусом того летнего дня на пирсе на солнечном побережье, когда ты был маленьким и когда ты был счастлив. И с ним так. Он то, что невозможно повторить или воссоздать. И вот, снова на меня накатывается всё это дерьмо, внутренние комплексы, пожирающие мысли, злость. Закипающая неистовая злость. На то, что я такой еблан и эгоист. Что ни день, то очередная вечеринка под названием «Жалость Чон Чонгука к себе достигла точки кипения, вход бесплатный, зайдите и с первых рядов полюбуйтесь на то, какой он до тошнотворного убогий». Бедный, несчастный, одинокий мальчик. Почему так холодно внутри? Это и есть одиночество? А ведь я впервые начинаю понимать, что означает это слово. Раньше я жил, не позволяя кому-то залезть в мою голову так глубоко, не знал, какой наполненной может казаться жизнь лишь от присутствия кого-то особенного рядом. А сейчас… Ну ты понял. И как мне избавиться хоть на мгновение от этих гнетущих чувств? Хван говорил, что хороший способ выпустить их, — закричать. Сесть и что есть силы закричать. Он уверял, что так можно снять внутреннее напряжение, как будто вытащить пробку из почти переполнившейся ванны. Но я никогда не мог это сделать, не было возможности: стены в моей квартире достаточно тонкие, к тому же соседи и так не раз натравливали на меня полицию из-за вечеринок, а после оголтелого крика они бы точно решили, что я шизоид или убийца, а ехать за город… Это надо собраться, ехать куда-то, где нет людей, несколько часов, тратить время и деньги, чтобы просто покричать в пустоту? Я что, совсем конченный таким заниматься? А тут я впервые далеко от людей, один, и могу ну хотя бы попробовать, что мне терять? И я просто закричал. До надрыва в горле, жмурясь до пятен перед глазами. Просто кричал в этом пустом месте, чувствуя, как всё запертое внутри столько времени, то, чему удавалось лишь проскальзывать отрывками в виде минутных помутнений рассудка, словно вырвалось на свободу: вся злость на мир, жалость и ненависть к себе, обида, боль, недопонимание, страхи, переживания, печаль будто обретают форму вместе с голосом. Ощущал, как слёзы бегут по лицу сами собой. Я даже не понял, как они появились. Просто срываются, выходят всеми моими эмоциями и падают на желтоватую бумагу. Давно я не плакал. Так давно, что даже забыл, как жжёт глаза и становится трудно дышать. Но вместе с ними, мне будто становится легче. Я просто сидел там несколько часов, воткнув вперемешку альбомы Radiohead, Placebo, Joy Division, прикрыв глаза, полулёжа на еле зазеленевшем холме, и позволял слезам выходить, пока я просто больше не буду их чувствовать. Нет же ничего лучше, чем добивать себя слезливыми песенками, да? Чтобы стало ещё паршивее. А потом в голове всплыл вопрос, на который я хотел получить ответ. Я вынул из кармана телефон, смахивая около полусотни уведомлений, чтобы не видеть, набрал один единственный номер, который помнил, и поднёс телефон к уху. — Не думал, что позвонишь, — слегка раздражённый голос раздался на другом конце провода после второго гудка, — у тебя что-то важное? Я занят. — Скажи, — я не стал заходить издалека и вежливо здороваться, а выдал в лоб, — тяжело было справиться с потерей? — Ты звонишь только ради этого? — я услышал пренебрежение и напряжённость. — У меня нет времени. — Прошу, ответь. Для меня это важно сейчас, — я должен знать, потому что я не знаю никого, кому бы я смог ещё позвонить с этим. — У тебя что-то случилось или ты просто опять пьяный? Да ещё и в первом часу дня! — вздох разочарования, я знал, что на том конце закатили глаза и, возможно, потёрли переносицу. — Во-первых, это у тебя час, у меня уже дело к ночи. Во-вторых, да, я пьяный, и что? В-третьих, да, случилось. Будто тебе не плевать? На вопрос ответь, — этот едкий и липкий комок в груди. Просто так я бы не набрал этот номер, но сейчас всё не просто так. — Расскажи, — резко и почти даже грубо. — Нет. Просто ответь и всё, сложно? — а злость-то никуда не делась. Я словно пороховая бочка, которую невозможно контролировать, она полыхнёт в любой момент, фитиль-то уже подожжён. — Я вешаю трубку, — очередная провокация, но всё ещё работающая на меня. Потому что это важно, а я знаю, что через секунду и правда могу услышать гудки. А перезванивать я не стану. Гордость. — Я влюбился, — в голове промелькнули его глаза и улыбка, и я сразу сдался. Мне даже грубить и язвить больше не хотелось. — Пфф. И что, всё? — на долю секунды я, кажется, даже слышал еле уловимый смешок, как будто этого недостаточно, чтобы быть проблемой. — Как тогда в эту… Как её, блядь, звали-то? Что-то на «Д» вроде, не помню уже, да и пофиг. — Нет. Далеко не так, — от упоминания её имени меня аж передёрнуло слегка, — с ней речи ни о какой любви вообще никогда не шло, ты издеваешься? На этот раз, кажется, это серьёзно. И ты не поверишь, я, как всегда, облажался. — Скажи мне что-нибудь новенькое, — как я ненавижу соглашаться, но это правда. Я же уже говорил, что всё портить — моё жизненное кредо. Я отхлебнул ещё водки, чтобы унять дрожь и озноб, и вернулся в диалог. — Знаешь, сейчас мне страшно, по-настоящему. Да, прикинь, такое бывает. И я… Я впервые в жизни так боюсь потерять человека. Боюсь, что, если он больше не захочет меня видеть, я не смогу смириться с этим. И, наверное, до самого конца. Просто замкнусь в себе окончательно и уйду на дно. — Тебя настолько сильно зацепило? — я услышал удивление и некую усмешку. Всё еще неверие в серьёзность моих слов. — Для этого человека я готовил ужин, помогаю прибираться, перестал просыпать пары, не курю по пачке в день за столом и почти не пью. Сейчас не считается. Через полчаса я дойду до своей любимой кондиции «овощ в собственном соку» и, в лучших традициях, отрублюсь. — Ого, — и вот здесь я узнал нотки уже искреннего удивления и вздох, — видимо это и правда слишком серьёзно, раз сам Чон решил сделать что-то не только для себя, а для кого-то ещё. — Да, — и тут я ощутил, что границы какие-то падают, я пьян, никакой, и имею права поделиться хоть с кем-то. — Ты же знаешь, я никогда не хотел менять что-то в жизни особо, меня устраивала эта «холостяцкая одинокая и распутная» жизнь, не хотел меняться даже для себя, чтобы эти говёные психологические проблемы прошли, а чтобы уж для кого-то другого? Ха, плюну в лицо тому, кто это скажет. Но это… Другой случай. И сейчас настолько, блядь, паршиво, что хочется упиться или утопиться в ближайшей луже. — Так, может быть, тебе лучше было позвонить Хвану, а не мне? — Только ты можешь дать мне ответ на этот вопрос. Только от тебя я приму на него ответ. Прошу, помоги мне, — череда тяжёлых вздохов, звук чиркающей зажигалки, выдох дыма. — Ты же знаешь, что мы с тобой не друзья? — звучало холодно и напряжённо, чересчур даже. — Я не стану утешать тебя, говорить то, что ты хочешь услышать, и врать, что всё будет хорошо. Потому что, Чонгук, жизнь не вечный праздник, на котором тебе исполнилось десять лет и вокруг всё такое цветастое, торжественное, счастливое, а тебе несут торт и подарки. Нихуя подобного. Это только в диснеевских сказках и тупорылых романах для домохозяек всё всегда хорошо и никогда ничего не болит, а раны затягиваются от песенок. — Давай без жизненных нравоучений, а? Мне, блять, будто от бати их очень мало было, — я фыркнул и снова приложился к пакету с алкоголем. — Хорошо. Давай честно. Какой там у тебя был вопрос? Тяжело ли было справиться с потерей? Нет, не тяжело, — а вот это уже походило на отчаяние. — Знаешь, почему? А потому что я не справился! Не справился и всё! За столько лет. И осознаю, что вряд ли когда-нибудь это произойдёт. Тогда меня это сломало, и пережить не вышло, увы. Свыкся, может, но не более того. А ты, наверное, рассчитывал на более радужный и крутой ответ? Знаешь, я не могу дать тебе универсальный ответ как справиться с этим, потому что я не нашёл его даже для себя. Но знаешь, вместо того, чтобы страдать и жалеть себя, думать, что помираешь, помни вот о чём: что несмотря на то, что, может быть, так сейчас всё мрачно, у тебя всё ещё остаются те тёплые и светлые дни, которые никто не сможет у тебя отнять. — Но почему так больно, боже? — Потому что чувства настоящие. И потому что ты всё ещё живой. Хуже было бы, если бы не ощущал ничего. И я могу дать тебе только тот совет, который сработал со мной: лучше жить теми приятными моментами, радоваться тому, что тебе вообще довелось пережить все те счастливые минуты и те чувства, что ты хотя бы рискнул и узнал, как это может быть. Потому что лучше жить с мыслью, что ты по-настоящему любил, чем просто существовать и не иметь представления, что это вообще за слово такое далёкое. Даже если для тебя сейчас это конец, ты хоть на секунду пожалел о том, что повстречал этого человека? Можешь не отвечать мне, ответь себе на этот вопрос. И если ты ответил нет, значит всё того стоило. Он того стоил. И когда тебе будет хуёво, как сейчас, просто вспомни, что у тебя всё ещё есть его тепло внутри, и оно будет твоим всегда. Научись жить с этим. Я не справился с потерей. Но ты не я. Ты сильный и всегда им был. — Помечу этот день в календаре красным. Ты впервые за последние несколько лет сказал мне больше трех предложений, два из которых не «отдай, блядь, бутылку» и «ты заебал», — я усмехнулся, но, мне кажется, мне нужны были его слова. Чтобы просто почувствовать, что тепло Тэхёна, тепло улыбки, прикосновений, слов, всё ещё со мной. — Это всё, что ты хотел знать? Исчерпались вопросы? Я тороплюсь, — слышал, как сигарета тушилась и шипела где-то на фоне. — Да. И последнее… — я медлил, ощущая подступающий комок уже совсем других эмоций. КАК Я МОГУ СТОЛЬКО ЧУВСТВОВАТЬ? — Это… Пап, я т… Ты знаешь. — Ты тоже знаешь, — пауза повисла на долю секунды, я снова ощутил наливающуюся пелену перед глазами, туманные слёзы, а затем вернулся пропитанный желчью, недовольный голос, слишком знакомый и привычный. — И не помри там только как рок-звезда, ок? Знаешь, сколько стоит транспортировка тела из Англии в Корею? А затем раздались гудки, снова оставляющие меня наедине с самим собой. Ну вот каким-то таким папаша был всегда. И сейчас, в какой-то момент, я начал доходить до того, почему у нас с ним всё так происходило. Почему ему всегда было сложно не то что воспитывать меня, а даже смотреть иногда. Он всегда говорил, что у меня почти всё от него, характер, внешность, музыкальный вкус, ум, талант к малеванию на холсте, но только вот взгляд и смех… Они от неё. Я его нарывающая рана. Вряд ли он любил меня. Вряд ли когда-то правда полюбит. Как поверить в то, что хоть кто-то будет способен тебя полюбить, когда всю жизнь ты видел только ненависть? Я прикрыл глаза, обдумывая всю свою жизнь, его слова, отпуская всё, заливая в горло последние остатки водки. Надо было брать литр всё же. А потом ощутил, как телефон, который всё ещё был в руке, начал вибрировать. Я с опаской опустил глаза, но слава богам. Хосок. — Хей, здорово, парень! — он звучал как всегда весело и расслаблено. — Ты пропустил историю искусств, но тебя отметили. А ещё я слышал, что ты сломал нос какому-то первокурснику. Какой-то хуй из очевидцев настучал ректору. Что произошло? — Не бери в голову, — мне не хотелось объяснять. Я не готов вот так выложить ему, что я просто психованный и влюблённый по уши. — Где ты сейчас? — он внезапно стал серьёзным и резким. — Не ебу в душе. Где-то в лесах в пригороде блядского Лондона, — а лучше описать и не получится. Я правда понятия не имел насколько далеко уехал и где вообще находился сейчас. Может, меня увезли в другое, мать его, графство, а я даже не догадываюсь. Ну, а в целом, на самом деле, глубоко насрать. — Может я подъеду, заберу тебя, выпьем и поговорим? Я думаю, нужно поговорить. — Как хочешь, — я повесил трубку и, просто скинув ему свою геометку, откинул телефон в сторону. Красная точка в поле, выглядит устрашающе. Я подтянул ноги ближе к груди, накидывая на плечи олимпийку, кутаясь в неё, обхватывая руками колени и утыкаясь в них лицом. Мне так хочется спать. И сдохнуть. Давно мне по-настоящему не хотелось умереть. И увидеть его. Надеюсь, пока Хосок едет, меня тут не сожрут какие-нибудь дикие лисицы или кто водится в этой стране вообще в лесах? Олени? Я просто сжался и начал проваливаться в забытьё. Моё любимое состояние. Мне снился сон: два огонька света вдалеке на узкой тропинке, высокие деревья, закрывающие небо, силуэт, подходящий ко мне, присаживающийся передо мной, невероятное тепло, обдающее всё тело, чья-то рука, скользящая по волосам. А потом — слишком нужный мне голос. — Хо, он тут! — звонко и громко, куда-то в сторону. — Нашёлся, — чуть тише, — нашёлся мой придурок, — совсем тихо, уже около моего уха. Как бы я хотел не просыпаться.